АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Дынкин

Очнешься сна внутри. Стихотворения



ДОЖДЬ


Скользящий шелест. На траве улитка
рогатая, и смотрит, как живая;
и нежно улыбается поэту,
который растворяется в тумане.
Овал оврага. Дождь в кустах зелёных
так горько плачет...

Что за туманом? – Башенные шеи,
встревоженные голоса и всхлипы
вдоль раковин морских ушей, а также
пылящиеся гипсовые руки,
усеявшие побережье... Выше –
лицо луны – сквозь пелену и пену –
скривилось над большими валунами
холодных волн…
Прозрачный воздух льётся
на лоб скалы.
Пан в лиственном дурмане
следит за нимфой; мощные колени
дрожат от напряжения...
– Что дальше?
– Тростник развязки в нимбе серых капель.

Скользящий шелест. Заспанные нивы
лежат, прогнувшись, словно половицы,
под влажными подошвами... В тумане
петух и ангел падают с насеста.

Брюзжит и брезжит.

***
не было ничего, только падала в речку птица
стиснув в когтях пылающую икону
только паркет в комнате пах мастикой
и окно, страдавшее глаукомой
выходило в сад, чьи размытые очертанья
обступали тебя со всех четырёх сторон, и
тени косые, лёжа в траве, читали
книгу Небес в пятнах закатной крови
там на третьей странице ангельские печати
а на сорок второй – перечень младших духов
их не надо звать, они уже за плечами
плавно перетекающие друг в друга...
а в иной реальности, в то же время
на мокром асфальте, в эмбриональной позе
твой двойник кончался под вой сирены
было очень больно, а главное, было поздно
но за всею болью, за всей пустотой и ложью
за любой из их мыслимых комбинаций
чей-то голос глухой тебе говорил: идём же
и ты шёл за ним, потому что устал бояться

***
По закатному небу бредут кучевые волы.
Сядешь с Гофманом кофе... остыл.
                                       И внутри холодает,
точно скрипка рыдает и снег засыпает
                                                          стволы,
вертит синей башкою и сам на ветвях
                                                       засыпает.

Так, наверно, и надо, чтоб холодно,
                                                  сумрачно чтоб;
чтоб трамвай за окошком, чей номер тройная
                                                           шестёрка.
И поди разбери – кони блед или кони
                                                             в пальто
входят в заднюю дверь, прижимаются
                                           мордами к стёклам.

Вспомнишь детские страхи – приснятся
                                                горбун и палач,
кафедральные выси, оскаленный кучер
                                                        на козлах...
А скрипач всё лабает и брошенный
                                                    Танечкой мяч
всё скользит и не тонет, настолько Фонтанка
                                                         промёрзла.

***
видишь, скачет всадник; то панцирь на нём,
                                                           то плащ
и чужая речь обвивает его как плющ
это Дьявол шепчет: твой господин – палач
дама сердца – шлюха, раб замышляет путч...
это Бог внушает: так, мол, друг, да не так
и потом, могло быть и хуже, нет?
и рисует в воздухе катафалк
для наглядности, и выключает свет
всех семи небес, и слова Его точно нож
под лопаткою, и рудимент крыла
вызывает смех у ангелов верхних лож
и по их щекам течёт вместо слёз смола
и уже не важно – снег ли за ворот, град
чьи костры пылают за ледяной рекой...
ничего не надо, ибо что рай, что ад
по большому счёту разницы никакой
ибо ты и есть тот всадник, и шёпот, и нож
                                                            и тень
скачущего кентавра в зрачке твоём
и там, где святое место всего пустей
(что бы ни говорили тебе о нём)
только чёрный аспид сворачивается в клубок
да висят распятые на столбах...

– что, жутко? – спрашивает Лукавый
– шутка! – хохочет Бог
и не разберёшь, кто из них держит банк


СТАРИК


схоронил трёх жён теперь уже не ходок
делит квартиру с призраками и кошкой

и соседи слева зовут его «кабысдох»
а соседи справа «зомби» и «старикашкой»

призраки оживляются по ночам
щёлкают пальцами пахнут тоской и потом

а потом наступает утро и огненная печать
заверяет действительность или что там

он поднимает к небу слезящиеся глаза
и немедленно забывает зачем их поднял

у него на щеке зелёная стрекоза
а на подбородке вчерашний полдник

он вышел за хлебом упал на газон и спит
и снится ему как у окна в гостиной

пыльное кресло качается и скрипит
покрываясь сизою паутиной

***
Бывает так: очнёшься сна внутри и
разглядываешь женщину в витрине,
соображая – что же в ней не то...
Перебегаешь улицу на красный,
и взвинченные люди новой расы
кричат из навороченных авто
такое, что включив автоответчик,
ныряешь в арку. Наступает вечер.
Толпятся во дворе снеговики.
Таджик в ушанке ржавою киркою
пронзает ветер...
В голове – Киркоров
разборчивому вкусу вопреки.

Второй подъезд. Этаж, допустим, пятый.
На грязных стенах фаллосы и пятна.
По лестнице взлетаешь, невесом.

Моргнёт и лопнет лампочка кривая...

Здесь наконец-то спящий открывает
глаза, но это тоже только сон.

БУРЫЕ КРОВЛИ

нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый
                                                О. Мандельштам


Здравствуй, Паллада. – Паллада глядит
                                                           в небеса.
А над Элладой не то чтобы клин поднялся –
пара трирем, паутиной обвитые мачты.
Осень, наверно. Триремы летят на юга.
Греки в таверне плечами пожмут: на фига?
Бурые кровли. И солнце краснее команча.

Кто там южнее? Вандалы? Вандалов давно
выгнали в шею преемники греков. Окно
утром откроешь – гостиничный номер
                                                  проветрить,
холодно станет и видишь не Музу, а zoom
площади старой, текущую сверху лазурь,
бурые кровли и чернорабочих на верфи.

Бурые кровли. И по барабану, my dear,
мне – сколько крови впитает парадный
                                                         мундир
лорда Итаки, покуда весёлые свиньи
розы Цирцеи бессмысленно топчут, и день
мёрзнет в прицеле, где демоны ищут
                                                        свой дем;
кроме Сократа, никто не общается с ними.

Бурые кровли. И вдруг налетает снежок.
Выйдет из комы какой-нибудь местный
                                                              божок,
слезет с Олимпа – под горкою рыщут якуты.
Юг или север – куда бы тебя ни несло –
тень Одиссея услужливо держит весло...

Нет, не мигрень, но добавь-ка, Ксантиппа,
                                                             цикуты.

***
я запомнил, как будто заполнил
крестословицу в книге Судьбы:
звон стекла у соседей запойных
жестяные покатые лбы

мокрый снег и желтушный Икарус
ветер с моря, дома-корабли
кумачовый лоснящийся парус
юбилейные луны-рубли

Новый Год отмечали у Верки
Боб – фарцовщик, а Вадик – стукач...
тополя на апрельской примерке
электрички из школьных задач

что бегут заколдованным кругом
к точке A или, может быть, C
постепенно сближаясь друг с другом
неизменно сшибаясь в конце

КИНО


он вонзает иголку в фигурку врага
усмехается собственным мыслям
за окошком – река и её берега
точно женские груди, обвисли

а над этой рекою парит особняк
островерхий, в готическом стиле
там сидит у камина изысканный враг
и листает Легенду о Тиле

погоди, не нуди – и увидишь кино:
колдовская отслужена месса
завещанья составлены, всё решено
и назначены время и место

бутафорское небо окрасят огни
и на самой его верхотуре
на астральной дуэли сойдутся они
голливудские звёзды в натуре

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера