АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Павлов

Александр Петрушкин, «ОТИДО. Черновики 2011-2013 гг.»


Александр Петрушкин, «ОТИДО: Черновики 2011–2013 гг.»
Кыштым — Челябинск, «Издательство Марины Волковой», 2013

Здесь будут осиные гнезда, просевшие звезды, замерзшие ангелы, испещренная ходьбой карта внутреннего Урала и прочее движение от себя к себе, то есть, собственно поэзия — со смертью, любовью и жизнью вперемешку.
Речь об Александре Петрушкине и его «ОТИДО: Черновики 2011–2013 гг. книга стихотворений», весит примерно 200 г, вышла в конце 2013 г. в «Изд-ве Марии Волковой», Челябинск.

метафизический свой сад
я описал бы так что циркуль
свое гнездо же разорял

Если с начала до конца не дочитаете, не отыскав там отзвуки «серебряного века» и синюю «синьку», и мужицкую нежность, зажатую в кулак с соплями, и забытые классические аллегории, и неудобоваримые рэпу размеры ХУIII— ХIХ веков, и фантасмагорию деревянно-кирпично-бетонных реальностей двадцать первого — то вам, скорее всего, не сюда. Сюда — тем, кому жадностью языка и его производными рвет альвеолы, воображение, иногда бытие. Кому смерть — «счастливая роженица», кому «откроют листья золотые рты», кому «вертикальна» холодная вода, кому баба с пузом — миллион миров, кому хочется просто живого, непричесанного иногда (черновики же!), настоящего поэтического слова.

Колеблется ли свет,
подвешенный на трубах
печных в домах ночных,
шагающих в стадах
на водопои тьмы…

Читать петрушкинские «ОТИДО» можно с любой страницы, не роман со схемой — граффити. Удобно откладывать в сторонку, и есть места, где комфортно восклицательно материться карандашу. Таких набралось не два и не три — в первую очередь, многовариантные «Письма» — Кате Симоновой (аж 10) и Даниле Давыдову (целых пять), и поэмка без героя «Начало великого похода», и еще, и еще… Вот из Постскриптума к первым:

василь иваныч и чапаев
плывет по каменной реке
стрекочет как кузнечик в юбке
рябой Максимка вдалеке

Не знаю, порадуется ли читатель замысловатым тропам и постсимволизму на разноуровневой речевой станине, но как же симпатична шершавым языком черновика, иной метафоричностью поэтическая речь Петрушкина.

Я выучил уральский разговор
татарских веток, бьющихся в окно,
скрипит пружина воздуха внутри
озона. Начинается озноб…

Поскольку выворачивание себя наружу лирические герои Петрушкина производят под сонм бабочек, кузнечиков, ос, пчел и прочей саранчи, горы уральского снега и тонно-километры дождей и слякоти, а в прозрачную метафизику глаза-зрака поэта открыт полный доступ — давайте, испытаем, как это:

В срез неба заглянул — а там колодец,
свернувшись, спит высокою водой

Голову ангела в ведрах несу —
словно соломенный ломоть отцу

на двадцать третье на углах убого
разложен снег как баба плечевая

Звуки у него в стихах нередко одухотворены, по крайней мере, зооморфичны — «и разбухает голосом чебачьим», а то

ходит по кругу воронки
пернатый как треск
и беспросветен как горло
светящийся леслибо делают так:входя в мой дом, припомни, что в меня
обернут ключ от голоса и смерти

Смерть у Петрушкина во всех ипостасях — женщина, свисток, сущность, «жующая свой хлеб беззубый», снеговик, соглядатай-двойник, собутыльник персонажа… Легкая, словно рифма, или не совсем. Как и жизнь — эта, впрочем, ощутимо тяжелее.

и наблюдает, как быки
теряют листья в эту осень,
и на веревочке тоски
с собою пастбища уносят.

Войным-война здесь, Катя, непогода
по воздуху вползает запах йода.

Пока я умолкал с недетской оспой,
крапленой речью щебет начинала
мужицкая невыспанная свора,
сидящая грачиной у вокзала.

Если в кибировском «Шалтай-Болтае», в кузминских стансах, в наследии Георгия Иванова, в упорядоченных цветом картинах Петрова-Водкина, в осторожной ломке льда сосноровщины Крикуновым, в божьем лепете Боратынского и гомерическом хохоте Блока… список легко продолжить упоминанием еще поэтик и имен, в том числе совсем уже малознакомых и современных — нет нисколько нынешнего Петрушкина — значит, не прочиталось. Но как же вкусно, самобытно получается вот такое:

Печален облик из окна
промокшего — зима ли ждет,
что выйдем мы из дома на
холодный воздух, обожжетмою стареющую кожу
зима, в которой Пушкин спит —
печален вид и невозможен —
как ложка длинная лежит.

Или такое:

ключи скрипят внутри у скважин
как будто женщина полна
мужчин и Бога по порядку
выводит в озеро она

Теогония по Петрушкину — отдельное евангелие. ОН или рядом, или равен, или беспечен, но никогда не равнодушен — даже «между бетонных плит, к земле прибитый на закланье», да хоть и «жидкий», хоть «высохший до сосен», или когда поэт смотрит в замочную скважину, в которую на него глядит Бог (сюжет одноименного стихотворения из книжки).
Перспектива в фокусе автора соприкасается местностями, плоскостями, плотью и духовным началом. Поэтому любовь и семейные ценности у него — те же божества, язычески и лирически превозносимые, в которых стержень такой привлекательной мощи, что им напитывается творчество. Эта энергетика автором передается тексту.

И вот, любимая, мы в разной
с тобой чуме…

Чудь белоглазая, мой ангел,
ключ деревянный поверни —
пастух под облаками ходит
зашитыми вовнутрь детьми.

Цельность, как и задумал Александр Петрушкин — представитель «озерной школы» уральской поэзии — присуща сборнику «ОТИДО» от начала до конца. Нет случайных или проходных текстов, даже если отдельные стихи пытаются выпасть из общей концепции книги стихотворений — не выйдет, не вырваться.
Любопытны вещи, подобные «Рисунку», где угадываешь «минусовкой» наизусть из Бродского «плывет в тоске необъяснимой». Такие не часты, но и они оправданы. Поэт, не стесняясь авторитетов, играет с размерами, легко вырывается из классических канонов, и, наоборот, органичен в архаичных ритмах, пусть даже лексика, метафоры и образы — сегодняшние. Перед глазами страница за страницей — новейшая история Урала, срез поколенческих судеб, быт и переживания современников — талантливо поданные непростым, но выразительным языком. Грачевни, голубятни, леса, суровые картины древнего края. Города и веси с характеристиками в одно-два слова — «горбатый Уфалей», «всесветный Тагил», а то и в строфу:

Свердловск начинался сюртучный,
все суки махали вослед
лимонного цвета платками,
линяя в коньячный ответ.

Почему «черновики»? Думается, все закономерно: если поэт спокойно работает и в реликтовых размерах, и в дольнике, управляется с вольным и свободным стихом, легко улавливает ассонансы и диссонанс, не прочь экспериментировать с родным языком — тогда и неотшлифованные редактурой-корректурой тексты совсем не режут слух и не колют глаз. Вольности с грамматикой и лексикой только добавляют глубины восприятию текста. Адекватности прочтения написанному.
К тому же, графически автор разными скобками-кавычками предлагает многовариантное прочтение оригинала. Не дает затормозить перед новациями вроде «в начале от родясь», «тусторонний сад», «листьепад», «тыблоко» и прочей прелестью языковой. Ибо в ритме, в размере или вне, в строке-строфе и в целом тексте — все н а  м е с т е. Редкий случай возможного прощения автора. Тем. Кто прочтет. Все 156 страниц поэтических игр и раздумий в столбик.

К списку номеров журнала «ЗАРУБЕЖНЫЕ ЗАПИСКИ» | К содержанию номера