АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Надежда Аверьянова

Новый год — к весне поворот: Дружба народов (№ 12, 2010), Сибирские огни (№ 12, 2010)


Дружба народов (№ 12, 2010)
Сибирские огни (№ 12, 2010)


Есть люди, которые до марта месяца елку новогоднюю из дома не выносят. Вот и я вроде того. Представила эту самую елку. Включила гирлянду воображаемую. Огонечки бегают. Хвоей пахнет. И глазки мои бегают за «Сибирскими огнями» да «Дружбой народов». Номерами декабрьскими.
Только не праздничные они никакие. Тоску наводят. И удивляешься… У людей радость, а они расстраивают суетой будничной, «реализмом действительной жизни» пугают.
Разве что роман Юрия Домбровского «Рождение мыши» гирляндой поблескивает. И гирлянда эта времен бабушкиной молодости. Из дальнего ящика шкапа. Достанешь бережно, чтоб не побились шары последние, краска чтоб не сошла давняя. Повесишь на елку, включишь с тревогой… Но горит, горит гирлянда бабушкина, салютом Победным отсвечивает.
Вот и Быкову Дмитрию особенно ярко загорелась: «Покажется ли вам эта книга шедевром мастера или упражнением начинающего – несомненно одно: вы от нее не оторветесь». Эх, а я оторвалась. И еще, по-современному сказанное: «Из всех книг Домбровского “Рождение мыши” – единственный потенциальный бестселлер для массовой аудитории, любящей про любовь и про разведчиков, и чтобы всюду страсти роковые вокруг неописуемой красавицы». Про разведчиков как раз скучно, про любовь – мифично, а красавица – взаправдашняя. Про нее, кажется, и стоит прочесть.
И хотя Дмитрий Львович в послесловии к роману «ничем не заполненные пустоты» и пунктирность композиции объясняет самыми уважительными причинами («роман в новеллах – знак капитуляции перед реальностью», «судьба и мир героя разбиты вдребезги», родство с «Героем нашего времени»), я ему не верю. Возможно, и Юрий Осипович не поверил бы. И именно потому, что чувствовал отсутствие необходимой художественной цельности, не опубликовал роман, а спрятал в шкапу.
Есть на нашей интернациональной елке шарик из Владикавказа – «психоаналитическая», можно сказать, мистическая, повесть Дениса Бугулова «Герман». А имя-то какое значительное в русской культуре.
«Что наша жизнь? Игра!»; «Что верно? Смерть одна, как берег моря суеты, нам всем прибежище дает», – то Герман нам поет.
И смерть, и море будут вам. И оборотни по кустам. И жизнь – игра, без всякой цели.
Кризис сорока лет (у женщин в литературе он менее выражен; видимо, в жизни тоже) – популярная тема нынешней литературы. Внешнее благополучие героя оборачивается внутренним разладом. Или внутренний разлад вызывается отсутствием благополучия. Короче, неспокойно сердце в сорок лет. Берегите его, дорогие мужчины. Не вешайтесь и не топитесь, как это то ли делает, то ли не делает главный герой владикавказского автора.
От оперы перейдём к симфонии. К документальной прозе. «Симфония разорвавшихся мин и снарядов» доносится эхом с молдавских улиц времен приднестровского конфликта в рассказе Андрея Белозерова «Третья сила»: «Снаряды – это барабаны, достаточно глухой и объемный звуковой план; а вот мины – оркестровые тарелки, – как они схлопываются: что-то ошпаривающее и слух, и сознание присутствует в их частых металлических раскатах. Пули – это скрипки, отдельные партии можно уследить, если должно настроиться: пулеметные очереди – альты; автоматные же – судорожные запевы электрических плоскодонок…»
Компания богемная. Стихи авангардные. Вино сухое.
Друзья, прячущиеся от пуль, в особнячке в центре Бендер, по какой-то непонятной причине оставшемся целым и почти невредимым. Наверное, масонская символика на фронтоне оберегает. Они собираются, ведут праздные беседы, пьют вино, кофе. Но в трусости их не упрекнешь. Они просто не могут выбрать сторону. И выбирают жизнь. Хотя один из них не выдерживает и выбирает смерть, став «третьей силой»: «У него было с собой два полных заизолированных трофейных рожка. И каждый он расстрелял, почти не целясь, на ту и другую враждующие стороны». Впрочем, и с этим последним, бывшим бойцом десанта в Анголе, не всё ясно. Может, и живым остался парень.
Поэтическая подборка в декабрьском номере «Дружбы народов» – утомительно цельная. Всё об одном. Личное в пересечении с историческим. Ощущение духовного сиротства и бездомности. Жизнь не в своем времени, не в своем доме, не в своей стране, даже не в своей империи.
Марк Григорий – закат Европы, гибель мира и еврейского мирка как его части. Квартира у Никитских ворот – уголок прошлого погибшего мира в гибнущем настоящем.
Михаил Грозовский пытается вписаться в историю и вечность. Но получается как-то нелепо: «Я схвачен был эпохою тотальной».
Стихотворения Виктора Куллэ также неприлично безыскусны (как и рифмы Грозовского). И отдают старчеством, хотя поэт – «мужчина в полном расцвете сил».
В поликультурном вагоне-колыбели едет-дремлет Екатерина Канайкина:

Мои умные очи сердца,
Заморгайте шальное скерцо!
Ох уж это сердце-скерцо!

А вместо сарафанной девичьей «Текстильной геополитики» я лучше Всеволода Емелина вспомню:

Великой Родины сыны,
Мы путешествовали редко.
Я географию страны
Учил по винным этикеткам.

Емелина в «Дружбе народов», естественно, нет. Но он всё равно есть.
«Сумею ли когда-нибудь вернуться к началу пути?» – вопрошает Вэлла Юрий, ненецкий поэт, публицист, общественный деятель. «Записки ненца, побывавшего в Америке в гостях у индейцев» – так Юрий Кылевич называет свой очерк о пребывании в Штатах. Уже по заголовку нетрудно догадаться о псевдонаивном стиле изложения и о сквозящей из всех щелей первобытной мудрости. Впрочем, зря я грешу на Юрия Вэллу. У него целое стадо оленей. И вообще человек делом занят. Так что пусть пишет как хочет. Ему можно.
Вроде бы «можно» и Валерию Шеймовичу в очерке «Радиология» ввиду болезни. И все же непонятно, зачем в столичном литературно-художественном журнале – про то, как «облучение обостряет всякие нижние потребности». Хотя сам автор отвечает: «Если тебе, мой милый читатель, придется попасть в переделку, подобную моей, пусть пойдут тебе на пользу мои наблюдения над собой и окружающим миром». Моё провинциальное эстетство не позволяет опускаться до подробностей. В общем, не дай нам бог попасть в такие переделки.

*  *  *
Новогодние фейерверки давно отгремели. Нынешние залпы и одинокие вспышки скорее рождают неприятные воспоминания и заставляют вздрогнуть, сотрясая воздух в самые неподходящие часы.
С повседневной «серостью» пытаются справиться авторы «Сибирских огней». Не огням ли светить.
В буквальном смысле с серым цветом борется герой одного из рассказов Серафима (Сероклинова Виталия). (Ах, как много серого!) Рассказ «Краски» дает название всей подборке.
Пересказывать истории Серафима нет смысла. Их проще прочитать. Благо – размер позволяет. Всё очень коротко и ясно. Обыденно трагические сюжеты многих не оставят равнодушными. Писатель весьма умело использует свои воспоминания и наблюдения. Знает, за какие струны дергать. (На вид простак, а в душе хитряк.)
Почти всё у Серафима происходит «на самом деле». В то же время – создается художественное пространство, где есть место и правде, и выдумке. Реальность преображается. И это хорошо. Особенно если вспомнить дурную привычку современных литераторов до неприличия подробно описывать свою скучную жизнь.
Непростые отношения с реальностью у двух других прозаиков номера – Андрея Углицких и Александра Голубева.
Распутывая клубок «придуманности» или «непридуманности» мира, герой повести Андрея Углицких «Оковы тяжкие падут...» приходит к выводу, что «жизнь в придуманном мире не просто возможна, жизнь в придуманном мире – единственно возможна». Потому что «непридуманный мир несовместим с жизнью»: «Чтобы не отравиться миазмами непридуманности, не задохнуться в духовном вакууме реальности, чтобы не замерзнуть при абсолютном чувственном нуле действительности, необходимо, жизненно необходимо всегда выдумывать, создавать, сочинять свой, другой, отличный от реального, мир».
По-моему, слишком увлекается придумыванием параллельных миров Александр Голубев. Белые всадники, кукловоды, оборотни, колдуньи. Дурная бесконечность фантастики. Или так – бесконечность дурной фантастики. Второе точнее.
Поэзия в «Сибирских огнях» на порядок выше прозы. И на порядок выше поэзии вышерассмотренной, «столичной».
В ощущении сиротства, бездомности (о котором я упоминала в разговоре о поэтах «Дружбы народов») в большей степени преодолевается историческое, социальное. Скорее слышится тоска по небесному, воспоминание утерянного рая.
Среди всех особенно выделяется Юрий Казарин:

В банке кофейной четыре окурка,
дохлой пчелы драгоценная шкурка,
белый, нецарский, дурной пятачок,
словно упавший на решку зрачок.
Смотрит, родной, на меня, как Господь.

Бог у поэта то с маленькой, то с большой буквы. Сомневаюсь в ошибке редакторов. Скорее – неоднозначное отношение автора к Нему. Удивительно, но с большой Казаринов пишет, когда Бог представляется таким же маленьким, страдающим и одиноким, как он:

Помолюсь за Бога моего,
чтоб не плакал – вечный, одинокий…
Голос у него такой высокий,
что не слышно голоса его.

Явная аллюзия на «Джонна Донна» Бродского: «Не слишком ли высокий голос плачет». Бог, душа, бездна, ангелы… Неясность смыслов.
Ангелов очень много: «О, как мы ангелов любили / и я, и ты. И я. И ты».
Осмысление далеко от христианского. Люди вроде падших ангелов: «Мы тени ангелов. Мы плоть / ещё не тьмы, уже не света».
Страх перед бесконечностью мира, откуда может быть слышен голос Бога, и вечностью, в которой есть опасность самому оказаться: «Скажите: “Чур меня!” Откройте бездну / и я исчезну».
У Владимира Крюкова больше быта. Через него бытие. И земное, и небесное. В гармонии. И содержания, и формы. «Раз трещат поленья – тепло в дому, / так он скажет Господу моему».

*  *  *
…Жизнь далеко за половину,
и можно говорить откровенно:
она права, ни в чём не повинна,
она вообще неприкосновенна.

И вот уже подводя итоги,
видишь: гордиться почти что нечем –
едва ли думал всерьёз о Боге,
о предназначении человечьем.

И не сумел приобщиться даже
к смыслам тайным и полуоткрытым,
и в оправданье своё не скажешь,
что был прибит, заморочен бытом.

Спускался к озеру, рукой тревожа
воду его, – хороша, свежа ли?
И ведь от камушка твоего же
такие круги по воде бежали!

Стихотворения Станислава Михайлова более «приземлены», иногда незатейливо милы: «Хорошо хоть девушки цветущие / Покурить выходят на крыльцо». Самое удачное – детали: «Женщины вразнос торгуют кофтами – / Детством Тёмы в серых двух томах».
Куулар Черлиг-Оол очевидно присутствует в качестве национального поэта. И убогость стиля политкорректно обозвать эпической простотой.
Можно было бы написать еще о местном характере публицистики и прозы, упомянуть пару не самых скучных статей. Но я остановлюсь. И пожелаю всем скорейшей весны.
Засим прощевайте.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера