АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Ольга Пуссинен

«Первое поколение новой страны». Молодая российская проза. Часть третья. Есмь или несмь? Александр Пахомов

 

 

– Этим карандашом, – продолжал я невозмутимо,

– написано мое трехтомное сочинение

о философском познании.

Неужели вы не слышали об этом?

К. Гамсун. «Голод».

 

Любая драма отдельного человека начинается с того, что данный индивид в силу каких-либо внутренних причин не желает следовать установкам общества. Социум предлагает своим членам набор относительных идентичностей и связанных с ними ролей, которые те вынуждены играть в течение жизни.  Зачастую, однако, эти роли оказываются совсем не такими, о которых мечтают люди. Ольга, Маша и Ирина хотят вести радостную, беспечную, богатую жизнь в Москве, а вместо этого стареют в кислой провинции, отбивая телеграммы и следя за нравственностью хорошеньких гимназисток. Из дяди Ваня мог бы выйти Шопенгауэр и Достоевский, а он двадцать пять лет, как крот, просидел в четырех стенах и будет сидеть там следующие двадцать пять лет. Нина Заречная грезила о столичной сцене, а вместо этого ей рано утром ехать в Елец в третьем классе... с мужиками. Груба жизнь! Тем не менее, Господь Бог не отменяет свободу воли: человек может либо принять предлагаемую роль на себя, стремясь выполнить предписанный ему сценарий, либо отвергнуть ее. В этом случае он становится, по определению М.М. Бахтина, человеком, «который до конца не воплотим в существующую социально-историческую плоть», он становится индивидом, уклоняющимся от готовых форм»1. Говоря по-простому, — тем, кто не вписался в систему заданных координат.

            Роман Александра Пахомова «Здесь был я»2, написан, как заявляет автор, «про его поколение — наивных интеллигентов нового времени, первое поколение новой страны». На самом деле, наивные  интеллигенты, разумеется, никогда никаких поколений не формируют, — они в сиротливом, хоть и гордом одиночестве стоят на обочине, наблюдая, как их поколения бодро маршируют по дороге в направлении заданного Рая. Тем, кому, как Рубашову, заданный Рай по каким-то причинам не нравится, уготована суровая доля социального изгоя — экзистенциальный вакуум.

            Рубашов — главный герой романа А. Пахомова. Интеллектуал-гуманитарий, умница, чуткий, тонкий и мнительный молодой человек с неуемной склонностью к писательству, вынужденный зарабатывать на хлеб насущный совершенно нетворческим трудом то там, то сям абсолютно не по полученной специальности искусствоведа. В общем, персонаж явно автобиографический. Рубашов хочет стать «настоящим» писателем, — как Хэмингуей, Фокнер, Альбер Камю, Джон Фауллз и прочие красивые имена классиков ХХ века, — а грубые и пошлые обстоятельства и нормы жизни «молодой страны» навязывают и вменяют ему роль продавца. Рубашов пытается примириться с реальностью и заработать хотя бы на оплату съемной квартиры в Подмосковье, но в итоге отказывается воплощаться в предлагаемую ему социально-историческую плоть: он негодует, он протестует, он страдает, и это негодование, этот протест, эти страдания становятся основным конфликтом произведения. «Менеджер по работе с клиентами. Как же до смешного благородно звучит. Рубашов изучал менеджмент в институте, но провалил экзамен, не ответив на вопрос преподавателя: каким же таким замечательным делом занимается менеджер? Рубашов не знал ответа до сих пор. Ему кажется, что всеми этими новыми иностранными словечками прикрывают простую ерунду. <...> В его обязанностях совершать двадцать звонков в день, побеждать в словесном поединке секретаря, который соединит Рубашова с ответственными лицами, затем встретиться с ними, желательно на нейтральной территории, презентовать им услуги своей компании, подписать договор, получить процент, потратить процент, начать все с начала. Он ненавидит каждый пункт».         

            Творческая задача произведения, таким образом, проваливается с самого начала — главный герой категорически отвергает ценности своего поколения: «Брючки, пиджачки и часики, телефоны, планшеты, машины в кредит... наглая, глупая ложь, фальсификация счастья, песок для внутренней пустоты. Важные встречи, деловые переписки, ланчи, переговоры и новая тема для современной литературы». А поколение, в отличие от Рубашова, не читает французских философов и трудную американскую беллетристику, потребляя культурные образы в виде фразиаторов, мемов, фотожаб и гифок из соцсетей дома, в супермаркете и по дороге к ним. Поколению, в которое не вписывается Рубашов, в принципе, не нужны ни литература, тем более современная, ни писатели. Книга для этого поколения — источник не познания, а удовольствия, и в списке любимых дел место для книги находится с огромным трудом: с ней успешно конкурируют компьютерные игры, сериалы, кино, общение в чатах и форумах, а также создание статусов на своей странице в социальных сетях и копирование чужих мыслей и картинок, — нескончаемые репосты как стиль жизни. Поколение нечитателей, ради которых (или против которых?) Рубашов решает начать свой писательский труд.

            Драма Рубашова банальна — он опоздал родиться. В советские времена он cтал бы диссидентом, рукописи которого (по)читатели передавали бы друг другу с восторженным придыханием и блеском познанного откровения в глазах. За этот блеск откровения можно снести все — ссылку, каторгу, тюрьму. Он награда избранным — творцам и пророкам, писателям.

            Но золотой век  писательства бесследно минул, — хоть стреляйся, хоть топись, хоть на стену лезь, а факта этого не отменишь. Изменилось общество, а вслед за ним изменилась и всегда коррелирующая этому обществу литература. На смену идеологии СССР, воспевавшей «человека общественного», труженика, созидающего культурные и материальные ценности, или героя, защищающего Отечество, пришла психология «человека экономического»3. Философия современного российского общества и система его ценностей проста до незатейливости: «Лучше жить красиво, чем уродливо, лучше жить легко, чем трудно, лучше жить весело, чем задумчиво, и вообще — лучше быть богатым и здоровым, чем  бедным и больным».4 «Не заморачивайся», — советуют Рубашову все — друзья, знакомые, даже девушка — и та советует своему Иванушке-дурачку то же самое. Но Рубашов со слепым максимализмом молодости продолжает заморачиваться и весь роман пытается, выражаясь научно, осознать себя «в перспективе социальных ожиданий и норм <...> в рефлексии по поводу тех идентичностей, которые предложены временем в качестве обязательного набора сценариев поведения».5  

            «Эти вопросы, бесконечные вопросы: кажется, что ответы есть у всех, кроме тебя одного. Все всё прекрасно знают. Чего ты паришься, чего переживаешь, зачем об этом думать, ты брось об этом думать, говорят», — мучается Рубашов на протяжении всех двух лет романного времени. Герой ищет работу и пишет роман о том, как он ищет работу, — таков сюжет романа «Здесь был я». Чаще всего герою в работе отказывают, поскольку он либо слишком умный, либо слишком спокойный, либо еще что-нибудь. Порой он получает место, но не задерживается там долго, поскольку начинает погружаться во фрустрацию из-за того, что тратит свою жизнь на продажу тех или иных товаров. А мог бы вместо тупых продаж трудиться над гениальным романом и (в итоге) стать знаменитым писателем, признанным мастером своего дела. Самые острые приступы фрустрации заканчиваются температурой под сорок, бредом и нервной лихорадкой. После катарсиса цикл повторяется сначала. В остальное время Рубашов беседует с друзьями о проблемах современного искусства, ссорится с невестой из-за того, что нечем платить за квартиру, и пишет, и пишет свой роман: пишет о том, как он его пишет, а также о том, как составляет резюме, посещает собеседования, о магазинах, в которых ему доводится трудиться, — продуктовом магазине, магазине электроприборов, книжном магазине. О людях, работающих рядом с ним, — тех, кто принял предложенную судьбой роль продавца, добровольно или вынужденно. Тех, кто не знает, кем они хотели бы стать, если бы им была доступна любая в мире возможность. Может быть, кинозвездой? Да ладно глупости-то болтать, — хотя бы зарабатывать тыщ на пять побольше и не таскаться на работу два часа в один конец. Хлеб наш насущный даждь нам днесь...

            Но, как говорится, не хлебом единым жив Рубашов, — он, как любой творческий человек, жив мечтой о подвигах, о доблестях, о славе, — той, что придет вместе с победным изданием его романа. Не второго, не «Здесь был я», а первого. Первый роман и связанные с ним честолюбивые надежды и стремления становится вторым, не менее важным планом повествования А. Пахомова. В композиционном отношении история первого романа, по сути, является фундаментом романа второго. Без этого фундамента лишенный линейного повествования текст рисковал бы раздробиться, разломаться на кусочки, как песком в пустыне, заместись бесчисленными фикциональными комментариями автора о процессе художественного письма: первом и последнем предложении, находках и разочарованиях, художественных приемах, опыте других писателей и проч. и проч. Автокомментарии составляют примерно треть произведения, но читателю (нечитателю), — тому самому читателю-нечитателю из того самого поколения, о котором якобы написан текст, — эта писательская кухня и мастерская не то что малоинтересна, — она вообще ему, как говорится, до лампочки и фонаря. Все эти нюансы и тонкости могут быть интересны лишь другому пишущему человеку, как шахматисту интересна партия другого шахматиста, а балерине — пуанты другой балерины. Вы можете себе представить менеджера по продажам кроссовок «Abibas», который после рабочего дня и четырехчасового (туда-обратно) пути из мегаполиса в замкадье сел бы дома в кресло и принялся добросовестно изучать муки творчества какого-то неизвестного писателя Рубашова, Пахомова, Васильева, Файзуллина? Я не могу. Их просто не существует, таких менеджеров.

            А вот провал первого романа Рубашова уже более интересен потенциальной аудитории, поскольку за этим провалом скрывается общее для человека и человечества чувство — разочарование. Разочарование как «ответ на уязвленное самолюбие или достоинство — одна из сильнейших естественных эмоций, возможно, не менее необходимая нам, чем любовь»6. Как и вера, разочарование выступает одной из онтологических основ экзистенции индивида, представляя собой обязательный этап взросления и становления каждого человека, — а именно взросление Рубашова (и как личности, и как автора ) является темой романа А. Пахомова. Вечное воспитание чувств. Моральный удар, пережитый Рубашовым после того, как он не находит своего имени в длинном списке номинантов на известную литературную премию с призовым фондом в пол-мильона рублей и публикацией произведения, можно считать одной из трех кульминаций романа «Здесь был я»: «В тот же день, когда Арлова ушла к своим родителям, оставленный наедине с собой Рубашов заплакал. Изо всех сил старался сдержаться, но что-то внутри как будто взорвалось. Взрывом изуродовало лицо, и слезы полились ручьем. Вдруг безработица, банкротство, расклеивающиеся отношения с Арловой, все его внешние проблемы, на которые он старался не обращать никакого внимания, стали в одночасье центром солнечной системы, и Рубашов начал кружиться вокруг них. Он захлебывается, его тянет ко дну. Дело не в призовом фонде и даже не в том, что победа на конкурсе помогла бы найти хорошую работу. Дело в том, что победа смогла бы хоть немного утихомирить боль внутри Рубашова, накормить его демонов: всю жизнь они шепчут ему, что все его действия – лишь прах, его мысли – пепел. Что он бездарен, как валенок, и то в валенке больше проку. И что это вовсе никакое не искусство, его «роман» – жалкая писанина, школьное изложение, рассказы – список покупок, это не состояние души, он не художник, не шестое чувство мира, нет в его словах откровения, нет в нем таланта, настоящего таланта, только копейка, все это – кулич из песка».

Искусствовед Рубашов, на кухне рассуждающий с приятелем о творчестве Поллока, Дюшана и Уорхола не понимает того, что в мире потребления и перепотребления, указывающем ему на его место, — место за кассой, —  премии являются не заслуженной наградой таланту, а лишь высшим проявлением коммерциализации литературы, вершиной этого айсберга, так сказать. А может быть, Рубашов и понимает эту жестокую истину, но не осознает ее, не может применить это осознание к своему собственному писательскому пути. Еще Гюстав Флобер, у которого не было конкурентов в виде сериалов, кино и роликов на Ютубе, писал о том, что писательский «успех становится глобальным, когда к определенному таланту в построении эпизодов и легкости языка добавляется искусство обращаться к страстной злобе дня, к проблемам сегодняшнего момента». Современная же литература XXI века на глазах перестает быть живым смыслообразующим пространством, порождающим литературные тексты, и превращается в некую культурную рутину, частью которой являются и литературные премии. Ныне их дают не за высокую художественность произведения, а за востребованную тематику, привлекающую потенциального покупателя: война на Донбассе, жизнь в Соловецких лагерях, на худой конец, бегство Толстого из Ясной Поляны. Не важно, что автор не сказал ничего принципиально нового о столпе русской литературы. Не важно, что литературоведами написаны сотни статей и книг о судьбоносном отъезде. Важно, что читатель всегда найдется, и перо у автора достаточно бойкое: легко читается. А кому интересны страдания безвестного  Рубашова, которого не берут даже плитку продавать? Никому. Пусть даже этот роман (первый роман) под влиянием сложной американской беллетристики написан о якобы американской жизни. Американский Рубашов, American Rubashov — еще смешней, еще безнадежнее. Чем зацепит пресыщенный читательский глаз жизнь этого занудного умника: «поиск работы, несколько месяцев самой работы и вновь поиск».  Ничем. Скучная рутина, с незначительными отклонениями знакомая каждому третьему жителю молодой страны. «Всем наплевать на твой внутренний мир», — подводит горький итог Рубашов. И прав: чтобы познакомится с героем нашего времени, читатель возьмет с полки не Пахомова, а Лермонтова, — там хоть Грушницкого убивают, хоть какой-то экшен. Хотя какого там Лермонтова, — возьмет что-нибудь про бандитов или гномов с эльфами.

Тем не менее, за одного битого двух небитых дают: постепенно оправляясь от потрясения, Рубашов начинает приходить к принятию случайности как онтологической категории бытия. Случайность в современной действительности становится законом, обуславливающим несовершенство и хаотичность мира: «В действительности мало что зависит от нас самих, от наших качеств и тем более опыта. Как будто всем в жизни правит импровизация. Удача, везение, симпатия, совпадение, нужное место и время. И каждый человек представляется Рубашову только маленьким фрагментом огромной мозаики, и только от случайного порыва ветра зависит твое место на картине: станешь ли ты только крошечной частью однотонного фона или сыграешь куда более важную роль в общей композиции». Позиция уже более философская, хоть и не добавляющая оптимизма, — позитива, как теперь говорят. А без позитива нынче никуда, — только к нервному срыву. К которому Рубашов и приходит, — еще пару раз.

Общая композиция романа «Здесь был я» непременно бы развалилась без описания этих трех экзистенциальных кризисов главного героя. Как любой писатель, работающий по законам постмодернизма, А. Пахомов не слишком заботится о читательском восприятии своего произведения, которое достаточно затруднено и блуждает между настоящим и прошлым героя, объективными событиями и субъективными размышлениями автора. Соблюдение же закона троекратности хотя бы как-то структурирует текучий текст. Кроме того, троекратное повторение моральных переломов, переживаемых Рубашовым, имеет не только композиционное, но и символическое значение. Несмотря на то, что к вере герой романа «Здесь был я» относится исключительно как к вопросу конфессии, использование автором приема троекратного повторения напрямую соотносится со сказочной и христианской традицией русской литературы. Как и предполагает традиция, каждое следующее испытание из трех становится для героя все более тяжким. Огонь, вода и медные трубы. Третий элемент, по законам сказки, противостоит двум другим, отделяется от них, — а последний с молоком, вскипятя его ключом. Но об этом чуть позже.

Первый кризис Рубашова сопровождается слезами после провала романа на конкурсе. Второй, — после долгих, нудных и, разумеется, неудачных попыток «пробить» свое детище в большую печать, — уже кровью. Кровь Рубашов проливает в битве с самым важным и массовым из искусств, с одним из бесчисленных творений Голливуда, в приступе ярости разбивая головой стекло в кухонной двери после просмотра собранного по всем стандартам потребления фильма «про старшеклассника, который благодаря своим сочинениям и общей успеваемости добился перевода в привилегированную школу... У него был наставник — знаменитый писатель-отшельник с седой бородой... Отшельник помогал старшекласснику лучше писать, а тот в свою очередь, помог отшельнику избавиться от своих старых демонов. В конце второго акта главного героя обвинили в плагиате. Его учитель литературы не мог поверить, что какой-то парень из бедного района может так хорошо писать и учиться. И тогда писатель-отшельник пришел в его школу и перед всем классом зачитал его эссе. Во время чтения на заднем фоне заиграла мелодия в миноре. На третьем предложении она полностью заглушила чтеца. Оператор брал крупные планы растроганных лиц в зале. Через минуту все стоя аплодировали чтецу. И тогда он сказал, что это эссе написал его единственный друг и указал на главного героя. Таким образом, все проблемы были решены. Антагонист — учитель литературы — получил по заслугам, справедливость восторжествовала, отшельник отправился путешествовать, главный герой остался в школе. Это хороший фильм».

Гнев Рубашова на торжество пошлости и банальности, безусловно, понятен: «Природой в человека заложено чувство справедливости. Узнав об обмане, предательстве, измене, человек, естественно, переживает психологический надлом, чувствует растерянность, обиду, отчаяние, злобу».7 Тем не менее, биться головой о дверь, по меньшей мере, неразумно, — ни пошлость, ни банальность в искусстве от этого не исчезнут. Даже не уменьшатся. Я бы сказала, что пошлость и банальность всегда являлись и будут являться неотъемлемой частью искусства, составляя примерно семьдесят процентов общего контента продукции в любом виде творческой деятельности. Мы все читали Пушкина, но не читали ни Греча, ни Катенина, ни Булгарина, ни Полевого, ни прочих второстепенных и третьестепенных авторов «золотого века» русской литературы, доводивших Пушкина до исступления и ярости, и полностью, наглухо забытых ныне. Рубашов, конечно, как истинный богатырь, бьется за   истинное искусство, таким образом, сражаясь против лжи и кривды вообще (за правду), но с ходом повествования все более и более запутывается в том, какое же искусство сейчас «настоящее» и имеет ли он основания причислять себя как писателя к этому самому неведомо где ныне находящемуся настоящему, подлинному, истинному искусству, если его многострадальный роман никто не хочет печатать. Молодому прозаику не помогают ни доброжелательные послания редактора Зинаиды Шишкиной, ни деловито-снисходительные письма литературного критика Глеткина, — от них и так неуверенный в себе Рубашов приходит лишь в еще большее смятение.

Третий, последний перелом происходит с Рубашовым в конце третьей части романа. Напомню, что соответственно законам сказки третье испытание — сильнейшее, а третий элемент испытания онтологически отличается от двух первых. В соответствии с этим законом герой переживает даже не перелом, а подлинный катарсис, сопровождаемый приступом необъяснимой нервной горячки, настолько сильным, что Рубашов начинает бояться «за свою прокуренную душу». И если в первый раз герой А. Пахомова сражается с самим собой, во второй — с бесовской ложью и кривдой, транслируемыми через массовое искусство, то в третий он бросает вызов высшему разуму, требуя разъяснения смысла своей жизни. Вопросы, задаваемые им, уже не являются лишь отражением уязвленного творческого самолюбия, но звучат как обращение к самому Богу, — настолько они торжественны и глубоки. Кто есмь Аз, и чего ради Ты выпустил меня в этот мир? Тварь ли я дрожащая или все-таки имею право хоть на крупицу гениальности, хоть на искорку, хоть на слабый всполох? Есмь я вообще или несмь? «Я хотел бы знать. Не быть уверенным в чем-либо, но знать наверняка. Знать, что я талантлив и у меня все получится. Знать, что роман получился хорошим. Или знать, что я бездарен и мне лучше не продолжать. Знать, что все поиски не напрасны и сомнения не напрасны. Знать, как жить, мать вашу, и что делать. Знать, как поступать, знать, что такое смелость, что плохо, а что хорошо. Алчущий и жаждущий хочет насытится... знать, где истинное и где ложное, знать причину своих чувств, но не чувствовать причину своих знаний. Кто мне объяснит, скажет и покажет, когда это все началось и когда закончится, пойму ли я сам? И кто этот «я» — слабак, дурак, придаток? Я не хочу принимать что-либо за чистую монету: мне нужны неопровержимые доказательства. Я хотел бы знать, что мне делать и как делать, как я знаю, что земля кружится вокруг солнца».

Естественно, никакого прямого ответа Рубашов не получает, — ни бездна на разверзается у него под ногами, ни голубь не садится ему на правое плечо, ни молния с ясного неба не ударяет в трех шагах. Ни знака, ни намека агностику Рубашову не посылается, — всякому по вере его воздается. Тем не менее, герой А. Пахомова выходит «за пределы самого себя», и именно угроза, пусть и отдаленная, смертельного исхода становится для Рубашова возможностью очищения, обновления и духовного возрождения. Он принимает решение «отказаться от магазинов» и даже находит в себе силы подбодрить свое друга Поручика, отбывающего службу в рядах российской армии: «Ладно тебе, выше голову... нас всех в жизни еще столько дерьма ждет». А главное, он начинает писать второй роман («О поисках себя, о современности, о молодежи, о творчестве, о работе над романом, о другой работе... о многом»), таким образом через творчество возвращая себе утраченный было смысл жизни и выходя из экзистенциального тупика.

Разумеется, роман «Здесь был я» отражает общее мироощущение литературы постмодернизма — своеобразный протест против действительности и в то же время переосмысление этой действительности и своего рода подведение итогов. Хотя для постмодернизма у романа А. Пахомова слишком светлый и даже оптимистичный (позитивный) финал. Возможно, в этом финале пробиваются ростки нового, только-только рождающегося и формирующегося литературного направления — метамодерна, который как обратная реакция на постмодернизм стремится не к разрушению, а к созиданию, не к деконструированию и симулякризации искусства, а к соединению его с жизнью. Недаром же Рубашов, несмотря на все удары, продолжает любить «правду искусства». Субъект постмодернизма предпочитает субъективной свободе возможность существования согласно предполагаемому коду. Субъект метамодерна, как мы видим на примере Рубашова, приходит к ощущению свободы и независимости.

            Метамодерн проявляется и в принципах построения текста: А. Пахомов не стремится оторвать содержание от формы, поставить во главу угла не событие, а собственно повествование. Мир, созданный автором, и реальность, не зависящая от него, в романе «Здесь был я» не перетекают друг в друга, напротив, мир автора напрямую зависит от реальных событий. Разумеется, факультет искусствоведения закончен обоими авторами недаром, — художественное и нехудожественное накладываются в романе друг на друга, смещаются, переплетаются, но вставки, рисунки, картинки, схемы и значки употреблены в тексте кстати и по делу. Хотя, безусловно, в тексте присутствуют все отличительные черты произведения, написанного в эпоху постмодернизма: отказ от линейной структуры, фрагментарность, принцип произвольного монтажа, инверсия, ирония, фикциональные комментарии, открытый финал. В качестве основной смыслообразующего компонента произведения выступает образ автора и создаваемый им на глазах читателя гипертекст: А. Пахомов намеренно обнажает инструментарий писателя, встраивая в текст комментарии, «раскрывающие отношение автора к тем структурным и нарративным принципам, которые в них применены»8:

 



  1. 1.      «Через неделю он заканчивает редактировать свой первый роман. Еще через одну неделю он встречается с родителями на нейтральной территории, в итальянском ресторане с японским меню. Рубашов говорит:

            – Несмотря на проблемы с работой, проблемы с деньгами, проблемы с        отношениями и проблемы с квартирой, я не готов променять это время ни на к  акое другое.

            Этими словами должна закончиться первая часть его второго        романа. Это будет неплохо, думает Рубашов. То есть, таким образом,        главный герой, Рубашов, невзирая на все сложности своей молодой         жизни, все вопросы и проблемы, полон надежд и готов продолжать»;



  1. 2.      «Надо уходить, думает Рубашов, от оценок в романе, сосредоточится на главном герое, если только главный герой в современной литературе может существовать вне времени, оценок, и вне политических границ. С другой стороны, главный герой есть отражение времени, его причуд и условностей. Рубашов — как психотерапевт, страдающий депрессией. Как писатель и литературный критик в одном лице, пытающийся предвидеть недостатки в собственном произведении. Критик Рубашов спрашивает у Рубашова-писателя, где же в романе любовная линия? И сам отвечает:

            вот же она —                               
            _ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ __ _
»;



  1. 3.      «...в феврале Наталья сказала, что магазин вскоре закроется. Совсем. Из-за арендной платы, она сказала. В качестве сувенира она вручила Рубашову бутылку лимонного ликера, в сторону которой он косился уже несколько месяцев, и со слезами на глазах поехала домой. В тот день он впервые в своей жизни выпил на работе. Дома его вырвало. Ликер был ужасен.

            Сухо, решил Рубашов, так не пойдет. Он удалил все, над чем работал»;



  1. 4.      «И что он так тянет, думает Рубашов, с этим переездом в романе? Давно бы уже собрал вещи и в течение трех предложений обосновался бы в Чкалове. Сделал бы там косметический ремонт на отложенные деньги. Пролежал бы в постели с температурой, а к концу лета пошел бы на собеседование по первому попавшемуся объявлению. В магазин продуктов питания. Повествование должно быть размеренным, без резких скачков во времени, это Рубашов понимает. Может, с этого следует начать роман? Не с желания переехать и не с разговора с начальством, а с того собеседования? Он уже думал об этом, но тогда ему не понравилось, что сразу откроются многие подробности его жизни, что было бы еще хуже, чем повествование от первого лица. Дешевый прием. Самое сложное в книге, по мнению Рубашова, это начало. Первые несколько предложений».

 

            Разумеется, роман не лишен недостатков, в целом присущих литературе постмодернизма и метамодерна: единственным полнокровным героем романа является лишь Рубашов. Вокруг Рубашова мелькают персонажи интересные, но слабо прописанные или не прописанные вовсе: спивающийся сосед Андрей, у которого десять лет назад зарезали восемнадцатилетнего сына; милиционер Николай, распечатавший и развесивший по стенам своего дома десять заповедей Моисея; охранник Виктор, он же художник-сюрреалист (в свободное от работы время); продавщица вина Маша, считающая Венецию не городом, а государством; продавщица часов Ксения, интересующаяся у Рубашова, насколько смешна «Божественная комедия». А. Пахомов словно боится уделить им больше внимания, отвлечь читателя от фигуры Рубашова, и совершенно напрасно: яркие, колоритные, ироничные портреты расцвечивают ткань романа, прибавляя главному герою наблюдательности и ума, и подчеркивая мастерство автора: «Отца у Маши не было. Отношения с матерью, недавно потерявшей высокую должность, были напряженными. Нередко Маша ругалась с ней по телефону в зале магазина. Частенько она приходила на работу после девичников: по ее выражению, со звоном в ушах после дискотеки. Уставшая, всклокоченная с похмелья, она заваривала себе черный кофе, садилась напротив зеркала, включала погромче радио с танцевальной музыкой, и принималась сначала стирать с себя свидетельство вчерашнего вечера ватными дисками, а после рисовать на лице бодрость».

            Но если невнимание к проходным персонажaм еще как-то объясняется тем, что они в целом нисколько не влияют на судьбу героя и его мировоззрение, то ямы на месте образов тех людей, кто важен и дорог Рубашову, становятся куда более сильным промахом. Особенно заметно это в образе Арловой — любимой девушки и невесты Рубашова, с которой, по идее, должна быть связана любовная линия романа. На практике эта так называемая любовная линия сводится к единственному диалогу:

            «Последний раз они ходили вместе в кафе год назад. Она начинает на него            злиться. Он сам злится. Стал каким-то вспыльчивым.

            – Нас выгонят из квартиры.

            – Мы же платим.

            – Пока нам родители помогают. А когда перестанут?

            – Ты от меня что хочешь? Я и так ищу работу.

            – Ты уже целый год ищешь работу.

            – Ну извини, что меня никуда не берут! Такой вот я кретин, – Рубашов как гром.

            – Почему ты не хочешь пойти в сотовый салон? Там платят.

            – Потому что это мне придется там работать по двенадцать часов в день за    копейки, а не… – Рубашов как молния.

            – Да хоть дворником. Это же лучше, чем ничего!

            – ....а не тебе! А может, ты пойдешь на работу?

            – Я еще болею!

            – Да, я вижу, как ты тут под капельницами лежишь!»

            И даже в этой ссоре главная роль отведена Рубашову — он и гром, он и молния. Арлова же остается бесплотной тенью, — без дешевеньких сережек-гвоздиков в ушах или родинки на левой щеке, без серых глаз чуть навыкате, без привычки скептически поджимать губы. Маша любит танцевальную музыку и мужчин до тридцати или чуть-чуть за тридцать, одетых «с иголочки», держащих в руках ключи от дорогой машины. А что и кого любит Арлова — неизвестно, хотя наверняка личность она неординарная, если уж решилась связать свою судьбу с непризнанным гением, за два года проработавшим не более шести месяцев в четырех или пяти местах. Мне возразят, что родинки на щеках и поджатые губы — признак литературы реализма, а «Здесь был я» сознательно написано как постмодернистское произведение, но и постмодернистские произведения весьма украшают эти незатейливые реалистические подробности, как в случае с портретом продавщицы Маши, убедительно доказывающим читателю, что писатель Александр Пахомов вполне в силах создать нормального, живого, объемного и полнокровного героя. Проблема тут куда более глобальна: по моим наблюдениям, нынешние писатели-мужчины то ли не умеют, то ли бояться писать про любовь. Любовь вообще в нынешней русской прозе, — еще раз подчеркну, мужской, — птица редкая, практически полностью истребленная. Я бы сказала, что писатели-мужчины демонстративно отказываются от любви, снисходительно отдавая эту тему на откуп «женской» литературе. В результате писательницы заливают читательскую аудиторию сиропом бесконечных сказок о Золушках и принцах, а писатели бросают скупые намеки на закончившиеся «отношения», смутные упреки в меркантильности женскому роду вообще или стыдливые упоминания о сексе. Любви же в современной русской мужской прозе в целом нет, — ни как чувства, ни как слова. Нет любви и в романе А. Пахомова, как не было ее в прозе представителей того же самого «первого поколения новой страны» — Р. Файзуллина и Н. Васильева, чье творчество я анализировала в первых двух статьях своей трилогии.

            Но несмотря на эти минусы роман «Здесь был я» можно назвать крепким, достойным образцом метамодернистского саморефлексирующего, авторепрезентативного гипертекста. В отличие от традиций постмодернизма, демонстративно отказывающегося от канонов и авторитетов, А. Пахомов  любовно наполняет свое сочинение именами Фрейда, Бретона, Довлатова, Шолохова, Танги, Магритта, Воннегута, Хэмингуэя, Набокова, Цветаеваой, Ли, Сэлинджера, Ремарка, Фаулза, Меллвила, Мильтона, Данте, Булгакова, Камю, Бёлля, Фолкнера, Шопенгауэра, Диккенса, Уайльда, Шервуда Ансерсона, — видно, что автор и его герой добросовестно все прочли, переварили и с незримого благословения классиков принялись за свой труд, свято храня преемственность литературных традиций. Искушенный читатель, безусловно, оценит «сей длинный выводок, сей поезд журавлиный». Беда лишь в том, что искушенного читателя нынче днем с огнем не сыскать. Юноша и девушка, читающие в метро Набокова и Ремарка уже могут претендовать на звание искушенных: «Мастер и Маргарита», по теории Рубашова, является, как правило, любимой книгой для тех, кто очень мало прочитал в своей жизни. Но и прочтение этого достойнейшего произведения, в принципе, уже успешно заменяется просмотром сериала.

            Но роман «Здесь был я» интересен не только экзистенциальными кризисами главного героя и его духовным возрождением: в конце концов, это не первое и не последнее в мировой литературе произведение, повествующее о трудной судьбе главного героя (автобиографической проекции автора): «наделенного литературным талантом молодого человека, совершенно лишенного каких-либо средств к существованию, страдающего душой и телом и взывающего к Богу с вопросами о справедливости»9. В этом плане роман А. Пахомова наследует великому «Голоду» Кнута Гамсуна, который описал проблемы Рубашова еще 125 лет назад: «– Мы можем печатать лишь популярные статьи, – отвечает он редактор. – Вы же знаете наших читателей. Нельзя ли сделать это попроще? Или взять другую тему, более понятную?» Нам, однако, куда более важна не вполне традиционная преемственность типа героя, а социальная злободневность романа «Здесь был я»: то, как А. Пахомова вскрывает в своем произведении ряд социокультурных, идеологических и моральных противоречий «молодой страны», связанных с утверждением нового типа общества — общества потребления (перепотребления), сущностно зависящего от недопотребления, превышающего нормальные потребности и вредного для человека и человечества. «Мимо Рубашова проезжают автомобили, как в рекламе. Суммарной стоимости всех автомобилей в радиусе ста метров хватит для утоления голода населения небольшой республики хотя бы на день. Один сытый день. Как вообще могут существовать голод и полуразрушенные хибары, способные похоронить под собой целые семьи от одной только вспышки фотоаппарата, когда есть сияющая сторона наполненных до краев всевозможными деликатесами тарелок? Стало быть, кто-то из них врет? Либо вздутые от голода животы, либо вздутые от чревоугодия. Как могут существовать эпидемии, неизлечимые болезни, голод, нищета, безработица, войны, перенаселение, глобальное потепление, техногенные катастрофы, отравляющие почву свалки, зашкаливающий уровень преступности, самоубийства, отсутствия образования и медицины, несчастья и депрессия, как это все может так спокойно уживаться с роскошными бутиками и ресторанами, сотнями тысяч за год обучения, с квартирами за несколько миллионов, чудесами медицины, вечеринками, отдыхом на островах, профессиональной охраной? Причем это как-то уживается в одной программе новостей. Она начинается за упокой павших на бесконечном поле брани и кончается неминуемым хэппи-эндом».

            Избыточная деятельность по перепродаже потребительских товаров становится главным делом «новой страны»: в России Рубашова нет ни фабрик, ни заводов, ни полей с колосящимися нивами, ни пасторальных коров, задумчиво гуляющих по лугам, — есть лишь непрерывная купля-продажа все увеличивающегося количества товаров: «Еще никогда прежде много зарабатывать не было так просто. Продавай телевизоры и получишь бонусы, не забудь только настоять на покупке специальной тряпки для очистки экрана от пыли и отпечатков пальцев. Ведь экраны не терпят чужих отпечатков пальцев. При продаже одной вещи ты должен продать еще одну вещь. Или услугу. Например, пожизненную гарантию или чехольчик, или упомянутую тряпочку, или батарейки, или провод, потому что в комплекте плохого качества. Есть импульсивные покупки, совершаемые покупателями случайно, по наитию. Ерунда в красочной обертке, безделушка. Все продажи начинаются с того, чтобы вызвать этот импульс у покупателя».

            Эмоционально-сакральные категории счастья, радости, удовлетворенности в обществе перепотребления связаны уже не с обладанием физическим товаром, но с его симулякром: образом товара, преподносимым рекламой. Симуляция заботы о человеке — вот в чем феномен современной рекламы, по словам французского философа Жана Бодрийяра: «В ней покоряют не те или иные мотивы, слова, образы, а та заботливость, с которой к нам обращаются, что-то показывают, пекутся о нас. Не риторика и даже не информация о достоинствах товара, а именно скрытые мотивы защищенности и дара оказывают решающее воздействие на покупателя. Все больше и больше начинает цениться не сам товар и его внутренние свойства, а то, как с его помощью фирма заботится о быте покупателя, как она относится к нему».10 Реклама, как точно подмечает Рубашов-Пахомов, умело играет на эпистемологической неуверенности нашего современника, распаде родственных связей и дефиците простых, но искренних человеческих чувств: «Реклама толком перестала продавать товар, она продает образ счастья. Все подсознательно стремятся быть похожими на персонажей рекламы, в этом нет абсолютно ничего плохого. Разве Рубашов не хотел бы стать тем красавцем за рулем роскошного «Седана»? Он выходит из своего особняка в деловом костюме, ездит по пустым дорогам и очаровывает всех в округе. Это потрясающе, и любой человек подсознательно уверен, что, купив именно эту машину, в придачу получит все остальное из ролика».

            Как уклоняющийся от готовых форм индивид Рубашов замечает то, чего не видит ни его (не его) поколение, ни более либеральные предшественники, толкнувшие Россию к новым временам: общество потребления по сути своей тоталитарно. «Потребление выступает как законченная система ценностей. Его превращение в тотальную организацию повседневной жизни происходит при помощи новых дисциплинарных практик. Например, вместо репрессий — рекламный образ и рекомендация специалиста. Вместо устаревших морально-политических идеологий — материальное благополучие как показатель успешной самореализации. Дисциплинарная власть никуда не исчезает, она выступает в ином обличии и... становится более экономной. Но отнюдь не в смысле разумных ограничений в тратах и ресурсах. Напротив, современного человека призывают не бороться со своими желаниями, а их удовлетворять, поскольку желания, будучи искусственно заданными, воспроизводят и укрепляют существующую систему капиталистического порядка. Причем эта искусственность неуловима для большинства, так как современный институт экспертного мнения апеллирует к важнейшим жизненным ценностям человека: безопасности, семье, детям, образованию, работе, жилью, здоровью».11

            Поколение моих отцов, — шестидесятники, диссиденты, бунтари, — с горящими глазами разрушило социализм Советского Союза ради колбасы и свободы своих детей, колбасы и свободы моего поколения. Нас бросили в свободу, как щенков в реку, и мы едва не захлебнулись вольными водами свободы, растратив свои жизненные силы на то, чтобы хоть как-то выплыть из этого мутного потока, чтобы прибиться хоть к какому-то твердому берегу, чтобы хоть дети наши пожили бы в безопасности, спокойствии, холе, неге и комфорте. Наши дети, — то самое поколение, в которое не вписался Рубашов, — должны были вступить в новую демократическую Россию без праха СССР на своих чистых, омытых успокоившейся волной свободы ногах. И вдруг выяснилось, что демократия нашей новой страны оказалась самой что ни на есть тоталитарной социальной конструкцией и представляет собой капитализм, — обновленный, усовершенствованный, с девайсами, гаджетами и изобилием генно-модифицированных продуктов на полках  супермаркетов, — но тем не менее капитализм! Потребительский капитализм, на пьедестале которого стоит модный девайс. Потом следующий. Потом следующий. Потом следующий. И все их нужно купить, сделать селфи, выложить в Инстаграм, получить как можно больше лайков. Помню когнитивный коллапс, в который я впала, узнав о том, что можно купить себе лайки в соцсетях. И молодежь активно пользуется данной услугой, платя заработанные честным трудом деньги за то, чтобы кто-то откуда-то с фейковой страницы нажал указательным пальцем на левую клавишу мышки и поставил сердечко под очередным селфи своего клиента, — с новой моделью айфона в руке.

            Современный «капитализм устойчив не потому, что наиболее эффективно удовлетворяет нужды людей, а потому, что наиболее эффективно навязывает эти нужды. Универсальный маркетинговый ход предлагает способы избавления от страхов и беспокойств. Боишься за жизнь и имущество — тебя ждут страховые компании. Боишься быть неконкурентоспособным на рынке труда — тебя ждут всевозможные образовательные услуги и рекрутинговые агентства. Испытываешь одиночество — к твоим услугам брачные агентства, консультации психологов и тренинги, тренинги».12

            Но самое страшное то, что ровесники Рубашова воспринимают эти условия как норму. Милые чистенькие молодые люди, совершенно не способные к бунту и социальному протесту, — впервые в истории России. Миролюбивые, осторожные, неагрессивные, индифферентные, в критических ситуациях спрашивающие совета в Фейсбуке и Твиттере. Знающие толк в брендах, боящиеся слова «армия». Строящие идеальное тело, идеальные отношения, идеальную карьеру. Задавленные огромным количеством информации, измученные гонкой тщеславия соцсетей, свято верящие в рассказы эйчаров об особой корпоративной культуре их компании. Лишь единицы вроде Рубашова чувствуют ложь тренинговых спектаклей, вбивающих в головы вчерашних детей программу индивидуального потребления, которое, выходя «за пределы логики борьбы за физическое выживание, превращается в ключевую ценность, критерий жизненного успеха и ведущий мотив деятельности»13.

 

«Их разделили на группы по двадцать человек, и развели по отдельным залам. В залах они расселись, слушали историю компании. Типичная история одного человека, который начинал с малого в девяностых и после стольких лет усердной работы построил целую корпорацию. Рассказывала ее молодая девчонка — выученным текстом, с неслучайными акцентами на некоторых предложениях. Она делала это так бодро и выразительно, как будто была лучшей подругой каждого из присутствующих, а президента компании знала лично, буквально обедала с ним полчаса назад. Затем говорила о перспективах работы в их компании, приводя в качестве примера первых лиц этой компании, которые некогда начинали —

            — Как вы, с простых продаж в рознице!

Пример был настолько убедительным, что каждый из слушателей представлял себе, как он работает в ларьке около метро всего пару лет, делает сногсшибательную прибыль и ходит среди больших лиц, и отдыхает на островах, и видит себя на обороте Форбса.

<...>

            На тренинге их спрашивали о причинах работы. Нужно было сказать что-то конкретное, например: я работаю, чтобы купить себе фотоаппарат. Еще им говорили, что никто из них никому ничего не должен. Причем твердили об этом очень навязчиво. 

— МЫ ОДНА КОМАНДА! МЫ НИЧЕГО НИКОМУ НЕ ДОЛЖНЫ

 

            Пытаясь опубликовать свой роман, Рубашов приходит к пониманию того, о чем еще в 1970-м году писал прозорливый Жан Бодрийяр:  общество потребления — это общество самообмана, где невозможны ни подлинные чувства, ни подлинная культура.14 Искусство в нем превращается в хобби, сопряженное с определенными, порой весьма значительными расходами. Хочешь заниматься верховой ездой — плати за содержание лошади, хочешь писать акварели — плати за акварельные краски, хочешь стать писателем — оплати тираж. Граница между профессионализмом и дилетантством размывается, массовая доступность любого вида творчества в итоге разрушает искусство. Программный диалог Рубашова с Максом посвящен главной, как настаивает Рубашов, проблеме первого поколения новой страны: невозможности вырваться, отделиться от массы: «Ты не можешь больше претендовать на вечность и больше не можешь претендовать на исключительность. Ты тонешь. Единственное, что ты можешь сделать, так это скромно сказать: «Я здесь был». И высечь не на камне, а на лавке. Написать в подъезде на стене. Не для того, что бы тебя помнили, ты даже не указал своего имени; не для того, чтобы выделится — ведь таких надписей несчетное количество. А для себя, только для себя. Здесь был я. Это современная, местечковая и случайная трагедия».

Направление мысли А. Пахомова, безусловно, верно, ошибка лишь в том, что личную драму Рубашов преподает как трагедию поколения. На самом деле, большинству вполне хватает именно этих средств самовыражения и творчества, так и не дорастающего до искусства, остановившегося на стадии развлечения и времяпрепровождения: каждый второй фотографирует, каждый третий ведет видео-блог, каждый пятый бренчит на гитаре. Розовощекие домохозяйки, верные жены и любящие матери своих детей пишут фэнтези и выкладывают их на сайтах самиздата, — для себя и друзей. Не малолетних же совращают, в конце концов, и не наркотики распространяют. Вполне пристойные занятия. И даже выцарапывание надписи «Здесь был я» в подъезде на стене карается лишь административным штрафом. А Рубашов «заморачивается», желая, ни больше ни меньше, написать гениальный роман (произведение подлинного, истинного, настоящего искусства), тогда как вектор искусства давно переместился с осмысления на развлечение — в угоду желаниям массы потребителей общества перепотребления. Мир массового потребительского искусства подкупает своей псевдоискренностью, создавая иллюзию правильного, красивого и справедливого мира, так что он заведомо выигрывает у так называемого элитарного искусства «не для всех».

            Трагедия Рубашова ведь не в том, что он вынужден отвлекаться от своего романа, стоя за прилавками магазинов (это так, — личная драма), а в том, что этот роман прочтут Арлова — невеста Рубашова, Поручик — друг Рубашова, редактор Зинаида Шишкина и критик Глеткин. Ну, может, еще десяток таких же Рубашовых прочтет его роман за следующие десять лет. Больше он никому не нужен, поскольку поменялась культурная парадигма современного российского общества, поменялся тип читателя. Изменился также и характер самого чтения: оно стало более индивидуальным, прагматичным, поверхностным, калейдоскопичным. «Это связано с кардинальным изменением информационной системы в обществе: появлением радио, телевидения, кинематографа, бесчисленными журналами и газетами с их разветвленной системой развлекательных жанров».15 И, разумеется, с воцарением Его Величества Интернета, без которого людей словно бы и нет, — существует ли человек, если у него нет странички в Фейсбуке? Чтение стянулось к ленте новостей в соцсетях: картинка и подпись. Наставник и учитель жизни, каким традиционно был писатель в России в течение двухсот лет, больше не нужен. Книга сейчас требуется читателю как «некое средство, снимающее избыточное психическое напряжение от обрушивающихся на него информационных потоков, редуцирующее сложные интеллектуальные проблемы до примитивных оппозиций («хорошее-плохое», «наши-чужие», «добро-зло», «преступление-наказание» и т. п.), дающее возможность отдохнуть от социальной ответственности и необходимости личного выбора».16

            И все же. Как бы ни было печально, все вышесказанное не повод посыпать голову пеплом и справлять поминки по настоящей, подлинной, истинной, «непотребленческой» литературе. Просто создание такой литературы сейчас требует не только таланта и не только трудолюбия, но и стойкости духа, самоотверженности и самоотвержения. Поэтому лучше не размышлять о степени собственной гениальности и быть готовым к тому, что твой роман прочтут пятнадцать человек. Быть писателем в современном мире, пытаясь осмыслить этот мир через слово, — суровое испытание, я бы даже сказала — своего рода духовная епитимья. В мировоззрении Александра Пахомова, как в мировоззрении других молодых российских прозаиков, Роман Файзуллина и Николая Васильева, о творчестве которых я писала в двух первых статьях этой трилогии, религия и вера отсутствуют, но тем не менее, он приводит своего героя к главной христианской добродетели: к смирению. Ибо не признание и слава приносят писателю счастье, — они лишь тешат его самолюбие, как лайки к селфи в соцсетях. Счастье писателю приносят моменты единения со словом, — те самые моменты вдохновения, снисходящего, как благодать Божья. Только в такие моменты творческий человек может сказать про себя: «Я есмь». И если писатель ощущает это счастье, и если он понимает, что именно это и есть благодать, — значит, он талантлив, значит, он настоящий писатель. А Александр Пахомов это понимает.

«...летней ночью озера, реки, водоемы пахнут особенно прекрасно. Можно бесконечно об этом писать. Как здорово, подумал тогда Рубашов, что у него есть обоняние и он может почувствовать остывающею водную гладь после жаркого дня; запах костра, доносящийся из далекого ресторана, аромат мокрой земли; и как это здорово, что у него есть слух и он может услышать, как эхо музыки и смеха из ресторана сливается с пением сверчков и кваканьем лягушек; и что у него есть зрение, чтобы увидеть, как тысячи звезд, эти искры мироздания, отражаются на поверхности воды; и как это здорово, что все эти отдельные, случайные элементы собираются воедино, в одну картинку; и он запомнит ее, это прекрасно; и что у него есть способность наслаждаться такой красотой и способность выразить ее словами, или хотя бы попытаться выразить; и как это здорово, в конце концов, что у него есть самоирония, чтобы всласть посмеяться над собственной сентиментальностью».

 

И пусть это слабое утешение, но все-таки это утешение.

 

 

 






1           Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975. — С. 479.



2    «Иные берега Vieraat rannat», №№ 21-24.



3           Углова Н.В. Читательские предпочтения современного Homo legens (человека читающего). Записки Горного института. Т. 175. 2008. С. 287.



4           Максимов А. Интеллигенция и гламур. М., 2010. — С. 95.



5    Адоньева С.Б. Мужские дневники ушедшей эпохи: «я» и «ты» // Мужской род. Первое лицо. Единственное число / Дневники Д.И. Лукичева и Д.П. Беспалова. СПб., 2013. — С. 18.



6    Авилкина Ю.С. О природе мести // Вестник омского университета, 2011, № 3. — С. 63.



7    Авилкина Ю.С. О природе мести // Вестник омского университета, 2011, № 3. — С. 65.



8    Люксембург А.М. Игровая поэтика: введение в теорию и историю // Игровая поэтика: сборник научных трудов ростовской школы игровой поэтики. Вып. 1. Ростов-на-Дону, 2006. — С. 16-17.



9           Матюшова М.П. Философское миросозерцание Кнута Гамсуна // Вестник РУДН. Cер. Философия, 2002, №3. — С.119.



10  Тимшин В.А. Постмодернистский взгляд на рекламу: симуляция в системе вещей // Журнал Вятского государственного университета. Вып. Философия. 2011. — С. 58.



11         Томбу Д.В. Дисциплинарные практики общества потребления // Власть, 2013, № 4. — С. 53.



12  Там же, с. 54.



13         Ильин В.И. Рабочее место как сцена театра повседневной жизни //Мир России, 2009, № 4. — С. 141.



14         Бодрийяр Ж.. Общество потребления. Его мифы и структуры. — М., 2006.



15       Форшток А.М. Homo Legens в ХХ веке ( к проблеме массового читателя) // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2010, № 2 (1). — С. 274.



16       Сидорова М.Ю. Грамматика художественного текста. М., 2000. — С. 206.



К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера