АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Бахыт Кенжеев

Бледнеет Марс, молчит Гомер. Стихотворения


***



Ну и что с того, что дышать отвык,
что чужим останусь в родной стране?
Посмотри, как корчится черновик,
полыхая в чёрном, в ночном огне.


 


То ли буквы – искрами в высоту?
То ли стенам тесно от сонных звёзд?
Ах, не всё-то масленица коту,
настает ему и великий пост,


 


настает расплата за светлый грех –
усмехнись в ответ и смолчать сумей.
Может, в жизни главное – трепет век,
перелёт зрачка, разворот бровей.


 


И за эту плоть, за тепло, за смерть
расплатиться буйною головой,
чтобы много пить, чтобы мало петь,
захлебнувшись радугой кочевой...


 


 
***


Куда как крутое место, приют окрестной
шпаны. На краю стакана щепотка соли,
да всласть громыхает румбой лихой оркестрик
и чем-то ещё из поздних тридцатых, что ли.


 


На старости лет, вероятно, смутишься вряд ли
испариной голых спин или криком скрипки,
но льётся ещё прерывистый свет по капле
из звёзд похудевших,


тонких сквозь воздух зыбкий.


 


И, голову остужая холодной водкой,
вдруг вспомнишь,


что слово дышит своим порядком,
что жизнь остаётся долгой, а смерть – короткой,
как глина бывает длинной, а камень – кратким.


 


 
***


Каждому веку нужен родной язык,
каждому сердцу, дереву и ножу
нужен родной язык чистой слезы –
так я скажу и слово своё сдержу.


 


Так я скажу, и молча, босой, пройду
неплодородной, облачною страной
чтобы вменить в вину своему труду
ставший громоздким камнем язык родной.


 


С улицы инвалид ухом к стеклу приник,
всякому горлу больно, всякий слезится глаз,
если ветшает век, и его родник
пересыхает, не утешая нас.


 


Камни сотрут подошву, молодость отберут,
чтоб из воды поющий тростник возрос,
чтобы под старость мог оправдать свой труд
неутолимым кружевом камнетёс.


 


Что ж – отдирая корку со сжатых губ,
превозмогая ложь и в ушах нарыв,
каждому небу – если уж век не люб –
проговорись, забытое повторив


 


на языке родном, потому что вновь
в каждом живом предутренний сон глубок,
чтобы сливались ненависть и любовь
в узком твоём зрачке в золотой клубок.


 


 


***


Где серебром вплетён в городской разброд
голос замёрзшей флейты, и затяжной
лёд на губах в несладкий полон берёт
месяц за годом – поговори со мной.


 


Пусть под студёным ветром играет весть
труб петербургских тёмным декабрьским днём,
пусть в дневнике сожжённом страниц не счесть,
не переспорить, не пожалеть о нём –


 


сердце в груди гнездится, а речь – извне


к свету стремится птица, огонь – к луне,
заворожённый, тёмный костёр ночной,
вздрогни, откликнись, поговори со мной,


 


пусть золотистый звук в перекличке уст
дымом уходит к пасмурным небесам –
пусть полыхнёт в пустыне невзрачный куст –
и Моисей не верит своим глазам.


 


 


***


Бледнеет Марс, молчит Гомер,


                          лишь слышится окрест:
я не флейтист небесных сфер,


    я ворон здешних мест,


 


ладья в пучине давних вод, лепечущих о том,
что всё, как водится, пройдёт рекою под мостом.


 


А где иные голоса? Кто ныне учит нрав
ступенчатого колеса в обрывках скользких трав,


 


сих выщербленных жерновов,


                                заржавленной оси?
Крутись, скрипи, бывай здоров,


                     пощады не проси –


 


мели о свете за рекой, Емеля, друг-простак,
посыпав пыльною мукой      


свой шутовской колпак...


 

К списку номеров журнала «Северо-Муйские огни» | К содержанию номера