АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Евгения Доброва

ПЯТЬ РАССКАЗОВ О ДЕТСТВЕ


БЛЕДНАЯ ПОГАНКА


Она, конечно, не пустит. Но я все равно поупрашиваю. Хоть нервы помотаю ей своим нытьем.

— Можно, ну ба-а…

— Нет, нельзя.

— На один часик! Пожалуйста!

— Нет, и не проси.

Сашка Лифшиц, одно только имя которого было теперь для меня табу, пригласил в субботу на день рождения. И я очень хотела туда пойти.

— Ба, я ненадолго! Ну почему нельзя?

— По кочану. Сама потом спасибо скажешь.

Бабушка Героида смотрела в упор. Взгляд ледяной, пронзительный. Я видела все прожилки глазных яблок, все красные сосуды на белках. Как же я ненавижу тебя, подумала я. Ярость подкатила тяжелым шаром к диафрагме и стукнула в грудь изнутри. Гнев замедлил время, обострил внимание до предела. Я вдруг увидела все предметы в мельчайших подробностях. Я видела все, всю вселенную, до пятнышка на обоях, до дохлой жирной мухи между оконных рам. «Сама спасибо скажешь»… Спасибо? Да я тебя убью! Когда вырасту.

Я шарахнула дверью так, что с косяка отлетела чешуйка краски. В комнате бросилась ничком на кровать и закрыла лицо руками.

В классе была мода на анкеты — вирус залетел из параллельного шестого «Б». Хозяйка анкеты писала в общей тетради вопросы «твоя любимая песня?», «какие мальчики тебе нравятся?», «кем ты хочешь стать», «твоя мечта?» и так далее, а потом всем по очереди давала ее заполнять. В промежутках между ответами подружек вписывались куплеты из песен, толкования снов, анаграммы, акростихи, пожелания, приклеивались открытки с зайцами и медвежатами художника Зарубина…

Я сидела и заполняла анкету Таньки Капустновой, тщательно вырисовывая перьевой ручкой хвостики букв. Я очень старалась — Танька моя лучшая подруга как никак. Я увлеклась каллиграфией и не замечала, что Героида, подкравшись, словно тать, со спины, стоит и смотрит мне через плечо.

— И сидит и пишет свою галиматью! Лучше бы посуду помыла!

Я вздрогнула. Моя мечта… Моя мечта — чтоб ты сдохла, мрачно подумала я.

— Сейчас помою, — сказала я и поплелась на кухню.

Вот если бы Героиды не существовало! Эта сладкая мысль вдруг овладела сознанием. Бабушка была злом моей жизни. Неизбежным, как дождь или снег, как смена времен года. Мы не выбираем бабушек. С этим можно только смириться.

А если не смириться? Вот если бы ее не было! Никто не указывал бы, с кем дружить. Я могла бы встречаться с Сашкой и гулять хоть допоздна.

Не пришлось бы каждый день утюжить школьную форму. Мыть тарелки с обратной стороны. Делать по утрам зарядку. Спать с открытой форточкой. Носить панталоны.

Никто больше не называл бы меня «сударыня» — терпеть не могу это слово. Никто не кхекал бы ночью за стенкой. В квартире наконец-то перестало бы вонять гнилыми зубами. Я спокойно красила бы ресницы. Завела бы хомячка или крысу. Сколько влезет, смотрела бы телевизор. А главное, меня бы никто не кон-тро-ли-ро-вал!

Так нет, приставили цербера. Мать Тереза! Сильвестр в юбке! И вообще, это не ее дом! Приехала со своей Украины и командует, Шарик-в-гостях-у-Барбоса.

Скорей бы она убралась восвояси, эта чертова бабка!

Но что-то она не спешит нас покидать. Совсем даже не собирается. Живет уже девятый месяц, и сколько еще пробудет, неизвестно. Папа, видите ли, ее подкармливает. Продуктов ей там, у себя, не хватает. Да я тебя так сейчас подкормлю! Так подкормлю!

В моей голове вспух и вознесся атомный гриб. Имя ему было — бледная поганка. Я помнила то место, где мы обнаружили ее с Сашкой Лифшицем во время позавчерашнего похода в лес. На Лисьих горках, во мху, под старой поваленной сосной…

Героида очень любила жареные грибы. В холодильнике как раз стояло только что собранное лукошко опят. Завтра она приготовит их — сначала отварит, а потом кинет на сковородку и обжарит с луком в сметане. Потом съест. И умрет. Потому что я подложу ей подарочек. Бледную поганку. Угощу ее, как тайная полиция — старца Распутина.

Я все продумала. Завтра пятница, родители будут на работе, а Героида дома. После школы я сбегаю в лес за поганкой. Но сперва попрошу Таньку Капустнову, чтобы она позвонила мне ровно в четыре. Раздастся звонок. А там как будто это Героиду. Я ее позову. Как минимум полминуты она будет алокать в пустоту. А потом Танька нажмет отбой. За это время блюдо будет приправлено мелко-мелко искрошенной поганкой. Пожалуй, хватит одной шляпки — а то вдруг ножка жесткая и будет заметно.

Таньке скажу, что хочу разыграть бабушку. Якобы после родительского собрания в нее влюбился наш старикашка завхоз и теперь звонит и дышит в трубку, во маразматик старый!

Героида вернется на кухню, выложит грибы со сковородки на блюдо и позовет меня обедать. Я в это время буду сидеть, запершись в туалете, и громко хрюкать водой из клизмы, изображая расстройство желудка. После чего пошуршу бумажкой, смою несуществующий понос, пошумлю водой из крана, выйду и объявлю Героиде:

— Что-то меня прихватило… Ба, я попозже поем. Пойду полежу.

И она сядет за стол одна. И это будет последняя ее трапеза. Я вызову, конечно, ей «скорую», отчего ж не вызвать. Когда станет совсем плохо. Врачи приедут самое раннее через час, из райцентра в наш поселок быстрее никогда не добирались, проверено электроникой. И все получится. Если я смогу найти поганку.

Я долго думала о том, что будет со мной, когда она умрет по-настоящему. Как я себя буду чувствовать? Станет ли меня мучить совесть? Я думала две ночи напролет, и все-таки решила ее убить. По правде. Но сделать это так, чтобы никто меня не заподозрил.

Я взвешивала все за и против. Огорчение папы. Облегчение мамы. Похоронные расходы. Она будет «груз 200». Я знала, что это такое. Мама говорит, летать самолетом накладно. Это значит, мне не купят новые коньки. Папа обещал к зиме. Ну и бог с ними. Бог с ними, с коньками.

И вот день настал. Я волновалась, но не сильно. После уроков, не заходя домой, я с ранцем за плечами и мешком со сменкой в руке отправилась на Лисьи горки за поганкой. Я дошла по просеке до лесного озерца и взяла левее, ориентируясь на молодые березки. Вот и вывороченная сосна. Наклонилась, раздвинула траву… где же? Неужели ошиблась? Нет, все-таки здесь. Наверное, ближе к корням.

Вот она, беленькая! Я боялась, что не найду ее, но она сидела ровно на том же месте, даже еще подросла. Чтобы не прикасаться к поганке, я обернула ножку чайной фольгой из-под «Байхового №2» и потянула. Послышался легкий чпок, и грибок оказался у меня в руке. Я положила его в пакетик, предварительно проверенный на отсутствие дырок путем надувания, крепко-накрепко завязала и сунула в карман. Откинула волосы со лба и вытерла вспотевшие ладони. Уф! Все-таки мандраж у меня был.

Около дома я встретила Таньку Капустнову, она шла с факультатива по математике.

— Звонить? — спросила Танька. — Как договаривались?

— Ага, — ответила я. — Ровно в четыре.

Героида соблюдала режим, и у меня все шло как по маслу.

В 14:00 она налила в кастрюлю воды и поставила ее на огонь. Пока вода закипала, Героида почистила грибы и бросила их в кипяток.

Теперь она убавит газ и полежит с газеткой полтора часа. За это время сделаю на завтра математику и, если получится, упражнение по английскому.

В 15:30 Героида вернулась на кухню, сняла кастрюлю с плиты и откинула грибы на дуршлаг. Поставила разогреваться сковородку. Плеснула туда подсолнечного масла и, вывалив содержимое дуршлага, бухнула сверху три ложки сметаны. Посолила. Перемешала. Накрыла крышкой.

Я наблюдала ее действия, сидя за кухонным столом над раскрытым учебником «инглиша». От волнения я качала под столом ногой и задевала об стену.

— Не ботай! — сказала бабушка. — Посидеть нормально не можешь?

По радио началась передача «Сатира и юмор» — актеры читали постановку «Золотого теленка». Героида вытерла руки о фартук. Прибавила звук. Засучила рукава и принялась мыть дуршлаг и кастрюлю.

Танька не подвела — ровно в 16:00 раздался звонок. Я сняла трубку, спросила Капустнову: «Вам кого?» — и, выждав секунд пять, крикнула: «Баба, тебя!»

Героида устремилась к телефону, а я на кухню. Раз! — и поганка отправляется на сковороду. Два-с! — и поджарка тщательно перемешивается.

Получилось!

Из кухни я проскользнула в туалет и в изнеможении плюхнулась на крышку унитаза. Похоже, сейчас и впрямь случится то, что я собралась имитировать. Внутри похолодело. Я чувствовала себя так, словно из меня выкачали воздух. Словно осталась одна оболочка, без хребта, без каркаса, и она рассыплется прахом через секунду. Мама мия, неужели это конец! — думала я, цыкая водой из бабушкиной литровой клизмы в унитаз. Ш-шух! — спустила воду. С мочалкой и дустовым мылом вымыла руки. Вернулась на кухню, села на свою табуретку.

— Ты что такая бледная? — взглянув на меня, спросила Героида.

— Пронесло. И голова болит, — буркнула я.

— Может, в школе отравилась?

— Наверное…

— Иди полежи пока. Сейчас чаю принесу. С лимоном. Если отравление, надо много пить, литра три, не меньше.

— Оставь мою порцию, я вечером съем, — сказала я на случай, чтобы грибы не достались кому-то еще, вдруг гости придут.

Походкой умирающего лебедя я ушла к себе в комнату, разобрала постель и легла. Через стену было слышно, как Героида хлопочет на кухне — наливает в чайник воды и ставит его на плиту. Через пять минут он засвистел. Еще через две Героида принесла на подносе граненый стакан в мельхиоровом подстаканнике, сахарницу и кружочки лимона на блюдце.

Я отхлебнула. Мне и вправду было нехорошо.

— Как выпьешь, зови, еще принесу, — сказала Героида и ушла обратно на кухню.

Я сделала еще глоток. Пить совершенно не хотелось. Я грела руки о стекло и разглядывала глухаря на подстаканнике. Радиопьеса закончилась, теперь в квартире было тихо. Я лежала на боку и прислушивалась. С кухни доносились шорохи. Вот Героида передвигает чашки на столе. Вот она села на табуретку. Сложила газету. Наконец послышался легкий стук ножа и вилки о фарфор. Ест! Она ест!!! Скоро все кончится.

Героида съела грибы, помыла за собой тарелку и заглянула в мою комнату.

— Ну как ты?

— Вроде получше…

Она была совершенно нормальная. Наверное, еще не подействовало. И — она ничего не заметила. Это хорошо. Я взяла с тумбочки журнал «Костер» и попыталась вчитаться в повесть про девочку и собаку «Заходи, Чанга, в гости!». Но строчки плясали перед глазами, текст совершенно не шел. Я отложила журнал. Ожидание становилось мучительным. Попробовала склонять в уме английские глаголы, но постоянно сбивалась и начинала заново. На букве «F» — fall, fell, fallen — я почувствовала, что у меня слипаются глаза, что сейчас просто не выдержу всего этого — и отключусь, засну. «И засну…» — повторила я про себя и обрадовалась: а это мысль! Усну и проснусь, когда все уже кончится. И не придется вызывать «скорую помощь», потому что я сплю, — я же ничего не знаю!

А мама с папой? — вдруг встрепенулась я, но тут же успокоилась: даже если предположить, что они придут раньше, чем я проснусь, и будут голодные до полусмерти, ну кто сядет лопать грибы в сметане, когда в доме труп?

Я облегченно вздохнула и поплыла в сон. Он обволакивал облаком, мягким и тугим, как вата. В нем было спокойно, тепло, пусто и звонко.

Выплывая из дремы, я услышала голоса. Один принадлежал Героиде. Один маме. И один был чужой, мужской. «Милиционер!!» — в ужасе подумала я и приоткрыла глаза. Электронный будильник на столе показывал 23:48. У изголовья кровати сидел врач и считал мой пульс. Рядом стояли мама и Героида.

— У нее днем был понос, а потом температура поднялась. Последний раз час назад мерили — тридцать девять и девять. Я дала чай с лимоном, она сразу уснула и все это время спала.

— Почему?! — воскликнула я вслух и окончательно проснулась.

— Выпей морсика, — сказала мама, — сейчас тебе укольчик сделают, и станет легче.

Я ошалело таращилась на Героиду. Я не верила своим глазам. Как это так? Она же должна у-ме-реть! А вместо этого поправляет мне подушки и протягивает стакан смородинового морса.

И я его беру. Я принимаю стакан у нее из рук.

Потом я долго болела и долго думала над этой историей. Почему Героида не отправилась на тот свет, так и осталось загадкой. Единственное объяснение, которое я смогла найти, — вместо поганки на том же самом месте успела вырасти обычная съедобная сыроежка.

Наверное, так оно и было.

Да, забыла сказать — несколько раз Сашка меня навещал. Ему разрешили. Нам разрешили, если точнее. Он объяснял пройденный материал и приносил букеты из кленовых листьев. Самый крупный, пламенно-рыжий, я храню до сих пор.



И это все неправда...

В раннем детстве я плохо отличала живое от неживого — до тех пор, пока не произошла история с Хрюшей. В тот вечер была особенно интересная передача, показали мультик про попугая Рому, а в самом конце, на прощание, Хрюша сказал: «Дорогие мальчики и девочки! Присылайте нам свои рисунки. Мы с тетей Таней читаем все ваши письма. Да, тетя Таня?» — «Да, присылайте, ребята, — подтвердила она. — С нетерпением ждем от вас веселые картинки».

Я очень любила Хрюшу. Я попросила у мамы чистые перфокарты и села рисовать. Я нарисовала его самого, и Степашку, и Филю, и тетю Таню. Бордовым карандашом. Сверху я написала слова. Хрюша. Мама. ЭСССР.

Маме понравилось.

— Завтра пойдем в магазин и по пути отошлем, — сказала она.

Почтовый ящик был в двух минутах ходьбы от дома, между колодцем и продовольственным магазином. Мама подсадила меня, чтобы я кинула письмо в щель, но толстый конверт никак не пролезал, и тогда она сказала: дай, я, — и сама пропихнула послание в ящик.

Все лето я ждала ответа, а он не приходил.

— А когда Хрюша пришлет мне письмо? — спрашивала я маму.

— Скоро уже пришлет, потерпи.

Из детского сада мама забирала меня на велосипеде. Я залезала на багажник, обмотанный старым войлоком, хваталась за мамины бока, и по обочине шоссе мы ехали три километра до дома. Больше ни за кем из нашей группы на велике не приезжали, и мне все завидовали.

— А меня, меня прокатите! — завидев маму в воротах, кричали дети, и она, если было время, сажала всех по очереди на багажник и делала круг по детской площадке.

В тот день мама привела меня раньше всех, наспех раздела и убежала. Я зашла в игровую, достала со стеллажа коробку с игрушками и вытащила за хобот слона Борю. Вслед за ним на пол вывалилась обезьянка Чита.

— Вставай, лежебока! А то без завтрака останешься. Мне через пятнадцать минут на работу.

— Встаю, встаю, — пропищала Чита.

— На завтрак у нас… бананы. С яичницей. Нет, с пшенной кашей.

— Не хочу я кашу, сама такое ешь.

— Не спорь со старшими! Не будешь слушаться, сдам на пятидневку!

— Не обижай Читу, — вступился слон Боря, — обезьяны пшенку не едят. Дай лучше побольше бананов. А мне… а мне…

Я задумалась, что больше всего любят слоны, но тут к нам подошел Колян Елисеев.

— А мой папа мотоцикл купил! — с ходу деловито сообщил он. — Сегодня приедет за мной, вот увидишь.

Слоны моментально вылетели у меня из головы. Это был серьезный удар по авторитету, но так просто сдавать позиции я не собиралась. Я подумала и придумала вот что:

— А мой папа машину скоро купит. «Москвич».

— А у моего дедушки — заграничная! В гараже. «Виллис» называется. Военная.

Это была правда, папа один раз ходил помогать чинить елисеевский «виллис».

— А мне зато Хрюша письмо пришлет! Из передачи! — выложила я последний козырь.

— Кто, Хрюша? — засмеялся Колян. — Ничего он тебе не пришлет. Он невзаправдашний.

— Взаправдашний.

— Не веришь — спроси у мамы.

…Вечером, когда мама привезла меня домой, у нас состоялось объяснение.

— Мамочка! Ты говорила, что Хрюша живой! Мы же письмо посылали! Я рисовала, а ты в почтовый ящик бросала! Почему ты сразу не сказала, что это неправда!!

— Там же актеры. Твое письмо получила актриса.

— Но я писала Хрюше! Я думала, он настоящий!!

— Ты правда решила, что в телевизор живую свинью с собакой посадили? Глупенькая, это же куклы!

— И Хрюша?!

— И Хрюша кукла.

— Живая?

— Куклы это игрушки, они неживые. Люди — живые.

— Но он разговаривает!

— Потому что это передача. Там дяди и тети сидят под столом и говорят за него. И за Степашку, и за Филю.

— Почему?! Почему ты сказала тогда, что он живой, а теперь говоришь, что кукла?!

Весь мир перевернулся. Откуда было мне знать, как устроен телевизор и что свиньи не разговаривают.

Когда я на секунду прекратила рев, чтобы вздохнуть, я услышала, как папа на кухне моет посуду и тихонько напевает под нос:

Там под столом

Сидит актер,

И это все неправда.

Тирлим-бом-бом,

Тирлим-бом-бом,

И это все неправда…

Меня захлестнуло отчаяние, такое горькое, что я даже перестала реветь. Я слушала громыхание кастрюль и веселый мотивчик — папин голос уже перешел в свист, к которому добавилось ритмичное притопывание.

Тут со мной случилось что-то вроде обморока, и очнулась я только тогда, когда о зубы стукнулась ложка с валерьянкой.

— Ну все, все. Хватит переживать. Успокойся. Хочешь, мозаику сложим? Или порисуем вместе. Через двадцать минут уже Хрюшу твоего покажут…

— Не хочу-у-у!..

В тот вечер я впервые не стала смотреть «Спокойной ночи, малыши», а на следующий день в саду случилось ужасное: со мной перестали разговаривать игрушки. Они онемели. Теперь я могла только сама говорить за них, как тот актер под столом, — они мне уже не отвечали.



Софья Перовская

Всякий раз, когда мама обижала меня, я ставила на обоях крестик: обида — крестик; еще обида — еще крестик. Квартира была съемная, чужая, но я не понимала таких вещей: обида распирала изнутри, как воздушный шар, и, чтобы не лопнуть от злости, я концентрировала ее почти до точки, до маленькой черной метки — и предавала бумаге. То есть обоям.

Мама обнаружила граффити, когда они уже растянулись на полстены. Недолго думая, она дала мне затрещину. Отревевшись, я подошла к стене и незаметно поставила еще один крестик.

На следующий день мама принесла с работы чертежный ластик, мягкий с одной стороны и жесткий с другой, и попыталась оттереть стену, но с обоев начала облезать краска. Мама, увидев, что стало только хуже, обругала меня неблагодарной скотиной и бросила это занятие.

— Чтоб этого больше не повторялось! Будешь серьезно наказана. Еще раз увижу, выпорю, не посмотрю, что родная дочь!

Плюс два крестика. За скотину и за выпорю. Я была непреклонна.

Родители ничего не могли со мной поделать. Уговоры не действовали. Угрозы тем более. Как только я получала тычок за новые сантиметры настенной росписи, я тихо отсиживалась в своем углу и шла ставить причитающуюся черную метку. Борьба продолжалась довольно долго. Моя линия Маннергейма обогнула комнату по периметру и уперлась в дверной косяк. Я начала второй уровень. Теперь я ставила крестики уже не черным, а фиолетовым карандашом. Это не значило ничего, просто я так решила.

Фиолетовые крестики окончательно допекли маму.

— Засранка! У меня нет денег на новые обои! — Она в сердцах схватила со стола портфель и огрела меня пониже спины. Замок оказался не застегнут, и на пол посыпались тетрадки, раскатились карандаши.

Мама взглянула на развалившийся пенал, и я поняла, что она сейчас скажет.

— С сегодняшнего дня ручки и карандаши по выдаче. В школу и на два часа, пока уроки делаешь.

Так мой любимый заграничный пенал, зависть всего первого «А», отправился в секретер под замок. Это стоило о-очень большого крестика. Или трех маленьких.

Я уже знала, чем их поставить. Я расчесала ссадину на коленке и нарисовала пальцем две перекрещивающиеся багровые линии. Получилось красиво. Очень даже красиво, прямо ух как здорово.

С этого дня я стала раздирать болячки и чертила крестики кровью. Я рисовала сразу два икса: по делу, и за вскрытую ранку. Это было не местью, но летописью, хроникой, конспектом того билета, по которому я когда-нибудь подробно отвечу — повзрослев или просто набравшись сил.

И тут мама испугалась.

— Ты уже большая. Неужели ты не понимаешь, что хорошие дети так не поступают?

— Хорошие мамы тоже, — возразила я.

— Что «тоже»? Что? — взорвалась мама и повела меня к психиатру.

Мы приехали в новый район под названием Автогенный. Долго шли мимо заводских заборов, вдоль выпростанных из земли байпасов. Была ранняя весна, в проталинах проклюнулись ярко-желтые хохолки мать-и-мачехи. Я нагнулась, сорвала самый большой — насколько вообще эти ростки можно было назвать большими — и так и заявилась с ним в поликлинику.

Дождавшись очереди, мы вошли в кабинет. На полу лежал мягкий зеленый ковер, с подоконника на посетителей взирали Крокодил Гена с Чебурашкой, Три Поросенка, Кот Леопольд и Карлсон. В углу за столом сидел дядька в голубом халате и что-то писал.

Честно говоря, врачей я побаивалась. Но у психиатра были такие здоровские игрушки! Это внушало доверие. Да и халат не белый. Может, он и не совсем врач? Я рассмотрела его повнимательнее. С бородой и в больших квадратных очках, дядька напоминал доброго Космонавта из мультфильма «Тайна третьей планеты», а этот мультик я любила. Короче, психиатр мне понравился.

— Заходите, присаживайтесь. Первый раз? Как фамилия?

Мама назвала.

— Головных болей, обмороков нет?

— Нет.

— Тэк-с. Посмотрим.

Дядька осмотрел меня, постукал по коленкам молоточком.

— Нормально. А теперь встань ровно, закрой глаза и вытяни руки вперед. Цветочек пока положи.

— Давай подержу, — сказала мама.

Но я, помедлив, подошла к врачу и вручила первоцвет ему.

— Это мне? Спасибо! Давай-ка все-таки мы закроем глаза и вытянем руки вперед. Ладонями вниз. Тэк-с. А теперь достань правой рукой до кончика носа. Молодец. Можешь открыть глаза. Ты поиграй пока, а мы тут с мамой поговорим. — Дядька повернулся к окну. — Кого тебе дать? Карлсона?

— Крокодила Гену, — попросила я.

Он бережно взял с подоконника игрушку и протянул ее мне. Крокодил был новенький, будто только что из магазина. Я понюхала хвост — вкусно пахло свежей пластмассой.

— Что у вас стряслось?

Мама рассказывала нашу историю и утирала глаза платочком. Утром я видела, как она рьяно наглаживает, прямо-таки надраивает его утюгом. Врач что-то писал в тонюсенькую тетрадочку.

— Вот, посмотрите, — и мама показала ему мои расчесы. — Уже думала ей пяльцы с мулине купить, пусть вышивает свои крестики. Насчет иголок боюсь… У нас один мальчик в классе проглотил иголку…

— Не люблю я эти нитки, — вставила я.

Врач задумчиво покрутил в пальцах цветок. Потом отложил его в сторону и снял с подставки перьевую ручку.

— Тэк-с, это все детали. А на что именно она обижается?

— Она читать мне на ночь не дает, свет выключает, — вновь подала голос я. Впрочем, это было меньшее из зол, так как я уже давно приспособилась читать с фонариком под одеялом.

— Помолчи, тебя никто не спрашивает, — цыкнула мама.

— Тэк-с. А еще?

— За плохие отметки ругаем.

— По какому предмету? — оживился психиатр.

— По чистописанию. Ручку не так держит. Буквы все в раскоряку.

— «Не так» это как?

Мама взяла со стола карандаш и показала врачу:

— Ручка должна смотреть в плечо. А она ее держит в обратную сторону. Три единицы уже принесла.

— За почерк не ругать, — сказал врач. — Сейчас вам охранную грамоту выпишу на то, куда ручка может смотреть. Держите. Отдадите учительнице. — Он подышал на штамп и приземлил его на заключение. — Дальше.

— Старшим грубит.

— Это манера поведения. Вы мне случаи рассказывайте, пожалуйста.

— Вчера пришла вся по уши в мазуте.

— Я в лужу с велика упала. Там камень был на дороге.

— Ясно. Еще.

— Она не купила собаку, — заверещала я. — Обещала и не купила.

— Мы живем на съемной квартире. Только собаки еще не хватало! — начала оправдываться мама.

— Но ты обещала!

— Ты прекрасно понимаешь, что мы не можем сейчас заводить собаку. Папа тоже хочет спаниеля, и тоже терпит. Вот переедем на новую квартиру и возьмем у тети Гали щенка.

— Никогда не обещайте детям того, чего, возможно, не сделаете в ближайшее время, — сказал дядька. — То, что для нас «не успеешь оглянуться», для них целая вечность. Вспомните себя в детстве. Неужели не помните?

— Да помню я… — отозвалась мама.

Мы разговаривали еще долго. Целый час, а может быть, и все два.

— Не вижу патологий, — заключил наконец психиатр. — Рефлексы в порядке, а аутоагрессия реактивная. Сегодня же купите ей цветных карандашей.

— Да есть карандаши, мы просто прячем.

— Что спрятали, про то забудьте, пусть там и лежат. А ей, пожалуйста, купите новых. Хороших. Да. Это очень важно. И по возможности отправьте ребенка на десять дней развеяться — к бабушке, в санаторий, на турбазу… Сейчас я вам освобождение в школу выпишу. Вот, возьмите. Если что, зайдете ко мне через месяц.

— Спасибо.

— Чуть не забыл. Марь Иванна! — крикнул врач в сторону смежной комнатушки. — Мне тут цветы подарили. Найдется у нас что-нибудь под вазу?

Тут он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вы не могли бы на минутку выйти? — попросил он маму, а когда она скрылась за дверью, наклонился ко мне и тихо сказал:

— Хорош мамку пугать. Поняла? А то крестиком вышивать придется. Ну, беги, Софья Перовская.

На обратном пути, когда мы шли мимо байпасов, я подбежала к проталине и сорвала еще одну мать-и-мачеху. Смешно отставив руку в сторону, мама обходила по кромке весеннюю грязь. Я догнала ее, вложила в ладонь стебелек.

— Ты прости меня за собаку, — сказала она.



ИЗ ПРЯЖИ КОШМАРОВ, ИЗ ЛОСКУТОВ ГРЁЗ


Деньги нужны для того, чтобы их тратить, — это я знаю с детства. В деревне дядья научили меня пантомиме: дедушка денежки заколачивает (тук-тук кулаком о ладошку, как молотком), а бабушка — ф-фуй! (легкое дуновение, словно на одуванчик) — тратит!

Как-как?

Смотри еще раз: заколачивает… тратит… Поняла?

Я показала при первых же гостях, встав на стул, как артистка на сцене. Дедушка рассмеялся, чем подтвердил верность такого подхода.

Что ж, будем тратить. На заработанные в колхозе деньги я решила купить летний костюм. В гороховском сельпо были такие: длинная юбка и блузка без рукавов, ярко-красного цвета. Тонкий хлопок; может быть, даже батист.

Я стояла в примерочной, смотрела на себя в зеркало и думала: чего-то не хватает. «Гольфы нужны!» — сообразила наконец. Отправилась изучать прилавки. Как по заказу, в магазине оказалась пара моего размера и цвета — киноварь, фламенко, красный мак. Ура!

Продавщица сверила чек и стала заворачивать покупки.

— Не надо. Срежьте, пожалуйста, ярлыки. Я прямо в этом пойду.

Мне не терпелось надеть костюм немедленно. Пройтись в обновке по райцентру, зайти в книжный, в «Подарки»… начать новую жизнь…

И я зашагала по улицам, совершенно счастливая.

Но эйфория продлилась недолго. Я уже вернулась из Гороховки и шла по лесной дорожке с автобусной остановки. Навстречу стремительной походкой летел человек. Ой, это же папа. Торопится с обеда в институт. Окинул меня взглядом:

— Ты прямо как палач.

И дальше пошел. А я остановилась как вкопанная.

Я вспомнила, как мы проходили по литературе «Песню про купца Калашникова». Казетта Борисовна задала выучить наизусть отрывок про казнь:



Во рубахе красной с яркой запонкой,

С большим топором навостренныим,

Руки голые потираючи,

Палач весело похаживает…



Я любила читать стихи с выражением, и это все знали. Вызванная к доске, я стояла и упоенно горланила Лермонтова, вдруг умолкая посреди строки и выдерживая драматические паузы.

— Садись. Умница, пять. Давай дневник.

Эта сцена молниеносно промелькнула в голове. Я почувствовала, как нелепо выгляжу. Особенно стыдно почему-то стало за красные гольфы. Я свернула с дорожки, спряталась в зарослях ельника, разулась, быстро скатала их с ног и сунула в карман. А потом, не выходя на тропинку, напролом через лес побежала домой.

Сколько тревог моего детства связано с одеждой! Она могла быть связана из пряжи кошмаров, сшита из лоскутов грез, справлена из вериг стыда и отчаяния… Она могла быть и врагом, и союзником, и призом, и наказанием…

О, кусачие шерстяные рейтузы, вязанные в тройную, бледно-розовую, салатовую и сизую нитку! Цвета эти, прекрасные сами по себе, смешиваясь в лицевых и изнаночных петлях, дают ни с чем не сравнимый оттенок того, что внутри меня. Рейтузы увенчаны валенками, валенки подкованы черными лаковыми копытцами — сегодня сыро. Изнанка у них малиновая и нежная на ощупь. Я почти Серебряное Копытце. Я заберусь на горку и топну, и посыплются самоцветы. Инна Ильинична говорит, я фантазерка. Я рассказываю Коляну Елисееву, что за зеркальной гладью замерзшей лужи живет волшебник. Видишь эту точку? Нет, вон ту, черную. Это он и есть. Просто он заколдован, заморожен во льду. Он превратился в пятнышко, но если захочет, он выйдет. Веришь?

Верю, тихо говорит Колян.

А вот еще один.

Двенадцать детей с копытцами стоят плотным кольцом и считают в ледяной корке черные точки, пока Борька Тунцов не догадывается, что волшебников можно выковыривать, как изюм из сухарей. Нужна острая палочка. Палочки водятся под деревом. Но сейчас под деревом сугробы. Тогда можно пальцем. Наташка, подержи варежки. И мои, я тоже хочу спасать волшебника. И я хочу.

Что вы делаете!

Инна Ильинична, мы спасаем волшебников.

Каких волшебников?!

Они живут во льду.

А ну быстро варежки надели! Где твоя вторая варежка? Хватит мусор из лужи выковыривать. Ты что, не видишь, это шелуха от семечек.

Она говорит, это волшебник.

Руки ледяные! Всё, четвертая группа, прогулка окончена. Строимся. Где твоя пара? Да надень ты варежку наконец!

В раздевалке я смотрю на свои ноги. Я смотрю на свои ноги и думаю: это я. Валенки слезают с трудом — пальцы почти не слушаются. Рейтузы похожи на то, что есть внутри меня.

Внутри меня есть рвота. Я с удивлением обнаружила это в больнице — грипп с осложнением на бронхи — после завтрака холодной манной кашей с комками. Сама будешь стирать! — говорит нянечка. Вот тебе мыло, вон раковина.

Боже, это так увлекательно — стирать! Я стираю первый раз в жизни. Самозабвенно, тщательно намыливаю коричневые колготки. В воде они кажутся почти черными. Вода в кране холодная. Тру одну колготину о другую. Долго полощу под струей. Мне завидует Верка из первой палаты. Я уже забыла о том, что внутри меня есть нечто отделимое. Еще кое-что, кроме какашек. Какашки — это, в общем, даже не я. Они появляются в горшке как бы сами собой. Я этого не вижу. Они — где-то сзади. А рвота — она спереди. Тут уже никакого сомнения, что это я.

Рейтузы колются просто немилосердно — хочется расчесывать ноги до пунцовых полос. В пряжу вплетена нитка верблюжьей шерсти, мама добавила ее для тепла. Польза должна преобладать над комфортом. Зато практично. Зато немарко. Зато не промокнешь. Мамино любимое слово в вопросах одежды — зато.

Ну и пускай — зато. Зато у меня есть три вещи, которые я люблю. Белая кроличья шубка, кроссовки и голубое платье с черными кружевами.

Это не так уж и мало, у нас в семье одежда вообще дефицит. А так иногда хочется блеснуть. Вон Танька Капустнова — постоянно появляется в чем-то новом. У нее есть сапоги на молнии — как у взрослой! Сбоку подошвы в кружочке написано: «Заря». И у Безручкиной такие есть, а больше ни у кого. Второй год прошу на день рождения эти сапоги — а в результате здоровенная, с меня ростом, неудобная рыжая кукла (бабушка, чем ты думала!) и конструктор «Юный строитель» из деревянных брусочков. Волшебник, преврати конструктор в сапоги «Заря»!

Реветь или нет? Родители едут в отпуск в Болгарию.

— Веди себя хорошо. Мы привезем тебе кроссовки.

— А сапоги на молнии там есть?

— Не знаю, — говорит мама. — Это в Москве, в Детском мире надо смотреть…

Целый месяц я буду под присмотром бабушки. Не взяли меня в Золотые Пески, дома оставили. Надо, наверное, все-таки немного пореветь.

— Если сейчас же не прекратишь, я ухожу спать к тете Наде.

Бабушка встает с постели, сует ноги в тапки, накидывает поверх ночнушки халат. Пожалуй, не стоило. Подождем кроссовки.

Удивленная, как молниеносно подействовала угроза, бабушка с минуту стоит у двери, потом снимает халат, вешает на крючок, заходит на кухню, возвращается с рюмочкой в руке и вливает мне в рот горький пустырник. После этого снова ложится. Скрипят пружины. За окном лает собака. У соседей тарахтит стиральная машинка. Наконец все затихает.

Через месяц я прихожу в сад в новеньких белых кроссовках.

Вся группа любуется, какие у меня

замечательные,

восхитительные

ослепительные

заграничные

кра-сот-ки.

Это триумф. Я королева. Сейчас я лопну от счастья.

Еще у меня есть шубка. В деревне многие разводят кроликов; завел и папа. Во дворе, прямо под открытым небом, у нас настоящий крольчатник — клетки из деревянных бочек. В передней стенке — сетчатая дверка, прицеплены поилки, дно устлано опилками. Клетки стоят на брусьях, высоко над землей, и оттого кажутся немного сказочными — на курьих ножках.

— Давай, покорми.

Папа отрывает меня от земли, подносит к бочкам.

Зверьки сидят нахохленные, с прижатыми ушами, — холодно. Жуют сено. Пушистые, белые. Есть и крольчата.

Я просовываю сквозь решетку морковку — мама специально дала, даже помыла. Папа крепко держит меня за подмышки. Я болтаю в воздухе ногами и смотрю, как крольчиха, смешно шевеля щечками, с хрустом грызет подношение.

На мне кроличья шубка, но я никак не соотношу ее с нашими белыми великанами. Шубка — это шубка, кролики — это кролики.

Еще у меня есть кроличья шапочка, но она мне не нравится: завязка врезается в шею, сильно давит подбородок.

А в шубке тепло и удобно.

А платье! Мое прекрасное голубое платье с черными кружевами! Надо сказать, почти все для меня мама на самом деле устраивала для себя. Когда ситуация требовала подарка (день рождения, например), она заранее шла в Детский мир, выбирала понравившегося медведя или кота и прятала его на полках, заваливая другими игрушками, чтобы никто не купил, — а назавтра приходила со мной и, порывшись, извлекала на свет.

— Ты посмотри, какой красивый! Палевый! Один был такого цвета. Нравится?

На меня глядел уродливый плюшевый зверь.

— Это не кот…

— Как же не кот, видишь, у него усы.

Но, может быть, это — действительное красиво? Может, это и есть красота, раз мама так говорит?

Она ведет меня за руку к кассе. Я в растерянности. Я чувствую себя обманутой, но нельзя же реветь, когда тебе дарят подарок.

Нет, все-таки он уродливый. Просто она зачем-то хочет его себе.

Но однажды мама сотворила чудо мне. «Какое ты хочешь, чтобы я сшила платье?» — спросила она. Наверное, надо было к новогоднему утреннику, а может, и просто так. Я не думала и секунды. Голубое с черными кружевами, какое же еще!

И… она сшила, как я сказала. Все по-честному. Лазоревый атлас в мельчайший цветочек, юбка солнце-клеш, на подоле и лифе оборки — пышные черные рюши.

Не знаю, что за творческий вихрь на нее налетел, но получилось здорово. А я познала нечто важное в тот день: чудеса случаются иногда, просто их нужно дождаться. Ради этого мы, наверное, и живем.

Вот за это я ей по-настоящему благодарна.



УКРАIНСКИЙ ХЛIБ


Под утро мне приснился хлеб из детства. В возрасте лет пяти я стояла на маленькой, тесной кухоньке с крашенными зеленой заборной краской стенами и грызла свежую корочку от буханки серого хлеба. Доисторическая чугунная плита, узкий стол, одна ножка короче, под нее подложена дощечка, на стене выгоревшая репродукция — «Прекрасная шоколадница» Лиотара. Полки с солениями, связки красного лука, веник лаврушки. Значит, я у бабушки. В квартире никого, только попугай без конца говорит: «Гер-рроида! Гер-рроида!» А я стою и ем, и очень вкусно.

Что-то за всем этим было, что-то большее, чем детская память. Наверное, скоро она умрет, подумала я и встала открыть форточку.

Но она не умерла. Она позвонила, в тот же день. И сказала, что плохо себя чувствует. И чтобы мы все собирались и приезжали. Потому что у нее к тому же скоро день рождения. Может быть, вообще последний.

И мы поехали.

Уже из прихожей понятно: в квартире дым коромыслом, полно гостей, суета, сутолока. Как давно я здесь не была. Мебель — на прежних местах, те же гардины, только тещин язык из ростка стал мне по плечо. Героида, лежа в постели, дает указания. Тети Надя и Наташа, обе красные, как свекла, режут, чистят, жарят, парят, пекут — в кухне чад, не спасает даже вентилятор. Дядья, давно не видевшие друг друга, бегают за пивом в гастроном — и подолгу стоят с бутылками на лестничной площадке.

С Западной Украины привезли мою двоюродную сестру, она старше ровно на год. Мы ссоримся, из-за всего, ежечасно. Мамы жалуются папам на переходный возраст, папы обещают взять ремень. Мы расходимся на время по углам, а потом сцепляемся с новой силой. Обычно сестра срывается первая. «Б…дь, курва, проститутка!» — кричит она, мешая польские и русские слова. «Проститутка» в этом ряду звучит смешно.

— Заткнись, панночка-помэрла.

Мы стоим на балконе. Я беру ее за грудки и отрываю от земли. Хоть я и младше, но сильнее. Перила высокие, но я вижу — ей страшно. Ага! То-то, дура.

На шум прибегают взрослые — ветер донес все в открытую форточку. Нас растаскивают. На лицах мам изумление, ужас. Да, мы изрядно подпортили бабушке праздник.

Только однажды мы с сестрой сплотились — ради общего злодеяния, в детсадовском возрасте. Мы написали дедушке на стол, прямо на черный ледерин, предварительно заплевав его подсолнечной шелухой.

Наказания — не последовало: тетя успела все убрать и этим нас, конечно же, спасла от клюки — дед вполне мог слететь с катушек от гнева (случаи бывали) и покалечить.

А сейчас мы даже находиться рядом не можем, обедать-ужинать ходим по отдельности.

Дни текут, как резиновые, медленно и скучно. Маме не до меня, на ней младший брат, который простужается от каждого сквозняка, капризничает двадцать четыре часа в сутки, не ест, что дают, и не спит, когда надо. Папа занят призраками своего прошлого: постоянно названивает школьным подругам. Тети пытаются уложить бабушку в постель; она, вспомнив очередную кулинарную тонкость, вскакивает и опять прибегает на кухню.

Подарки ждут своего часа в коробках под кроватью. Я знаю — там кофейный сервиз Ленинградского фарфорового завода. Он займет свое место в серванте среди выводка пастушек, балерин, снегурочек, клоунов и прочей романтической ерунды. Когда я приеду сюда в следующий раз — уже в другой жизни, — они будут стоять на полках осиротевшие, одинокие и никому не нужные.

— На, поздравь бабушку! — мама сует перевязанную атласной лентой коробку.

— Не хочу я…

— Сходи, не развалишься.

— Сама поздравляй.

Поняв, что ничего не добьется, мама оставляет меня в покое.

После застолья я иду в город гулять. Я решаю разыскать тот хлеб из сна и съесть ритуальным съедением. Кажется, он назывался ситный. В Подмосковье такой не пекли, ничего подобного у нас не было. В палатке у трамвайной остановки я мельком видела похожий кирпичик под названием формовой, той же формы, но втрое меньше. Это меня и смутило: непонятно, он или нет.

В других, обычных магазинах в следующие дни ничего не попалось. Но не уезжать же с Украины, так его и не съев.

И я отправилась на центральную площадь в магазин «Український хлiб» — вывеску приметила заранее. В продаже был этот кирпичик, но назывался уже белковый. Не факт, что это то самое лакомство… На всякий случай решила купить. Буханка оказалась совсем маленькой и легко поместилась в карман.

Дома я наконец-то пробовала хлiб. Он! Я съела горбушку с солью — и перенеслась в далекое дошкольное лето.

О, я впервые в городской квартире. Ванна и унитаз, стеллажи с ровными рядами книг, корешки «Советской энциклопедии» в дедовом кабинете, балкон, трель телефона, панорамный вид из окна — это совсем не похоже на наш деревенский дом в Безродново. В городе есть зоопарк, ЦПКиО и яхт-клуб. На площади Пионеров-героев красуется самолет, в нем показывают мультики. Я выхожу из салона, оступаюсь на трапе и лечу вниз, раздирая коленки… С афиши хохочут Карлсон и Фрекен Бок.

Недалеко от дома колхозный рынок, раз в неделю мы с бабушкой ездим туда за продуктами. Однажды попадаем в давку: трамвая не было минут сорок, мы даже не можем зайти в одни двери. С помощью двух хлопцев Героида утрамбовывает меня в передние и, крикнув: «Выходим у рынка!», — сама протискивается в середину.

Толпой меня оттесняет к окну; я прислоняюсь и начинаю терпеть. Вдруг прямо напротив лица возникает гигантская задница; она колышется в цветастой крепдешиновой материи, как подходящее вздыхающее тесто. Она необъятна, она поглощает собою пространство. Мне становится страшно — еще один трамвайный толчок, и крепдешин прорвется, и вышедшая из берегов стихия задушит. Я представляю, каково это — задохнуться. Сначала закружится голова. Потом потекут слезы. Я перестану видеть. Слышать. Мне никогда больше не купят мороженого…

Надо спасаться. У меня нет верхней пуговицы на платье, и, пока у бабушки не дошли руки до моих нарядов, ее заменяет маленькая английская булавочка. С трудом согнув руки в локтях, я осторожно откалываю оружие от воротника и начинаю тихонько колоть крепдешиновое чудище. Его хозяйка ойкает, оглядывается — но никого не видит: я слишком маленькая. Это приводит ее в замешательство.

Я еще раз повторяю манипуляцию с булавкой. Ягодицы, всколыхнувшись, подтягиваются. Мне удается вздохнуть. Дама пробует развернуться, но народу так много, что протиснуться к выходу или хотя бы встать боком невозможно. И она остается стоять на прежней позиции.

Трамвай подъезжает к остановке. «Тетенька, извини», — до упора вогнав булавочку в натянутый крепдешин, я протискиваюсь между огромных слоновьих ножищ.

На рынке продается чудо. Среди айсбергов творога и овощных боеприпасов — хрустальные шары! В них, переворачиваясь в мерцающих блестках, плавают лебеди. Стоит шар пять рублей. «У меня нет таких денег», — говорит Героида. Имеется в виду — на баловство. «Боже мой, ну что такое пять рублей, — думаю я, — вот мне пять лет, это же так мало!»

Они сказочные, невыразимо прекрасные. Я изо всех сил уговариваю бабушку. Она непреклонна. И мы просто ходим смотреть на эти шары. Да, на базаре я получаю эклер или корзиночку-безе. Это — мне полагается.

Если бы она его купила, тот шар, я была бы немного счастливее… и удачливее… и, кто знает, возможно, моя жизнь вообще повернула бы по-другому.

Воспоминания рассыпаются, крошатся, как хрупкое слоеное тесто… Всю неделю я подбирала эти крошки со дворов, улиц и бульваров. Завтра нам уезжать. Напоследок семья собирается у телевизора. Тети выносят фирменный торт «муравьиная куча», разливают шиповниковый компот — по-украински узвар. Даже сестра — надутая, насупленная, разговаривающая через губу, — выходит в гостиную.

Я сижу за столом и выковыриваю изюм из оливье. Это мама постаралась: хотела, как вкуснее. Ободок тарелки украшает уже целое ожерелье сушеных ягод. На экране мелькает заставка программы «Время», летит тревожная мелодия Свиридова, появляется диктор — горячие новости. Поглощенная салатом, я не вслушиваюсь, — и вдруг замечаю, что лица у всех становятся напряженными: в Москве путч.

— Паша! — мама хватается за голову. — Можем, не полетим?

— Надо лететь, пока самолеты летают, — решает отец.

— Не было печали, черти накачали, — говорит бабушка. — Все бы им воевать, свергать… Помереть спокойно не дадут.

Мы сидим в аэропорту уже пять часов, а посадку все не объявляют. Мне не страшно, просто любопытно, что нас ждет. Папа без конца выходит курить. Мама кормит брата манной кашей из термобанки, потом вспоминает про меня, дает рубль — купи себе чего-нибудь в буфете… Я выбираю кефир и крутое яйцо. К безе и эклерам я теперь равнодушна.

Наконец, после долгого ожидания, объявляют наш рейс. Я вспоминаю — пока в самолете, надо загадать желание. На небе лучше слышат тех, кто ближе: просьбы не отражаются назад облаками.

Мы взлетаем — и летим над бело-голубыми барханами в лучезарном сиянии ультрафиолета. В просветы видно, как сверкают металлическими нитями реки. Их ртутный блеск завораживает, хочется тронуть металл стеклянной палочкой и, перегородив ему путь, пустить в другом направлении. Август выдался жарким: леса стоят в осеннем облачении, торжественном и грустном. За ними пластаются покрывала полей, перевитые проволочками дорог муравейники городов…

Мы летим, и перелет словно отсекает от меня бабушку Героиду, оставляет ее где-то там, в прошлом, в иной реальности… в другой стране….

К списку номеров журнала «ЗНАКИ» | К содержанию номера