АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олесь Барлиг

ДИАЛОГИ: Внутреннее зрение книг Владимира Алейникова



Моя коллега по телевизионной журналистике Ольга Ларионова уже давно горячо отзывалась о своих впечатлениях от знакомства с Владимиром Алейниковым. Для многих эта фигура легендарная – не только свидетель, но и активный участник андеграундной культурной жизни Москвы второй половы двадцатого века. Неподцензурный шестидесятник, долгое время публиковался в самиздате и за границей. Человек не только знавший, но и друживший с людьми, которых уже поместили в хрестоматии. Да что там – некоторые литературоведы и самого Владимира Алейникова причисляют к неоклассикам. И вот, благодаря упорным уговорам Ольги, он приехал с двухдневным визитом в Запорожье. В ютьюбе можно найти фрагменты беседы с ним, отснятые для программы «ЛітПроСвіт». Вторую часть этого «коллективного» интервью с аудиторий Запорожского национального и вопросы, заданные на второй день, во время личной встречи, я и предлагаю вашему вниманию.

– Когда Алексея Цветкова выгоняли из страны – он уехал в Штаты, а когда выгоняли вас – почему вы остались здесь?
– Снова эта тема, с неизменными вопросами: почему одни творческие люди, представители нашей былой, неофициальной литературы и живописи, уехали на Запад, а другие – остались на родине. Утверждения о том, что кого-то выгоняли из страны, зачастую преувеличены. Ехали – потому что так хотели. Тем более, те, которые никакой политикой не занимались. Цветкова никто никуда не гнал. В начале 1975 года, когда я бездомничал и временно обитал в квартире своего знакомого, Цветков приехал ко мне, с просьбой: написать ему письма-рекомендации, для некоторых моих друзей, к тому времени уже находившихся за границей, - Горбаневской и другим. Я эти письма тогда написал. После этого не видел Цветкова много лет. В сентябре 2008 года он приехал в Коктебель, на Волошинский литературный фестиваль, и мы наконец увиделись. У меня в доме жил давний мой друг, писатель Саша Соколов, с женой. По просьбе участников фестиваля мы с Сашей даже провели вечер СМОГа. Я кое-что рассказал собравшимся, читал стихи. Саша читал своё эссе о СМОГе. Вёл вечер Лёша Цветков. Потом он приходил ко мне. Огорчила меня его ненависть к родине, особенно к Запорожью, где он вырос. Вовсю превозносил он Америку. Всё это – на его совести. То, как человек ведёт себя в жизни, прямым образом сказывается на его писаниях. Может быть, кому-нибудь и нравятся нынешние стихи Цветкова. Мне они – не по душе.
Сам я уезжать из своей страны никуда не хотел. Немало было неприятностей, из-за публикаций в зарубежных изданиях, из-за дружб с правозащитниками. Поводы у соответствующих органов, для того, чтобы потрепать нервы, всегда были наготове. При любой возможности я старался уехать из Москвы. Подолгу жил в Кривом Роге, в родительском доме. Это меня спасало. Там я обычно много работал – писал свои книги. Надежд на публикации в отечестве не было никаких. Меня вполне устраивало, что мои вещи широко расходились в самиздате. Это продолжалось четверть века.
В восьмидесятых годах был я известен как переводчик поэзии народов СССР. В период перестройки, понемногу, с цензурными вторжениями, начали публиковать мои стихи, вышли три изуродованных цензурой сборника стихов. Я думал, что мне так и придётся всю жизнь переводить «национальных» авторов. Переводил я хорошо. Поэты из республик быстро это поняли – и ко мне стояла очередь из желающих, чтобы их сборники переводил только я – и никто другой. В 1990 году переводить я решительно прекратил.
Настала пора свободного книгопечатания. Вышли в начале девяностых годов мои большие книги стихов, в подлинном виде, - целое Собрание стихотворений и поэм, хотя и далеко не полное. Эти книги давно стали раритетами.
С 1991 года живу я в Коктебеле, где очень много работаю. Здесь написаны три тома стихов. Здесь написаны многие книги моей прозы – прозы поэта – своеобразные воспоминания о былой эпохе и моих друзьях и соратниках по нашему отечественному андеграунду. Эти книги прозы образуют серию «Отзывчивая среда». Чаадаев говорил: «Слово звучит лишь в отзывчивой среде». Совершенно верно. Такая среда у нас – была. Работа над моей серией книг продолжается.
В начале нового века стали выходить мои книги стихов и прозы. Изданы двадцать четыре книги. В основном, это большие тома. Примерно половина того, что написал я более чем за пятьдесят лет литературной работы, доселе не издана. В Москву приезжаю изредка, обычно зимой. Периодически бывают у меня творческие вечера – в Москве, Петербурге, Харькове, Кривом Роге, Запорожье и в других городах, бывают в Москве, Петербурге, в различных городах России и Украины, в галереях и в музеях, мои выставки живописи и графики.
Наш СМОГ – существует и сейчас. Потому что живы и работаем мы, его участники. Многих друзей уже нет на свете. Но память о них – жива. СМОГ – это девиз, пароль, знак нашего поколения. Это аббревиатура. Смелость, Мысль, Образ, Глубина. Или, позадиристее: Самое Молодое Общество Гениев. СМОГ – это я и Леонид Губанов. Все остальные – потом. Саша Соколов, Юрий Кублановский, Аркадий Пахомов и некоторые другие – потом, после нас двоих. Это многие понимают. Идея СМОГа – моя. Губанов – придумал слово. И это слово - решило абсолютно всё, стало объединяющим, ключевым, и на него, как на свет маяка, тянулись к нам люди. По-русски «смог» – это «сумел». Некоторые «смогисты» сумели состояться как серьёзные поэты и прозаики. О СМОГе я написал в своих книгах прозы. Конечно, это явление. С января 1965 года, когда образовался СМОГ, мы с Губановым были не просто известны в андеграунде, но по-настоящему знамениты. Нас не печатали. Но оба мы часто и охотно читали свои стихи на людях. Это было настоящим искусством. Так, как читали стихи мы двое, не читал больше никто. До сих пор наши прежние слушатели вспоминают об этом. Теперь читать стихи стало мне трудно. Люди имеют возможность читать мои стихи с листа, в изданных книгах. А в былую эпоху тексты мои расходились в самиздате. Я перепечатывал свои сборники в трёх-четырёх экземплярах, отдавал их знакомым. И вскоре количество размноженных этих сборников никакому учёту не поддавалось. Их читали по всему Союзу. Теперь эти сборники собирают, экспонируют на выставках, например – в Третьяковке, в Литературном музее в Москве.
Конечно, предостаточно было у меня неприятностей, связанных со СМОГом. Хорошо знаю, что такое – гонения, преследования. Никакой защиты, в отличие от некоторых моих приятелей, у меня не было. Приходилось непрерывно держаться и выстаивать. В семидесятых я бездомничал, семь с половиной лет скитался, жил без своего угла, где придётся. Как я это выдержал – сам нынче удивляюсь. Но – выжил. Бог миловал. Помимо Москвы, часто бывал в Питере, Киеве, Одессе, в других городах. Были у меня хорошие друзья. Была в нашей среде круговая порука, взаимовыручка. Мне устраивали чтения, покупали мои самиздатовские книги. Все мы тогда друг другу помогали. Это длилось довольно долго. И только в середине семидесятых, когда многие мои приятели и соратники стали уезжать в эмиграцию, сама атмосфера в богеме стала меняться. Видимо, золотые времена прошли. Восьмидесятые – совсем другое время. И, хотя мы, те, кто остались на родине, по-прежнему общались, что-то невозвратимо ушло навсегда. Но становление духа, работа, совершенствование – конечно же, продолжались. Сказывался и немалый опыт. Все стали взрослее. В перестройку появились какие-то надежды на изменения к лучшему. Но что было потом – всем слишком хорошо известно.
В декабре 1989 года я приехал, вместе с московскими телевизионщиками, снимавшими фильм о нас, в Париж. Повидался там с друзьями и знакомыми. Побродил по городу. И отчётливо понял, что, оставшись на родине, поступил я правильно. Почва для творческого человека чрезвычайно важна. Может быть, уехав на Запад, я каким-то образом, с изрядным трудом, и прижился бы там. Но это стало бы мукой для меня. А родина – всегда со мной. Даже сейчас, когда моя родина – Украина – стала независимым государством. Живу-то я на территории Украины – в Коктебеле, постоянно бываю в родном Кривом Роге. Ну а Москва с годами становится для меня почти чужой, так она изменилась за последние двадцать лет, да и многие люди, в том числе и те, кого знаю я многие десятилетия, изменились. Нынешнее «как бы время» – на всё накладывает свой отпечаток. Поразительно, что жив дух, живо творчество. И сызнова очень важно человеческое общение, которого ничем не заменишь.
– В этом году Русскую национальную премию «Поэт» присудили Евтушенко. О чём это говорит – о том, что он до сих актуальный поэт для России, или о регрессивности взглядов премиальной коллегии на литературный процесс?
– Мне объясняли, что там, где присуждают литературные премии, всё, как нынче говорят, «схвачено» и договорено. В прошлом году эту премию дали Евгению Рейну. В советские времена Евтушенко его поддерживал. И поскольку Рейн, как прежний лауреат, имеет право кого-то рекомендовать, вполне возможно, что он решил таким вот образом отблагодарить постаревшего и подзабытого приятеля. Евтушенко – талантливый человек. Но всё дело в том, как своим талантом распорядиться. Ведь написал он несметное количество ерунды. И всё же некоторые ранние его стихи – остались в памяти. Думаю, что скромный сборник, десятка в три стихотворений, можно из них собрать. Евтушенко – ловкий политик, делец. И это сказалось на том, что он пишет. Вознесенский – гораздо талантливее, хотя и у него, при серьёзном отборе, большой свод стихов сразу же уменьшится в несколько раз.
Евтушенко шёл на любые уступки цензуре, за ночь мог внести в текст поэмы сотни исправлений, только бы её напечатали. Есть у меня друг, Анатолий Лейкин, писатель, издатель, очень хороший редактор. Он взялся в конце девяностых редактировать собрание сочинений Евтушенко. Истратил массу времени, чтобы восстановить подлинные евтушенковские тексты, без вынужденных и с какой-то неприятной готовностью сделанных исправлений. Это собрание сочинений Евтушенко, в силу разных обстоятельств, так и остановилось, кажется, на третьем томе. Однажды Евтушенко пришёл к Лейкину в состоянии странной задумчивости и сказал, что он купил собрание сочинений Марины Цветаевой, прочитал его – и понял, что, по сравнению с Цветаевой, он пигмей. Хорошо, что хоть с запозданием понял это. У него доныне есть поклонники, из числа людей, чья молодость пришлась на шестидесятые годы. Книги свои издаёт он непрерывно. Да ещё и составляет антологии русской поэзии. При жизни позаботился о собственном музее в Переделкине. Видимо, те, кто руководят так называемым «литературным процессом», которого нет и быть не может, потому что литературу создают одиночки, - решили сделать нечто приятное для бывшего кумира народных масс – и поощрили его премией. Эти «узаконенные» шестидесятники – Евтушенко, Вознесенский, Ахмадулина, Рождественский – были для меня чужими людьми, мне неинтересно было с ними общаться. К Вознесенскому я пришёл, когда мне было семнадцать лет. Прочитав мои тогдашние стихи, он сказал мне, что я очень талантлив и могу приходить к нему в любое время, будет он этому рад. И я мгновенно понял, что ходить к нему и показывать стихи – не надо. Уже тогда в Москве образовался круг друзей, образованных, достойных людей, общение с которыми было важно для меня, и в дальнейшем этот круг всё расширялся.
Лет двадцать назад литературоведы спросили меня: что такое, в моём понимании, поэзия? Тогда я ответил им, что это – некий светящийся шар, сфера, в середине которого – Бог, и от этого центра протянут некий луч к оболочке шара, к тому или иному поэту. Больше ли, меньше ли образовавшийся сектор – не так уж и важно. Главное – прямая связь с животворным центром. Есть поэты, от которых осталось одно стихотворение. А есть поэты, у которых остался надолго большой корпус написанных ими стихов. Если дар от Бога – то стихи долговечны. И даже – навсегда.
– Кто из особенно громко звучащих сегодня в поэзии имён явно переоценён, на ваш взгляд?
– Прежде всего переоценён – Бродский. Есть и немалое количество "раскрученных" стихотворцев, о которых мне сейчас и говорить не хочется.
Недооценены – в Москве – Николай Шатров, Леонид Губанов, Александр Величанский, очень крупные поэты. В Петербурге – Пётр Чейгин. В Киеве – Георгий Фенерли, поэт и философ. В Харькове – Владимир Мотрич.
– К вам обращаются молодые поэты за оценкой своего творчества?
– Совсем молодые – такого, пожалуй, не было... Относительно молодые и люди среднего возраста – порой обращаются. Скромные возможности, чтобы помогать способным людям, у меня есть. Я состою в редколлегиях некоторых журналов, в высшем творческом совете Союза писателей 21 века, в ПЕН-клубе. И могу, если чувствую, что надо это сделать, порекомендовать кого-то издать. Несколько лет я готовил, для дружественных журналов, публикации стихов и прозы людей круга СМОГа, писал предисловия, и журналы это публиковали. Так я понимаю товарищество.
– В последнее время часто говорят о том, что стоящих поэтов очерчивает последующее поколение поэтов, а не литературные критики. Молодые авторы определяют для себя «учителей» и тем самый закрепляют поэтический «пантеон». Как вы относитесь к такому камертону?
– Смотря кто воздействует на молодых поэтов – да и каким образом воздействует. Влияние Маяковского в советское время было губительным для нескольких поколений стихотворцев. Да и влияние Вознесенского ни к чему хорошему не привело. И влияние Бродского на пишущую молодёжь было негативным и сослужило подражателям плохую службу. Зачем быть чьими-то эпигонами? Надо всегда быть самим собой.
Мои стихи вот уже полвека воздействуют на моё окружение, на друзей моих, на нынешние поколения поэтов. Какого рода это влияние? В моих стихах, даже в трагических, всегда есть свет. Я давно и твёрдо знаю, что моя поэзия помогает людям жить.
Ранние мои книги – более авангардные. Но и в них есть уважение к традиции. Говоря проще, в них есть синтез. В моих книгах зрелых периодов – стихи более строги и традиционны, на первый взгляд, но и в них – предостаточно внутреннего движения, глубины, высоты и новизны.
Каждому времени – свои песни. Если сорок лет назад, чтобы высказаться, мне надо было написать сто строк, то сейчас мне достаточно порой и восьми. В начале семидесятых меня интересовала большая форма. Сейчас для меня важно то, что Хлебников называл «дневниками духа».
Книги свои вижу я внутренним зрением, слышу их музыку, хребтом ощущаю их строй.  
Поэзия многогранна, возможности её безграничны. Аркадий Акимович Штейнберг, поэт и переводчик, говорил: «Русская поэзия – это такая армия, где взводами генералы командуют». Интересных, ярких поэтов – довольно много. Есть и ряд больших поэтов. И у всех – свой собственный голос, и своё дыхание, и своё видение мира. К тому же настоящий поэт всегда создаёт свой собственный, личный мир. Настоящие стихи – живут в стихии речи. Можно смело сказать: речь – наше всё. Арсений Александрович Тарковский любил повторять: «В стихах должна быть тайна». Внутренней силы и несомненной тайны много в его, казалось бы, традиционных стихах. И совершенно неважно, что написал он сравнительно немного. А Николай Шатров, огромный поэт, написал три тысячи стихотворений и поэм, из которых издана едва ли шестая часть. Творчество обоих – живо в стихии русской речи.
– Мы с вами ещё по дороге говорили об Аронзоне, о том, что он дал мощный импульс для новой питерской поэзии…
– Мощный импульс – это слишком сильно сказано. Чему-то дал он развитие, безусловно. С Аронзоном познакомился я в 1966 году, в Питере. Человек он был энергичный, увлекающийся. И в нём, как и в Губанове, было нечто магнетическое – он притягивал к себе людей. Вокруг него было непрерывное людское роение. Глаза его напряжённо горели. Возникало ощущение, что он торопится сделать что-то особое, важное. Был он человеком отчаянного полёта – над бытом, над реальностью. И в поведении, и в стихах – был очень органичным. Он уже выходил на собственный путь, открыл для себя и осмыслил некоторые важные вещи. Написал он, к сожалению, немного. Просто не успел сделать то, к чему был призван. Слишком рано погиб. В Питере его любят и ценят. Даже дни рождения каждый год отмечают.
Были в Питере и другие значительные поэты, которых сейчас нет в живых – Олег Григорьев, Александр Миронов, Олег Охапкин.
Между Москвой и Петербургом с пятидесятых годов прошлого века длится соперничество. Тем не менее, все мы дружили, общались. О многих своих современниках написал я в своих книгах прозы.
Одни поэты были более авангардными, другие – чтущими традицию. Мне абсолютно не мешало, например, то, что Генрих Сапгир зачастую писал какие-то уж совсем авангардные вещи. Он всегда свои новые стихи мне первому читал. Говорил: «Володя, я знаю, что у тебя за этим ухом ещё одно ухо есть, - послушай, что я написал». И мнением моим – неизменно дорожил. Это длилось годами.
Примеров хорошего общения в минувшую эпоху можно привести множество. Сейчас – другое время. У пишущих людей стало больше возможностей – с изданием своих текстов. Регулярно проходят литературные фестивали. Существуют, чуть ли не три сотни литературных премий. Есть Интернет – заменивший прежний самиздат.

Беседовал Олесь БАРЛИГ (Запорожье)

К списку номеров журнала «ЛИТЕРА_DNEPR» | К содержанию номера