АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Валерия Жарова

Литературное междуречье




Фонтан необходим для научных размышлений…

C каждым новым номером «Нева» всё ближе к цели – меньше словоблудия, больше по делу. Под словоблудием в данном случае надо понимать художественную литературу, особенно поэзию. Как говорил один персонаж: «…а теннис есть дрыгоножество и рукомашество». Дрыгоножество в июньской «Неве» представлено всего двумя поэтами.

Первое стихотворение Елены Некрасовой я прочитала трижды. Потом ещё дважды. Но так и не поняла, какой же высокой художественной целью оправдана такая жуткая корявость, не говоря уже об аляповатой бессмысленности. Раскрепостить форму и освободить смысл, допустим. Но это очень сильное допущение. Пусть критики придумывают объяснения, мне некогда, впереди ещё целый поэт.

Подборка Бориса Лихтенфельда традиционно «без словечка в простоте». Призванный усугублять иронию и разбавлять серьёзность, этот метод иногда бывает чрезмерен. Как у Щербакова: «Этот шмель не летит, он исполняет “полёт шмеля”». Ну, там не совсем об этом, но примерно так. Иногда в ущерб стихотворению какой-нибудь лихтенфельдовский шмель начинает исполнять что-нибудь невообразимое, вместо того чтобы просто лететь своей дорогой.

Вот и вся поэзия. Негусто, да? Не жалуют «Неву» поэты, не хотят публиковаться. Надо что-то подправить в консерватории.

Что же до рукомашества, тут будто бы интереснее. По крайней мере прозаиков больше, чем два. Конкретно – три. А если уж совсем по-честному, то один.

Роман Леонида Жуховицкого «Умирать непрофессионально» – это редкостная ерунда. Всё очень занудно и неумело – представление персонажей, развитие сюжета… Сюжет тоже так себе… Настоящий мужик, слегка маргинальный, крутой и бедный, потому что не приемлет мещанских ценностей, повёз бабу в Геленджик и т. д. Баба – мечта поэта. Юная, непритязательная, сама познакомилась, сама далась, к тому же фригидная, значит, можно не заморачиваться, а пользовать как хочешь, к тому же ещё на время своего отсутствия сама подбирает настоящему мужику другую малолетку, уже не фригидную, а, наоборот, неуёмную – для разнообразия. Плюс готовит пищу и утешает героя. Сказка, да и только. Кто о таком не мечтает? Потом кто-то за кем-то бегал с пистолетом, герой занимался сексом с идеальными малолетками, потом добро победило, а малолетки родили герою по ребёночку. Всё. Правда, жаль потраченного времени. Очевидно, автор попытался идти в ногу со временем, но не успел.

Роман совсем не в духе «Невы». Вот в «Урале» был бы на своём месте. Особенно если бы автор работал, скажем, консьержем или сержантом милиции – им в «Урале» прощается многое, в том числе отсутствие таланта. Но об «Урале» позже.

Зато настоящее удовольствие доставила повесть Марины Красули «Живи, Мария». И история-то простая, но до чего хороша Маруся! Страшная сказка, трудная судьба и настоящая, искренняя доброта в каждом слове. Сегодня это сразу вызывает подозрения, среди серьёзных людей добрым быть немодно, добрые книжки – для легкомысленной молодёжи. И очень жаль.

А читается замечательно. Деревенский говорок, меткие, грубоватые простонародные обороты – это даже и не мудрость народа, а просто жизнь, без лишних сантиментов, но с любовью ко всему. И название как нельзя лучше подходит – заслужила Маруся Кувшинова жизни.

В этом смысле, пожалуй, правильно поместили эту повесть – для контраста с романом Жуховицкого. А вот с третьим автором промахнулись.

Рассказ Татьяны Янковской «Если бы не рейтузы» категорически нельзя было ставить в один номер с повестью Марины Красули. Копеечные терзания главной героини выглядят при таком сравнении настолько смешно, что уже даже не «миленько». Ну, уехал у неё муж на лыжном курорте на другую сторону горы, ну, не позвонил, ну, волнуется дама… А что делать, характер у него такой, – никогда не предупреждает жену, если задерживается. А она его, поди ж ты, всё равно любит. И он её тоже. Это будто бы про то, как любящее женское сердце болит и трепещет по пустякам при полном попустительстве головы, если я правильно понимаю. Но хочется взять эту героиню за грудки, встряхнуть хорошенько и ткнуть носом во что-нибудь посерьёзнее, чтобы и мысли потом не было своим переживаниям цену набивать. Кстати, собственно рейтузы настолько малозначительны, что выносить их в заглавие – неумелая поза. Было бы не с чем сравнивать, рассказ бы и прошёл, может. Но это претензия к составителям.

А так ничего, нормальный такой рассказ для журнала «Лиза», например, – тоже название из четырех букв, какая разница…

Благополучно заполнив абы чем ненавистную художественную часть, редакция со спокойной совестью взялась за критику и публицистику. Тут всё проще, потому что весь год можно кататься верхом на Чехове. Если нечем забить формат, уж статейка про Чехова, пусть самая завалящая, всегда найдётся. Конечно, статья Сергея Лишаева о «Душечке» не самая завалящая, но дело не в том. Есть же в календаре и другие даты. Да вот хоть по июню взять дни рождения: ладно, Лорка и Томас Манн не наши ребята, Пётр Клодт фигура для России и Петербурга значимая, но не писатель. Пётр I тоже не писатель (правда, не без поэзинки лёгкой). А Пушкин-то чем плох? Хорошо, допустим, про Пушкина уже всё написали, что могли и не могли. Но вот же, навскидку, без оглядки даже на моё личное отношение к ним: Юнна Мориц, Виктор Конецкий, Константин Бальмонт, Василь Быков, Роберт Рождественский… Ах, у них не юбилеи… Ну, вот у знаменитого киноиндейца Гойко Митича юбилей, – опять не то? В конце концов, в июне 1834 года была запатентована наждачная бумага, чем не тема?

Хорошо хоть про Шекспира в этом номере ничего нет. С Шекспиром у «Невы» как-то совсем не получается.

А в остальном всё богато и разнообразно. Александр Сотниченко анализирует современные войны, Татьяна Чеснокова снова рассуждает о взаимоотношениях народа и власти – довольно любопытно местами, кстати, Елена Иваницкая расследует таинственную смерть Модеста Мусоргского. Там по всему выходит, что композитора довели до могилы его же друзья, чтобы получить авторские права на все произведения.

Рецензия Русины Волковой на «Лауру и её оригинал» Набокова любопытна, хотя и спорна в некоторых моментах. Но это ожидаемо. Исследования метароманов опасны именно обилием ложных путей. Отыскивая вопросы и ответы в связях между названиями и персонажами, легко увлечься. И часто исследователь находит в тексте только вопросы, а ответы выдумывает сам, да такие, что хоть стой, хоть падай (ещё раз вспомним любимые «Невой» исследования Шекспира). Но здесь нет, вроде бы всё более-менее логично, может быть как раз потому, что в данном случае Русина Волкова не пытается додумать за Набокова, а обращается к очевидным фактам.

Что ж, ничего вопиющего среди критики и публицистики нет, и это уже неплохо.



Развод по-уральски

Добрую часть июньского номера «Урала» занимает конкурс драматургов «Евразия-2010».

Печальная закономерность – попытки серьёзного творчества по всем параметрам проигрывают откровенному чёрному стёбу. То ли потому, что стёб проще (что сомнительно), то ли потому, что талантливые авторы избегают серьёзности (а вот это вероятнее). Почему так – вопрос к психологам. Традиции шутовства – или форма противопоставления себя действительности? В общем, «Очень не театральные пьесы три» Валерия Щергина – вещь абсурдная, запредельно бессмысленная и в самом деле абсолютно не театральная – читается и запоминается куда лучше, чем всё остальное.

Из этого остального кое-что действительно можно представить на сцене. Например, «Женщину-облако» Андрея Григорьева. Этот монолог можно было бы сделать очень хорошо. Мрачно, правда, но куда же без мрачности. Зато мрачность ощущается по-настоящему и не выглядит бутафорией, даже при чтении.

Понравилась там фраза: «Голубиный помёт на их стёклах рисует царапины божьего дня». Надо будет запомнить, вместо банального «опять всю машину изгадили, твари!».

Пьеса Евгении Киселёвой «Рай» кажется зарисовкой, эскизом, а не самостоятельным произведением. Две влюблённые души решают пожить на Земле, она идёт жить, он напоследок купается в райской речке, опаздывает на несколько десятилетий, учится у неё в школе, она его не признаёт, в общем, жизнь у обоих не сложилась, вернулись в рай, скупо обсуждают «уик-энд на Земле». То есть ничего не произошло. Не хватает только чего-нибудь в духе Вуди Аллена, типа «звучит нестерпимо печальная музыка».

«Про Хозяина леса, увальня-силача Михайла Потапыча» Олега Капорейко – пьеса для детей, что очевидно из названия. Барсучки, белочки и прочие лесные жители. Есть ещё таинственный персонаж «Голос леса», который читает авторский текст, комментируя все действия персонажей, вероятно, для зрителей на задних рядах, которым не видно сцену. Обыкновенная сказочка из серии «Как петушок у лисички курочку украл» и т. д. Познавательно, конечно, как зверушки к зиме готовятся. Но для детей хочется чего-то более оригинального… Если для детей, это ведь не значит, что должно быть примитивно, правда?

Ещё две одноактовки совсем никуда не годятся. Например, «Доченька» Татьяны Вдовиной. Такое начало: «У стола стоит отец. Обычный мужчина, внешне особенно ничем не выдающийся. Одна деталь, которая обращает на себя внимание, – это глаза. Не могу описать их, но могу сказать одно абсолютно уверенно – они чёрные от горя. На краю кресла сидит мать. Единственный человек, при взгляде на которого его глаза светлеют». Интересно, как это должно выглядеть на сцене? С десятого ряда? А с двадцатого? Это ведь не кино, крупных планов нет. Хотя какие-нибудь цирковые штуки типа лампочек на переносице, которые актёр включает кнопочкой в кармане... Или пригласить «Голос леса» из пьесы Капорейко, пусть озвучивает.

Только дело даже не в этом, просто неинтересно всё, слабо. Но тут хотя бы тема намечена, есть какой-то сюжет, какой-то смысл, какие-то персонажи. А вот что думать по поводу пьесы Екатерины Васильевой «Там, за “Ладожским” озером», я просто не знаю. Пьеса про плохих, злых родителей-алкашей и добрых, честных, открытых, любящих и так далее детей. Дети всё ждут, что любимые и замечательные родители наконец купят им сок / заберут их из детского дома, родители бухают и гротескно игнорируют детей, в конце дети тонут и оказываются в раю, где есть и сок, и мамы. Если это фарс, то грубый и несмешной. Если драма – то отвратительная. Надеюсь, что всё-таки фарс, тогда хоть какая-то идея есть.

Вот такая драма, мама.

А вот какая проза.

Игорь Одиноков, повесть «Осточертевший». Начинается так уныло, что, когда герой в пятом абзаце пошёл в ванную и застрелился, я уж было обрадовалась, что это вся повесть. Оказалось, показалось. В смысле, герою показалось, что он застрелился. А автору показалось, что он «написал литературу».

Для интриги в начале через слово повторяется: «Что-то странное творилось сегодня». Но что же странное – непонятно, интрига так и не складывается. А складывается набившая оскомину футуристическая антиутопия – мир в счастливом будущем, где всё для блага и свободы человека, в том числе убийства, разврат и прочие радости. Полный набор персонажей и атрибутов в соответствии с рецептом. Салатик из чужих идей, детских банальностей и занудных глупостей, неумело замаскированное, доведённое до абсурда якобы современное общество. Расчёт, похоже, на то, что читатель закричит: «Так ведь мы так и живём, нас же сделало скотами общество потребления, мы деградировали и погрязли в пороках! Окстись, человече!» – ну или что-то в таком роде. Но поскольку читатель ещё не настолько деградировал, он не закричит ничего такого. Потому что это невыносимо скучное и раздражающее своей поверхностной философией чтение, и лучше бы он застрелился в самом начале, ей-богу.

Ну вот, прозы больше нет, есть много поэзии. Так много, что хотелось бы поменьше.

Снова нас потчуют антологией клуба «Лебядкинъ», жаль, в этот раз без предисловия. Думаю, тут можно прямо по пунктам.

Андрей Сальников – никак.

Наталья Косолапова – бессвязица и бессмыслица.

Игрушки-ракушки Насти Куанышевой – детский сад.

Татьяна Мартьянова – а вот здесь смешная пародия на дамскую графоманию: «Как Мы Искали Этот Город, / Где Повстречаться Нам с Тобой, / Благословив Волшебный Голод / Души Изюминкой Любой!» – такой длинный стишок, где все слова с большой буквы, а «БОЛЬШАЯ ЛЮБОВЬ» вообще вся большими. Плюс классический набор – инверсии, выспренность, адские метафоры, – в этой пародии учтено всё, одобряю.

Драматизм и глубину стихов Сергея Белькова наглядно демонстрирует следующее стихотворение (привожу полностью): «Мир наш сошел с ума. / Крашеные дома. / Хочешь – рисуй сама. / Белым, пока зима». Вот такая, простите, глубина и ширина.

Ну а Григорий Тарасов – это просто убийство поэзии какое-то с последующей пляской на костях. В порядке пьяного бреда для развлечения гостей на вечеринке такое напишет любой бухгалтер. «Аве, Машки мама, /Не домыла раму. / Машка, сын да мама, / Вот такая драма...». Или вот тоже: «Над пропастью во рже / И прочем неглиже / Что поздно, мол, уже / Не на своей меже / Раздали по обже / Приличным протеже».

В таких стишках главное вовремя остановиться, иначе можно гнать пургу до бесконечности. Можно повесить вот это про «жэ» в ЖэЖэ, прошу прощения за дурной каламбур, и к вечеру комментариев с продолжениями набежит на нехилую поэму. Тут другой вопрос – если междусобойные приколы выдают за творчество и печатают в журнале, то… Приличный лексикон иссяк у меня. Впрочем, это ведь один из последних номеров «Урала» при старой власти. Подождём, посмотрим. Может, новая метла наметёт в издание чего-нибудь нового и красивого.

Ещё есть поэт не из «лебядкинских», Александр Вавилов. Как раз тот случай, когда одно стихотворение надо снабжать томом комментариев, потому что никто, кроме автора (и, возможно, адресата), не поймёт зашифрованного послания, а людей, которые среди набора символов найдут свои точки соприкосновения, ничтожно мало, больно уж наборчик эксклюзивен. В общем, всё это, конечно, идёт от слова, превосходство формы, версификация, чрезмерность изысков, обесценивающая пафос, – это модно.

Немножко места осталось для мемуаров и критики. Мемуары неудачные – «Детство советского обывателя» Вячеслава Никонова, несмотря на название, интересно читать только друзьям и родственникам Вячеслава Никонова. Но он сорок лет работал на Уральском оптико-механическом заводе, что само по себе гарантирует публикацию в «Урале».

Критика лучше. Спасибо Алексею Коровашко за пересказ пресловутого «Правого руля» Авченко. Мне, преданному поклоннику японского автопрома, всё хотелось прочесть, да пугала популярность.

А больше всего радует голос Камчатки – на сей раз Василий Ширяев беседует с Борисом Кутенковым. Начали с обсуждения массовой литературы, но до драки не дошло. Перешли на разговор о поэзии и Литинституте, здесь тоже обошлось. Затронули и актуальную тему: должен ли поэт писать понятно? Критик Ширяев считает, что должен, а поэт Кутенков – что не обязан. Это и логично, именно так поэты всегда и отбивались от критиков.

Чем мне нравится позиция Василия, так это тем, что он не разделяет тексты на жанры, а авторов – на цеха. Хоть его и заносит иногда, но здесь он прав. «Я вообще считаю это условностью: критик, писатель, какая разница. Нормальный поэт должен уметь пилу развести», – утверждает Василий. Как говорил ещё один персонаж: «Вы подумайте, насколько Ермолова играла бы лучше вечером, если бы днем она работала у шлифовального станка!» Я, кстати, умею. В смысле, пилу... Но хочу сказать вот что: умение развести пилу ещё не делает тебя поэтом. В лучшем случае – критиком.

Итак, пока в «Урале» разводят пилы к летнему лесоповалу, «Нева» вырвалась далеко вперёд, в основном за счёт одной повести. Но если в «Неве» и дальше будут зажимать поэзию и прозу, то придётся браться за топоры. Образно, конечно. Только образно…





К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера