АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Елена Голунова

Русские. Роман. Окончание


Уже в десять утра праздник был в разгаре. Веселые, подвыпившие десантники в расстегнутых кителях, безрукавых майках-тельняшках и военных беретах, по армейской привычке «отбитых» на табуретке (так, что голубая бархатистая материя образовывала на сгибе четкий ровный угол, а кокарда поднималась высоко надо лбом), гуляли душа нараспашку. Виталий и его друзья решили отмечать в Парке Горького. В метро, поднимаясь по эскалатору, они увидели, как собственное отражение, едущую навстречу компанию десантников, перегнувшись через поручни, пожали друг другу руки, обменялись бутылками с водкой и даже успели поднять за здравие ВДВ первый тост.
В Парке Горького было шумно. Аттракционы, как обычно в этот день, не работали, и огромная зона отдыха была отдана во власть празднующей «крылатой пехоте». Они ходили, обнявшись, по дорожкам вдоль цветочных клумб, свесив ноги в воду, ловили брызги фонтанов, валялись на августовской, еще изумрудной траве. Друзья устроились в укромном месте, где железный забор, поднимавший кверху высоченные прутья-пики, и каменная ограда, низкая и широкая, образовывали угол. К ограде примыкала скамейка, блестящая от недавней покраски и нагретая солнцем. Предусмотрительный Серега Светлов, исчезнув из поля зрения товарищей на несколько минут, уже шел назад, неся в руках одноногий пластмассовый столик.
– Это ты откуда? – удивился Виталий.
– Тебе там не дадут, – поддразнил его друг. – Как откуда? Из кафе.
– И что, без всяких, так сразу и дали?
– А я спрашивал?
– Ни к чему это, Серега. Нам, конечно, сегодня никто и слова не скажет. Но не потому, что уважают, а из страха. А мы, получается, пользуемся этим. Иди, скажи, что мы взяли и что заплатим потом.
– Та-та-та. Не бузи, Славянин. Уже лечу.
Они сидели вместе, рядом, когда-то очень близкие, родные люди, офицеры и сержанты одного батальона. Они и сейчас были такими, просто встретившись вне войны и спустя три года, они не могли побороть пока непривычной неловкости. Так всегда бывает, когда чувства людей глубоки и подлинны.
Виталий смотрел на лица ребят и молчал. Они почти не изменились, его друзья. Правда, Сашка Малышкин, высокий, вертлявый и гибкий, отрастил тонкие интеллигентные усики, черные, как и гладкие волосы, жидкими прядями падавшие на уши. Усы придавали лицу Сашки выражение еще более лукавое и насмешливое, чем прежде. Леха Зарубин, которого из-за светлых, почти белых волнистых волос ребята прозвали Пряником, приехал с гитарой, только не с той, выцветшей от солнца, покрытой надписями афганских городов и провинций. За плечами у него висела другая, незнакомая – коричневая, пахнущая лаком, без единой царапины, наверное, лучше. Но Виталию было жаль прежнюю, родную, как друг, побывавшую под обстрелом, пережившую жару Афгана, все их удачи и потери. Чувство это, наверное, возникло почти у всех. Вслух, опередив друзей, сказал о нем Колян Серый (вот уж кто, пожалуй, изменился по-настоящему: Колян еще больше раздался в плечах и пополнел):
– Лех, а куда ты нашу старушку дел?
– Еще когда выводились, в Термезе какой-то идиот решил меня пугануть, думал, я учебную гранату от настоящей не отличу и в панику брошусь. Может, он, конечно, пошутить хотел, но я таких шуток не люблю. Вот и пришлось ему на уши гитару надеть..
– Ему-то поди ничего, а гитара все… – грустно, без тени улыбки проговорил Юрка Безбоков, застенчивый, но отчаянно смелый. Однажды он вытащил из горящего бронетранспортера молоденького танкиста, обжег лицо и руки, а после излечения отказался от положенного ему отпуска в Союз. Когда, восхищенные поступком друга, сослуживцы говорили ему об этом, он опускал глаза и спешил уйти от разговора. Он и сейчас все время смущался и краснел густым, по-юношески сочным румянцем. У него были дымчато-серые глаза и светлые ресницы, такие длинные, что тень от них полукругом падала на щеки. Друзья любили Юрку той особенной любовью, грубоватой и нежной, какую испытывают мужчины к своим товарищам, не слабым, но, на их взгляд, более неприспособленным к жизни, чем они сами. Виталий сидел рядом с Юркой и поэтому первый, наверное, заметил, что у друга ухоженные ногти, а на указательном пальце правой руки золотая печатка. И запах его одеколона был новым, неизвестным – тонкий, едва уловимый, чувственный и мужественный одновременно.
– Ты теперь с бизнесом связан, Юрок?– спросил Виталий.
– Да, – открыто и искренне изумился Юрка. – Вот что значит разведчик.
– И чем занимаешься?
– Экспедитор. Выбираю товар и сопровождаю торговые грузы из США. Самолет нашей фирмы туда раз в две недели летает. – В голосе Юрки не было гордости или хвастовства, он просто рассказывал и по-прежнему немного смущался, опуская глаза. – Я позавчера только вернулся из командировки, а тут телеграмма. На радостях прихватил с собой пакет с консервами, прямо из самолета. Таких еще никто не пробовал, вы первые.
– А эта сволочь американская никакой отравы туда не напихала? – весело блестя глазами-смородинами, поинтересовался Леха.
– Балда ты, Леха, у нас же с ними мирный договор.
– Поедим, – облизнулся Колян.
– Поедим, поедим, – передразнил его Сашка. – У тебя скоро щеки со спины будет видать. А пузо…
– А что пузо? Во-первых, милиционер (а это я и есть, если кто не знает) должен быть сытый и толстый, потому как служба тяжелая. Во-вторых, у меня родился сын. И мне просто положено быть в форме, я же отец семейства, – важно поглаживая живот, перебил его Колян.
– А у меня два сына, – вставил Серега, – значит, я отец в квадрате.
– Нет, вы только посмотрите на них – отцы-молодцы, – хохотнул Сашка, – храбрецы, близнецы.
Они и правда были похожи, большие, широкоплечие. И счастливые.
– Почему-то Кит не приехал. Он уже месяц как с Севера вернулся и дома в Химках живет. Письмо мне прислал, – вспомнил вдруг Леха.
–Я не посылал ему телеграмму, – сухо отозвался Виталий.
– И правильно. Нечего ему здесь делать, – подхватил Юрка твердо и сдержанно. – А вот что с Комодом случилось? Я думал, он первый примчится.
– Может, в пути. Томск все-таки, не так уж близко.
– Нет, он вообще сегодня не приедет, – раздался сверху насмешливый голос.
Друзья подняли головы:
– Андрюха, Комод!!!
Он был самым красивым из них. Темноволосый, с яркими синими глазами, четкими, будто нарисованными губами и носом, двухметрового – без одного сантиметра – роста.
– Раздавите же, черти. Такого дяденьку. И умру я бесславно, позорною смертию, – хохоча, отбивался он от обнимавших его друзей. – Да тихо же, цветы помнете.
Высоко над головой он держал букет роз, красных и розовато-кремовых.
– Кому цветы? – часто заморгал глазами удивленный Серега.
– Нам. У нас же сегодня праздник? Праздник.
– Бесподобно, – дурачась, томно закатил глаза кверху Малышкин.
– Саня, не строй из себя барышню, лучше вазу найди, – грозно рявкнул Андрей и медленно пошел навстречу Виталию. Андрею пришлось присесть на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.
– Славянин, старлей, братишка, – порывисто и тихо заговорил Андрей и стиснул плечи друга жилистыми крепкими руками.
От Андрея пахло бензином.
– На машине, Андрюха? – дрогнувшим голосом спросил Виталий.
– Угадал. Несся, как бешеный, чтобы не опоздать.
– Так, братва, прекратили телячьи нежности, – наклонился над ними Колян, опершись на их плечи.– Подумайте о ближних. Если вас такая жизнь устраивает, то меня лично этим не успокоишь. Жрать хочется. У Юрки уже все консервы скоро протухнут. И в горле пересохло.
– А стол готов, – хором крикнули Юрка с Лехой. – Айдате.
– Саню-то дождитесь, обжоры, – пробубнил Серега.
Он вольготно развалился на скамье с сигаретой и, пуская дым кольцами, наблюдал, как они, несколько секунд сохраняя форму, растворялись в воздухе.
– Я тут, дети мои, – Саня бежал вприпрыжку с пластиковой бутылкой в руке. – Сейчас мы придадим ей цивильный вид, – на ходу приговаривал он и, вынув блестящий перочинный нож, начал обрезать бутылку чуть ниже горлышка.
– Юрок, – протянул он «вазу» Юрке, – как младший по званию брысь за водой, а я отдохну пока.
– Эх, Саня, – рассмеялся Виталий, – зря ты усы отрастил. Солидности вот ни настолько не прибавилось.
– Э, Славянин, ты мои усы не тронь, – ухмыльнулся Малышкин, пригладив пальцами тонкие черные полоски. – Это моя гордость.
– Ребята, уморите голодом. Жрать давайте, – застонал Колян.
Леха заправски, четко поровну разлил водку по стаканам.
– По девять бульков каждому, – объявил он.
– Слава ВДВ, – разжал губы Виталий в тихом тосте.
– Слава!– подхватили друзья.
– Слава! – как эхо, отдалось в уголках парка.
Они сели, сгрудившись у стола, тесно-тесно, соприкасаясь головами. Руки легли на плечи, Леха взял первый аккорд на гитаре, и все стало как прежде, в дни их военной юности.
– Наливай, Леха, третий, за Булатку Карридова.
Лица ребят посуровели, губы сомкнулись и потускнели глаза.
– Вы последние с ним оставались там, Леха. Расскажи…
Он обвел тяжелым взглядом лица друзей.
– Мы сопровождали груз в Гильменд. Булат ехал в головном бэтээре, а я был замыкающим, поэтому сам ничего не видел. Знаю только, что, когда нарвались на засаду, он весь свой экипаж отправил в глубь колонны и остался один прикрывать отход. Потом машина загорелась. Он вылезал из люка и попал под обстрел снайперов. Двенадцать пулевых ранений.
Замолчали.
– Если бы я мог, я не позволил бы, чтобы нас, нашу страну втянули в эту грязь, – сквозь стиснутые зубы вытолкнул тугие слова Юрка.
– Мы сами в нее втянулись, – мягко возразил ему Андрей. – За что и поплатились.
– Значит, ты считаешь, Андрюха, все, что происходило там, было неоправданно? – хрустнул пальцами Виталий, нетерпеливо и требовательно взглянув на друга.
– Не знаю. Я ни в чем теперь не уверен на сто. Ну, неужели ты сам был бы доволен, если бы наши проблемы пришли решать чужие, и еще с оружием? Да не кипятись ты, старлей. Думаешь, мне нравятся такие мысли?
– Мне просто непонятно, почему ты считаешь именно так. Афганское правительство, я читал в архивах, обращалось к нашему тринадцать раз с просьбой ввести войска. И если это интрига, то ее почти невозможно было предугадать. А потом, ты всерьез думал об американских военных базах, которые могли бы появиться в Афганистане? И мы у них на прицеле! Замечательно, правда?
– В таком случае, нечего лепить отмазки о благородной помощи братскому народу. Уж друг перед другом-то можно быть честными. Наша страна вводила войска прежде всего ради собственных интересов и неожиданно влипла по самые некуда, на девять лет. Я рад, что не на дольше, потому что по большому счету мне плевать на всех афганцев, если на карту поставлены жизни наших парней. Но теоретически мы не имели права, заварив эту кашу, уходить так внезапно. Мы-то пришли домой, в мир, а у них война продолжается.
– Апрельская революция началась без нашего вмешательства. А мы просто не могли быть в стороне.
– Брось, Славянин. С революцией они бы и без нас справились.
– Хорош вам, парни, – взмахом руки разъединил скрещенные взгляды друзей Леха. – Знаете ведь, в любой войне есть белое и черное. А допытываться, чего больше, мы с вами будем всю жизнь. Я думаю, раскаиваться нам не в чем и оправдываться тоже не за что. Политика не в нашей компетенции, а воевали мы на «отлично». Вспомните-ка начало вывода, когда ты, Славянин, и ты, Андрюха, сами напросились остаться в Афгане до конца. Это вам нужно было? Нет, это было нужно тем зеленым, которые благодаря вам домой вернулись и мамку обняли. Вот – главное. Так что давайте о хорошем. Ведь мы встретились, и это так здорово.
– Правда, здорово, – растроганно повторил Колян.
– Все почести мне, – бросил Виталий на ребят смеющийся взгляд.
– Без проблем, – Сашка лукаво подмигнул левым глазом, и в прозрачном звонком воздухе лета прогремело:
– Ура Виталию Славнову, Герою Советского Союза!
– Вы что, ненормальные? – растерялся Виталий. – Кто все это придумал? Саня, ты рискуешь остаться без передних зубов.
– Та-ак. Угрожать мне, чемпиону по армреслингу и самбо? Давай, давай, Славянин, поборемся на руках.
– Теперь ты со мной не справишься, – усмехнулся Виталий. – Волка ноги кормят, а меня руки.
Они начали. И в самом деле, примерно через минуту их борьбы лоб Сашки намок и заблестел от пота. Свободная рука непроизвольно тянулась к столу, норовя схватиться за его край, на другой вздулись и резко обозначились голубые вены.
– Ой, сейчас лопнут, – зажмурился Колян.– Саня, друг, помочь?
– Сам, – мотнул головой тот.
Виталий же сидел прямо и спокойно, только пальцы борющейся руки чуть вздрагивали от напряжения. Сашкина рука клонилась к столу все ниже, и Колян не выдержал, подхватил ее огромной загорелой лапищей, сразу сравняв шансы. На выручку Виталию пришел Серега. А через секунды в борьбу вступила вся компания. И из-за склонившихся голов уже не видно было стиснутых рук.
Случайно подняв глаза, Виталий увидел вдруг шагавшую по дорожке девушку, очень стройную и тоненькую, в полупрозрачной белой блузке и пышной короткой юбке-«ламбаде», только входившей в моду, как и сам танец. Пепельные волосы незнакомки светились на солнце. Она подошла ближе, и Виталий увидел, что глаза у нее мягкого чайного цвета, а маленький, вздернутый нос в веснушках. Девушка встретила взгляд Виталия и не отвела глаз, даже едва заметно улыбнулась. Или ему только показалось? Неторопливо, прогулочным шагом, она прошла мимо. И Виталию стало грустно от этого. Хвост ее светлых волос, схваченный голубым легким шарфом, покачивался вправо-влево, как маятник.
Первым из игры вышел Серега и, ни слова не сказав друзьям, снова исчез, завернув за угол торговой палатки. Появился он уже не один, с той самой девушкой. Они говорили о чем-то и смеялись. Подошли ближе.
– Это Лида. Она должна была тут встретиться с подругами, а они почему-то не пришли. Ну не ехать же человеку назад в такой хороший день. Я предложил ей повеселиться с нами. Лидусь, это Александр, Виталий, Юрий, Алексей, Андрей, Николай.
Виталий был благодарен друзьям, они не встали по военной традиции, чтобы поздороваться с девушкой, напротив, сели еще теснее, чтобы плечами, руками и ногами закрыть от нее все части инвалидного кресла.
– За знакомство надо выпить, – Леха открыл новую бутылку. – Вы водку пьете? – спросил у Лиды.
– Ну… да… Только немного, – сказала она неуверенно.
– Может, не стоит? – взглянул на нее Виталий.– Андрюха…
– Понял. Лида, а вы «Амаретто» когда-нибудь пробовали?
– Нет, – улыбнулась она.
– Зря. Ну, это поправимо. Сейчас попробуете.
Выпили и стали петь частушки: армейские, гражданские и даже детские, хором и по очереди.
– Все, кончай лабуду, – неожиданно перебил друзей Леха, – у меня идея. Виталь, спой свою любимую.
– О, точно, спой, – подхватил Колян, – мне, правда, от нее в Афгане иной раз выть хотелось.
– А я сейчас, когда ее пою, наоборот вспоминаю Афган, – задумчиво провел рукой по струнам Виталий.
Андрей принял уютную позу слушателя: оперся локтями о колени, положил подбородок в чашу из ладоней и чуть прикрыл глаза:
– Давай, братишка.
Даже Саня перестал дурачиться, а тень от ресниц на щеках Юрки стала еще длиннее.
Я устал без грибного дождя, я смертельно устал
Без цветов полевых, без пьянящего запаха леса
После ливня, когда вся природа чиста, как уста,
Не целованные мимолетно залетным повесой.
Уж давно обжились, просочившись в афганские сны,
Эти теплые краски дождливой российской весны.
На прощание дождь лил не случайно,
Суету, как пыль, прибила грусть.
Расставание всегда печально.
Я согласен. Ради встречи – пусть.*

– Дождь, правда, дождь, – недоуменно протянул Саня, раскрыв ладонь.
Небо было ясное, без облачка, капли крупные и теплые.
– Славянин, ты что натворил? – тормошили его ребята.– Прекрати немедленно.
Нет уж, сами просили, – рассмеялся Виталий.
Лида тоже смеялась.
– Вон в том киоске, я слышал, музыку крутили. Пойду попрошу их сделать погромче, будут танцы под дождем, – сорвался с места Леха.
Саня и Юрка, сидевшие рядом с Виталием, нерешительно взглянули на него.
– Да, да, конечно, идите, – тихо кивнул он им. – Я как профессионал буду оценивать.
Лида тоже пошла было со всеми и вдруг вернулась:
–А вы?
Странно, неужели она ничего не поняла, не увидела блестящих ручек и широкой спинки инвалидного кресла?
– Я не люблю.
– Не получается, да? – доверчиво спросила она, и правда, видимо, ничего не замечая. – У меня тоже долго не получалось. Да я и сейчас не очень-то умею. Лучше тоже посижу.
Она села на пластиковый стульчик напротив, полуобернувшись к веселящимся в дожде и музыке ребятам. Виталий расправил плечи и еще глубже въехал под стол.
Незнакомый десантник, хорошо выпивший, шатаясь, подошел к танцующим. Постоял, покачиваясь, и направился к Лиде. Облокотился ладонями о спинку ее стула:
– Малышка, у меня сегодня праздник. Может, отметим?
– Я и так отмечаю, – весело отозвалась Лида.
– Ах ты, прелесть. Ну, можно я тебя поцелую, хоть в щечку? Я не женат.
– Это не причина, – она все еще улыбалась, но тонкие светлые брови ее нахмурились.
– Ну да. Ни поцелуя без любви. Это старый принцип, детка. Сейчас говорят: «Постель не повод для знакомства», – громко икнув, загоготал он.
Виталий не выдержал:
– Слушай, парень, ты вроде бы дальше шел. Ну вот и давай топай.
– Братан, хоть ты, так сказать, тоже вэдэвэшник, брат мне по оружию, – язык у пьяного заплетался, едва выговаривая слова, – но птичку эту я тебе не уступлю.
Он наклонился еще ниже над Лидой и обхватил обеими руками ее плечи и талию.
Резко дернув к себе ручку кресла, Виталий выехал из-за стола, задев его локтем, так что стол закачался, уронив бутылки и коробки из-под сока.
– Вот из-за таких о нас потом всякую дрянь говорят, – процедил он, едва разжимая губы, и обхватил двумя пальцами руку парня чуть выше ладони. Тот, пригнувшись, медленно и будто удивленно охнул:
– Извини, извини, братан. Я ведь не в претензии. Я таких, как ты, уважаю. Сматываюсь.
Но его уже никто не слушал. Виталий, задержав дыхание, твердо посмотрел в глаза Лиде. Она казалась спокойной и изменилась в лице только когда стакан из тонкого стекла, очутившийся в руках Виталия, сипло хрустнул и капли крови неровными кляксами расплылись по белой поверхности стола.
– Вот так силища, – Лида, порывшись в сумке, протянула ему мягкую бумажную салфетку:
– Даже перевязать нечем.
– Ерунда, – промокнул он ладонь салфеткой. – Извини, Лида.
У него запершило в горле. Разве это честно и справедливо, что все раскрылось так быстро? Они даже не успели поговорить и хоть сколько-то узнать друг друга.
– Не расстраивайтесь вы из-за него, – Виталий вздрогнул от ее тихого голоса, – он, наверное, один целую бутылку выпил. И перестал соображать. Я вот совсем на него не обиделась.
Наверное, нужно было как-то реагировать, и он заставил себя улыбнуться. Потом еще раз внимательно взглянул в ее глаза. И не увидел в них так раздражавшей его откровенной жалости или сочувствия. Лида была так же спокойно весела, как и в первые минуты их знакомства.
– А как вы сделали, что тот парень удрал, будто ошпаренный?
– Это легко. Смотри, – Виталий взял ее руку (она показалась ему совсем хрупкой, и оттого стало даже немного тревожно). – На запястье, вот здесь, очень болезненное место. Сюда и нужно нажимать.
– Так? – она стиснула его руку.
– Сильнее и резче.
– Ну, я не буду, а то еще сделаю больно.
Голос у нее был звонкий и жизнерадостный.
– Я как-то видела передачу про десантников. У них не было этих, с кисточками…
– Ты про аксельбанты? Они у нас неуставные. Их плетут из парашютных строп и замачивают в отбеливателе.
Он держал ладонь Лиды, маленькую, сухую и твердую, боясь, что она вот-вот отнимет ее, и досадуя на себя за это. Невозможно, чтобы ей нравилось быть с ним. И как, должно быть, это неприятно: принимать ухаживания… безногого.
– Дай зажигалку. Пожалуйста. Она на скамейке лежит.
Девушка тревожила Виталия, волновала, но когда она встала за зажигалкой, оставив на руке тепло своей ладони, ему стало легче.
Ребята, сбросив кителя, танцевали под рок. Его включили, наверное, по просьбе Алексея. В самодеятельном ансамбле «Шурави»* в Афганистане он был первым, кто начал играть настоящий рок с поправкой на место событий. Это называлось «Афганский рок», а самой популярной стала песня «Спроси пустыню». Ее слова, тогда самые понятные и близкие (о засадах, пулеметах и пустых флягах из-под воды) тогда знали наизусть и, выкрикивая их вслед за исполнителями во время мирных передышек, забывали о настоящем – то есть снова были на боевых.
– Вот, – Лида протянула зажигалку и села рядом.
– Шестой час уже, – Виталий нарочно сказал это подчеркнуто сухо. Он подумал, что честнее будет освободить девушку от необходимости общаться с ним. – Вечером здесь лучше не оставаться. Тебе лучше уйти. Если хочешь, я провожу до метро.
– Не надо, – она резко поднялась, теребя пальцами тонкое кружево золотой цепочки. – Передайте своим друзьям, что я рада была познакомиться со всеми. И… удачи вам. – Она проговорила это быстро, повернулась, неловко скользнув каблуком по разбитой каменной плитке, и пошла, торопливо и не оглядываясь, к выходу.
Ребята разъехались ближе к ночи. Серега, соблазнившись натуральным кофе, просидел у Виталия еще с час. Он был страшный лакомка, этот Серега. Уходя, уже взявшись за дверную ручку, он вдруг спросил:
– Ты хоть адрес у нее взял?
– Зачем? Мне не нужно.
– Да? Ну запиши на всякий случай: она живет в Истре, учится в педучилище, на втором курсе.

Председателя «Гиндукуша» Александра Звягинцева Виталий застал на месте. Александр разговаривал по телефону, машинально постукивая сигаретой по краю стеклянной пепельницы тем движением, каким обычно стряхивают пепел. Сигарета была еще не начатая.
– Я прошу принять меры немедленно, – Александр говорил отрывисто и жестко. – Иначе.. Вы знаете, товарищ полковник, мы будем искать и наказывать их сами.
Трубка громко, с квакающим звуком, клацнула по рычагам автомата.
– Представляешь, – вместо приветствия начал Александр, так и не закурив, – парень, наш, «афганец», с тяжелым ранением, на костылях, с черепно-мозговой травмой… У него, как это… на темени совсем костей нет, одна кожа… Ехал в электричке, вечером. Какая-то пьяная компания пристала к нему. Избили, бутылкой по голове ударили, несколько раз… Сейчас в реанимации лежит. Найду гадов, под суд пойду, но они пожалеют. Душу вытрясу.
– Ты что-то знаешь?
– В том-то и дело, что нет. К Роману пока нельзя, да он и сказать не сможет ничего сейчас. В тяжелом состоянии. Я с милицией говорил только что. Обещают не тянуть.
– А может…
– Никакой самодеятельности. Пока. Нужно будет, я сообщу. И первым пойду. Кстати, у меня для тебя суперзамечательная новость. Я на днях узнал, в Рузе хорошие протезы делают. Ты когда бы смог поехать на консультацию?
– Саш, у меня нет таких денег. И я не возьму их, даже от своих. Ты ведь знаешь.
– Погоди же. Ну что ты сразу все в штыки, Виталий. Я не успел даже тебе рассказать ничего. Слушай, мы открываем новый магазин, ювелирный. Я хотел просить тебя работать там. Когда сможешь, конечно. А система у нас такая: двадцать процентов от заработанного отчисляется в фонд. Ну, для тех, кому срочно нужны деньги. Сейчас на консультацию и протезы (я уже говорил там о тебе, обнадеживают) ты возьмешь из этого фонда, а потом постепенно отдашь. Ну, согласен?

Впервые Виталий вышел на улицу в протезах только через четыре месяца. Это был день рождения матери, и она еще не знала, какой сюрприз ее ожидает. Сохранить все в тайне помог Александр, сочинив историю о путевке в центр реабилитации воинов-интернационалистов, куда будто бы направил Виталия «Гиндукуш». Выдумка эта была не прихотью Виталия, просто он боялся: вдруг все сорвется, окажется невозможным, впустую. Один он как-нибудь переживет это. Вдвоем труднее.
Пятнистый, в тон камуфляжа автобус – собственность «Гиндукуша» – привез Виталия из Рузы в Москву, как делал это каждую неделю все четыре месяца. Сегодня был последний рейс по этому маршруту. И теперь они, Виталий и Александр, шли по Арбату. Виталий искал картину в подарок матери. Александр каждые пять минут беспокойно спрашивал: «Ну как, нормально себя чувствуешь?» и хватал Виталия за локоть.
– Будто так и было, Саш, – шутил Виталий. – А с этой тростью, что ты мне подарил, я вообще натуральный денди из Лондона.
На самом деле его тошнило, и кружилась голова – с непривычки или от неуверенности. Казалось, будто кто-то чужой, невидимый двигает его ногами, и делает это неумело, небрежно, равнодушно. Виталий был удивлен, что нет в нем той радости, нетерпеливо, тепло и сильно толкающейся в груди, какую он испытывал, только узнав, что сможет, будет ходить. Сейчас больше всего, пожалуй, ему приятно было знать, что никто из встречных не бросает на него украдкой или напрямую любопытных и сочувствующих взглядов. Для посторонних теперь он был обычным, таким же, как все.
– Подожди, Саш. Смотри! – Виталий моментально забыл все свои мысли о себе, замедлив и без того небыстрый шаг, пораженный картиной, стоявшей на низком стульчике с тонкими гнутыми ножками, широко разбросавшими по каменным плиткам прорезиненные каблучки.
Картина называлась «Серебряный век». На синем, кажущемся объемным, как глубина моря, фоне плясали и извивались серебристые линии. Ощущение было, будто художник, обмакнув кисть в краску, позволил ей произвольно стекать по холсту. В причудливом переплетении линий глаз внезапно выхватывал изображение женской фигуры, необыкновенной, неземной, нежной, в шляпке и длинном платье, плавными складками опускающемся почти до пят. В сложенных ладонях женщины лежал цветок: кудрявая шапка с множеством хрупких тычинок, на концах которых сверкали малюсенькие шарики. От цветка, казалось, исходило сияние, а взгляд женщины был романтичен и загадочен.
– Берите, ребята,– мужчина, сидевший рядом и тщательно вытиравший руки большим носовым платком, поднял голову. – Картина заряжена доброй энергией. Она принесет вам счастье. Вы верите в тайные силы свыше?
– Нет, – чуть улыбнувшись, покачал головой Виталий. – Но зато я верю в людей. Вот они-то точно могут сделать друг друга счастливыми. А картина мне понравилась. Я возьму ее.
Еще немного они побродили по Арбату и поехали домой к Виталию. Любимец двора, снежно-белый пушистый кот с черным плоским носом уставился на Виталия. «Не узнаешь? – подмигнул ему Виталий. – Вот так вот».
Он позвонил в дверь квартиры, и в груди екнуло: как обрадуется сейчас мама. Щелкнул замок.
– Привет, ма!
Всего несколько мгновений она стояла молча. Потом, притянув Виталия к себе, порывистыми быстрыми движениями начала ощупывать его руки, плечи, грудь, лицо. Опустилась на колени, и руки, ставшие дрожащими и слабыми, скользнули по ногам.
– Не плачь, ма. Смотри, какую я тебе картину привез. Она, сказали, счастье приносит. Знаешь, сколько у нас его теперь с тобой будет. Еще с другими делиться сможем.

В Истре Виталий был первый раз.
– Симпатичный у нас городок. А главное – все есть: и центр досуга, и детский мир, даже свой бассейн, – старушка, указавшая ему дорогу к педучилищу, семенила рядом, то и дело забегая вперед и заглядывая ему в глаза. – Сынок, если надумаешь квартиру или комнату снимать, приходи ко мне, Юбилейная два.
– Может, и надумаю, – рассеянно отозвался Виталий.
Он шел и представлял, как увидит Лиду: ее задорный нос в веснушках, тепло чайных глаз и серебристую россыпь тонких волос. Дальше этого его мысли не двигались. Он не предполагал, что скажет Лида, и даже не был уверен, узнает ли она его.
– Вон оно, педучилище-то, – махнула старушка рукой. – А если надумаешь насчет квартиры, приходи. Ты парень смиренный, я уж углядела тебя.
На улице, под навесом с угловатыми колоннами из бледно-розового кирпича, курили ребята. Виталий тоже закурил, прислонившись к колонне напротив двери. Дверь на тугой ржавой пружине открывалась, хлопала, снова открывалась, пропуская юношей и девушек с дипломатами, сумками или лыжами. Лиды все не было.
«Еще четверых пропущу и пойду искать», – решил Виталий.
Вышел прыщавый парень со светло-рыжими, словно полинявшими волосами, в красно-коричневом клетчатом шарфе, потом две подружки (или сестры) в желтых дутых курточках, держась за руки и громко смеясь, пожилая учительница, шагавшая тяжело и устало. Закрывая дверь, она не сумела удержать ее, и та, вырвавшись из руки, захлопала сначала громко и медленно, потом все тише и быстрее. Последний хлопок был едва слышным, как легкий шаг или щелчок пальцами. Виталий взялся за ручку двери, потянул ее к себе, и с теплым воздухом ему навстречу выпорхнула девушка в короткой, чуть ниже колен серой шубке и белой вязаной шапке. Лида! Эта шапка и светлая челка, закрученная вовнутрь, были ей очень к лицу.
– Простите, – машинально бросила она, столкнувшись с Виталием, и уже шагнула в сторону. Потом обернулась медленно. Он увидел взмах ее ресниц в профиль и плавно колыхнувшиеся фалды шубы.
– Виталий? – почти по слогам, неуверенно произнесла Лида.
– Я приехал. Мне было нужно… после того как… Совсем запутался, – смутился он. – В общем, мне захотелось увидеть тебя. Я приехал вот.
Она молчала, совсем недолго, может быть, несколько секунд. И, наконец, улыбнулась, как тогда в Парке, беззаботно и жизнерадостно. Непосредственно, просто тронула его руку (пальцы у нее были холодные):
– У нас как раз сегодня такой необычный вечер в училище. Приезжают моряки из воинской части, она здесь, недалеко находится. Это старшекурсники придумали, чтобы все мы перезнакомились… и влюбились друг в друга, наверное. Но можно приглашать и друзей. Пойдете? Только мне еще поручено торты купить, десять. Поможете мне, да? Я почему-то совсем в них не разбираюсь.

Самый конец вечера был особенно романтичным и по-юношески наивным: столики на двоих, шампанское, толстые свечи на блюдцах. Виталий и Лида оказались в дальнем от входа углу зала, сидели друг против друга, заставляя огонь свечи плясать и кланяться.
– В нашей группе мальчишки… как говорит директор, это что-то с чем-то и неизвестно для чего. Однажды принесли на уроки майского жука. А у нас есть преподавательница одна, злющая... Она, когда психует, то всегда кулаком по журналу стучит. По столу рукой … наверное, больно. Ну вот, кто-то из ребят взял и посадил между страницами этого жука. Молекула, это у нее прозвище такое, как обычно, кулаком бах, а потом принялась оценки ставить. И, конечно, устроила нам выволочку по полной программе. Кто же поверит, что он сам в журнал заполз, – смеялась Лида.
– Можно, я еще приеду?
– Конечно, – согласилась она тут же, легко и весело.
«Ей все равно, совсем все равно», – подумал Виталий. Было не грустно, а пусто и гулко внутри. И, прощаясь, он даже не решился пожать ей руку.

В конце января вдруг пошел дождь, вперемешку со снегом, противный, мелкий и частый. Вышедших из электрички он застал почти врасплох и злорадно сыпал им за воротники холодную дробь своих капель. Люди, недовольно бурча, спешили под навес или спасались от дождя, поднимая над головами газеты и сумки. Виталию после того, как он научился ходить, пусть медленно и неуклюже, сначала с помощью костылей, а потом только с пластиковой белой тростью, все эти мелочи вроде дождя, слякоти и грязи казались смешными. И когда люди рванули к автобусу, затормозившему возле остановки напротив платформы, Виталий прошел мимо. Именно сегодня он поставил себе цель: весь день, по возможности, передвигаться пешком. И хотя ноги ныли, а кожу – там, где она прикасалась к протезам, – начало жечь, он продолжал идти тяжелым шагом и еще медленнее, чем обычно. В зеркальной витрине универсального магазина он увидел свое отражение: горящие щеки и волосы, потемневшие от дождя. «Держись, – кивнул Виталий отражению. – Немного осталось».
Когда он зашел в училище, в раздевалке уже толпился народ, щебечущий, звонкоголосый. Лида стояла возле зеркала, пряча под шапку туго заплетенную косу. Он подошел сзади и снял с плеча девушки набитую книжками сумку на толстом черном ремешке.
– Ух, какой ты мокрый, – повернулась Лида и провела ладонью по его щеке, стирая дождевые капли. – В столовой чай горячий.
В студенческой столовой, большой, без штор на окнах и неуютной, было пусто. Виталий грел ладони о стакан с коричнево-красным чаем, и в груди его становилось светло и радостно от этой первой, неожиданной ласки Лиды и ее теплого, нечаянного «ты».
– Сегодня никаких прогулок, – озабоченно говорила она. – Не хватало еще заболеть. Пойдем ко мне, мама очень рада будет познакомиться, она давно уже хочет. Я столько ей рассказывала.
– Может, как-нибудь потом? Вид сегодня у меня совсем не презентабельный, – попробовал отшутиться Виталий.
– Сойдет, – смеясь, возразила Лида.– Волосы высохнут и пойдем.
Дождь перестал так же вдруг, как и начался, и снова пошел снег. Виталий поднимался вслед за Лидой по ступенькам подъезда, и ему представилось, что они женаты и идут к себе домой, а там, в кроватке с высоким пологом спит их малыш, их ребенок – мальчик, а может, девочка, кареглазик, как Лида.
В ручке двери торчала записка.
– Мама задержится сегодня на работе допоздна, – разочарованно сказала Лида, прочитав ее.
– А тебе очень хочется показать меня маме?
– Ага. Ну тогда… У нас есть большой камин электрический, как настоящий. Будем сохнуть и греться.
Камин и правда оказался впечатляющий: оранжевые лампочки в «обугленных дровах» мерцали как живые огоньки потухающего пламени.
– Ты играешь? Я не знал, – Виталий взглянул на стоящее у стены напротив пианино.
– Оно уже поросло бы мхом, если бы не мама. Она периодически с него пыль стирает. А я уже два года и не подхожу. Некогда.
– Может, вспомнишь что-нибудь? Совсем чуть-чуть, парочку тактов хотя бы.
– Я могу попробовать, но это, наверное, будет очень плохо. Самое любимое. Вальс Грибоедова тебе нравится?
Ее пальцы, запинаясь, но постепенно выравнивая ритм, несколько раз пробежались по клавишам в нудной гамме до-мажор. И Виталий услышал перезвон колокольчиков грибоедовского вальса – перезвон, изобразить который никогда не получится у скрипки: высоко и чуть ниже, звонко и очень звонко, можно даже, закрыв глаза, увидеть, как язычок колокольчика стучит о его стенки, и звуки ударов разносятся по всей комнате. Виталий сидел рядом на низеньком пуфе, накрытом серо-зеленой накидкой с бахромой. Плавным движением, как, наверное, учили в музыкальной школе, Лида взяла последний, длинный и задумчиво-печальный аккорд. Виталий будто со стороны увидел, как его рука потянулась к ее руке, губы осторожно коснулись ее тонких узких пальцев, теплой розовой ладони, хрупкого запястья с просвечивающими жилками. Лида сидела молча, прямо, не шевелясь. Только губы ее чуть приоткрылись, и лицо от этого стало по-детски трогательно-беззащитным.
Мне пора, – Виталий поднялся, медленно разжал пальцы, отпуская руку девушки. – Спокойной ночи, моя любимая. До завтра.

Виталий давно уже забросил свой дневник и только однажды записал туда: «Я очень счастлив. Если собрать все дни, что я знаком с Лидой, получится яркий пестрый ворох – такой же разноцветный и сказочный, как охапка осенних листьев». Он не выдумывал специально это поэтическое сравнение, оно пришло само, неожиданно. И было правдой. Потому что почти каждый день казался Виталию необычным, о каждом он мог сказать «я это запомню навсегда».
Таким замечательным было воскресенье, когда он и Лида провели целый вечер в кафе-баре «Маэстро», открывшемся в Истре специально для молодежи. Они сидели за лакированным деревянным столиком под высокой искусственной пальмой, пили розовое шампанское и тянули из полосатых трубочек пену молочного коктейля. В этот вечер Виталий даже рискнул пригасить Лиду танцевать. В зале горело всего несколько неярких маленьких ламп. Было безлюдно, и никто, кроме Лиды, не видел, как неловко и тяжело у него это получается теперь.
– Я раньше хорошо танцевал, – сказал он неожиданно.
Лида не ответила, лишь теснее прижалась к нему, и он почувствовал на шее теплое, влажное дыхание.
Несколько дней спустя он, мама и Лида отлично провели время на даче у тети Оксаны. Жарили шашлыки и ели их, не снимая с шампуров. Вчетвером им было очень весело. Лида сразу подружилась с мамой и тетей Оксаной. Раздувая угли в мангале возле дачного домика, Виталий слышал их смех. Тетя Оксана, пытавшаяся говорить тихо, что у нее, конечно же, не получалось, предлагала:
– Так, девчата, пока наш герой в трудах, сообразим на троих? У меня еще с прошлого года шикарное южное вино осталось – массандровский портвейн. Давайте, за нашу женскую компанию…
– А разведка, между прочим, не дремлет, – Виталий встал в дверях, легко приобнял Лиду сзади за плечи. – Ну что мне с вами делать? Шашлыка, что ли, больше не давать?
Девушка, разрумянившаяся, с растрепавшимися волосами и блестящими глазами, смеялась взахлеб, сочно хрустя огурцом:
– Ой, Виталька, это ты не подумавши. Мы ведь тебя тогда зажарим.
А потом Лида выпросила прогулку по зоопарку. В этот день был сильный ветер, а им было нипочем. Они фотографировались с крохотной обезьянкой и кормили из рук доброго спокойного верблюда. У него были доверчивые глаза и мягкие, как бархат, губы. Лиду это смешило, а Виталий смеялся, глядя на нее.
Сегодня – в свой день рождения – Виталий тоже ждал чего-то особенного. Мама собиралась прийти к обеду, а Лида обещала приехать утром, чтобы помочь с праздничным угощением. Виталий едва успел принять душ и почистить зубы, как над входной дверью коротко пискнул звонок.
– Я рано, да? Что-то ночью совсем не спалось, – Лида сбросила на руки Виталия пальто, оставшись в длинном черном платье, оттененном серой прозрачной накидкой. В этом наряде девушка казалась еще тоньше и стройнее.
– Ну как
– Солидно. А кто-то, по-моему, намеревался салатики строгать? В таком платье можно только руководить, да и то, мановением руки, а лучше взглядом, – пошутил немного растерявшийся Виталий. Такая Лида была… сразу вдруг повзрослевшая и незнакомая.
– Умеешь ты делать комплименты, – съехидничала она, – совсем как мой папа. «Как идет тебе, дочка, этот новый беретик, а то ходила в своей белой шапке сколько времени, как овца».
– Ну, это он польстил. Ты и на ягненочка-то едва тянешь.
– Ах так! А ты… ты… не Славненок ты, а самый настоящий Слоненок, – принялась тормошить его Лида, в которой не осталось и следа от недавней чопорной незнакомки
К часу стол был готов. Вдвоем они быстро справились и с салатами, украсив их даже морковными и огуречными цветками, и с курицей и сервировкой. Виталию оставалось только приклеить угол линолеума в зале, некстати оторвавшийся сегодня утром.
Он уже заканчивал это занятие, когда отрывисто и тонко забренчал дверной звонок.
– Это мама. Лидусь, милая, открой.
Виталий услышал, как, отворив дверь, Лида что-то спросила негромко, и ей ответил, еще тише, мужской голос. Неужели Серега?!
В комнату вбежала Лида:
– Славненький, иди скорее, это к тебе.
– Светлов?!
– Какой-то Никита…
Виталий вздрогнул. Все же приехал. Больше всего, особенно сегодня, ему не хотелось этой встречи.
Никита стоял у самой двери неестественно прямо, даже не опустив на пол большую дорожную сумку.
– Здравствуй, Сла… Здравствуй, командир, – говорил он тихо, напряженно и растерянно мигая глазами.
– Привет, – так же, с усилием, сказал Виталий. – Какими судьбами?
– Ты думал, я могу забыть, что у тебя день рождения? Я подарки тебе привез. Все с Севера. Тут… рыба красная, икра…
– Постой. По-моему, это больше смахивает на гуманитарную помощь. Отдашь нуждающимся.
– Я… я хотел. А в общем, как скажешь, – Никита все больше терялся, жалко покорный, неуверенный, что так не вязалось с его крепкой сильной фигурой. – Ты как?
– Видишь ведь.
– Я зря, наверное, приехал. Настроение тебе испортил? Я ведь потому все это, чтобы спросить: может, чем-то помочь смогу? Я бы для тебя…
– Да нет уж, как-нибудь обойдусь. Мне, знаешь ли, хватило, – жестко усмехнулся Виталий и, помолчав, добавил устало: – Ладно, Кит, давай сворачиваться. Повидались, и будет. Я прошу.
– Хорошо… ты прости… я… – Никита замолчал внезапно и вышел, задом, не выпуская из рук сумку.
Виталий остался стоять у стены, опустив плечи и голову, по щеке, щекоча кожу, быстро скатилась капля пота. Подошла Лида, взяв его под локоть горячей ладонью:
– Не думай сегодня ни о чем. Он приедет еще, и вы помиритесь. Ты ведь хочешь этого, значит, так и будет.

А ночью, полусном, полуявью, к Виталию пришло видение. Это был он сам, только чуть моложе, с блестками пота над верхней губой, смуглый от загара, в панаме-«афганке» с загнутыми вверх полями и безрукавой тельняшке. Видение молчало, не разжимая губ. И Виталию стало страшно. Не потому, что все это казалось чудовищно неестественным и правдоподобным одновременно. Ему представилось вдруг, что он вновь вернется в прошлое, в длинную, бесконечную афганскую войну. Все, пережитое им тогда, соединилось вместе, нависло над головой огромной бесформенной тенью, и Виталий ужаснулся: «Неужели это было со мной? И я … я выдержал?! Сейчас бы не смог. Поддался бы слабости, малодушию, трусости, но всеми силами старался бы сохранить то, что потерял».
«Вот видишь, – беззвучно усмехнулся призрак-двойник (он не сказал ни слова, но Виталий услышал, или понял, его).– Не так уж ты крепок, как воображал».
Двойник исчез, и волна жара, мучительного, как прикосновение живого пламени, захлестнула Виталия. Он понял, что все-таки возвращается в прошлое, в последний и самый страшный свой день на войне.
…Виталий чувствовал теперь только боль, от которой страшно было пошевелиться, даже скосить в сторону глаза. Он считал до тридцати, до двадцати, снова до тридцати, оттягивая мгновение, когда нужно будет сесть… Рукой нащупал защитного цвета панаму и стал толкать ее в рот, до тех пор, пока не почувствовал тошноту. Если он не удержится от крика, панама поймает часть его. Пора. Виталий напрягся, впился зубами в грубую солоноватую ткань, резким рывком дернулся вверх. Все расплылось перед глазами, меняя формы. Кажется, получилось.
… Когда он очнулся, то понял, что и правда сидит. Сидит, чуть нагнувшись вперед. Пальцы обеих рук сжаты в кулаки, и рядом – не песок, а вязкая, липкая грязь. Глаза не открывались. Было жарко. Лицо саднило, будто его терли жесткой губкой. Едва шевеля языком, выплюнул изо рта свой самодельный кляп, попытался облизнуть губы. Язык был сухой и шершавый, губы твердые и колючие. Легкий, еле ощутимый ветерок пронесся мимо. Виталий вздохнул, глубоко, полно, это получилось бессознательно, и пронзительная, всесильная, величиной с пустыню боль распластала его по земле.
… Голоса слышались рядом, сначала невнятно и будто издалека, потом четче и ближе, негромкие, девичьи голоса. Виталий не удивился этому. Ему было спокойно, уютно и главное – совсем не больно. Говоривших он не видел – только белую, в пупырышках стену и кусочек потолка, протянувшийся узкой полосой.
– Как неправильно все получилось с этим мальчиком. В операционной говорили, вот бы чуть раньше его привезли, часа на два…
– Не надо, Галка. Не могу я здесь больше. Уехать бы поскорее и забыть. Все забыть: войну эту проклятую, ребят покалеченных…
«О чем они? – подумал Виталий.– Ведь все хорошо закончилось. А интересно, в каком я госпитале: кабульском, кандагарском?» Он хотел спросить об этом, но не смог. Вдруг очень захотелось спать, и он, не споря, не сопротивляясь, поддался мягкой настойчивости забытья.
… Проснувшись, он увидел ту же стену, потолок и почувствовал, что улыбается. Виталий не запомнил сна, он улетучился тут же, с пробуждением, оставив ощущение тихой радости. Вот только… пить хотелось. Виталий приподнял голову и нащупал рукой что-то твердое и теплое. Наверное, угол стола или тумбочки. Прислонившись к спинке кровати, неприятно холодившей кожу, удалось принять полусидячее положение. То, на что наткнулась рука Виталия, и правда оказалось тумбочкой, на которой стояла тускло горящая лампа, облезлая, скучно-серая, к кровати был придвинут стул, тоже довольно неприглядный, без поперечных перекладин на спинке и с вытертым тряпичным сиденьем. У противоположной стены находилась еще одна кровать. Лежащий на ней человек был похож на длинный пологий сугроб. Только черная макушка торчала из-под простыни. Прислушавшись, Виталий уловил чужое дыхание. Воды нигде не было. Он попытался отыскать глазами дверь и совсем неожиданно, задержав взгляд на своем одеяле, заметил, как ровно, почти не поднимаясь над кроватью, лежит оно. Во рту стало липко и горько. Помедлив, Виталий дернул на себя край одеяла и – нет, не поверил. Эти короткие, тугие, аккуратно спеленатые коконы не могли быть его ногами. Справа надо лбом мелко и глухо застучала кровь, как маленький молоточек, удары которого становились все сильнее, резче и под конец казалось уже, что они сотрясают тело. Не зная зачем да и не думая об этом, Виталий начал разматывать бинты. Пальцы путались, не хотели гнуться, а глаза упорно смотрели, как растет на кровати легкий холм из хрупких белых лент. Когда на них появились бурые пятна, руки уже почти не слушались и все вокруг закуталось в туман. Виталий чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Он торопился. Собрав силы, рванул прилипший к коже кусок ткани… И красным, жгучим, едким полыхнуло в глаза.

Над входом в магазин, где работал Виталий, наконец-то появилась вывеска – «Эдельвейс», а рядом с буквами – нежное растение с серебристо-белыми, как крохотные звездочки, цветами.
Магазин этот любили. Виталий придумал поставить рядом с витриной кресла и журнальный столик с каталогами и бланками для заказов. Неожиданно идея оказалась удачной, так что в спешном порядке пришлось заключать дополнительные договоры о сотрудничестве с ювелирными заводами и фирмами. На общем собрании «Гиндукуша» доходы от работы магазина решили потратить на памятник погибшим «афганцам». Установить его хотели уже давно, нашли даже скульптора, неизвестного, но талантливого, заручились согласием местной власти и подготовили площадку во дворе, возле здания организации. Однако тогда, несколько лет назад, этим дело и закончилось. Слишком много было других задач. Живым, вернувшимся требовалась помощь. И если подставить друг другу плечо они были готовы всегда, то научиться зарабатывать деньги в стране, жившей по новым правилам, оказалось непросто. «Но мы смогли, не изменив при этом себе. Вот что главное, – сказал Александр Звягинцев на последнем собрании. – Я горжусь нами, солдаты сороковой»*.
Вывеска на магазине получилась что надо, элегантная и неброская, как и задумывалось – тонкие рукописные буквы, красные на белом, и вспыхивающие серебром по краям щита многогранные фонарики. С самого утра посетителей было много, несмотря на неожиданно упавший на город зной. Еще идя на работу, Виталий почувствовал: что-то не так – или он спешил и небрежно застегнул ремень левого протеза, или виновата погода. В общем, идти было неудобно и даже немного больно. Часа через два – за это время Виталию ни разу не удалось присесть – боль была уже ощутимой: нога горела, и кровь тягучими толчками рвалась наружу. Виталий старался не думать об этом и даже не пытался смягчить шаг. Казалось, такая настойчивость одержит верх над физическим недугом.
Девушка в белой ажурной шляпке, оттопырив мизинцы с длинными вишневыми ногтями непривычной прямоугольной формы, уже около получаса перебирала разложенные на витрине брошки. Виталий доставал их ей по очереди, помогал прикалывать к воротнику бежевого пиджака, двигал зеркало – дальше, ближе, вверх, вниз – как она просила.
– А что посоветовали бы вы? Мужчине ведь лучше знать, что к лицу женщине, – девушка быстро взглянула на него, прищурив глаза.
Виталию показалось, что она кокетничает с ним. Странно, но это было ему неприятно. И потому на ее вопрос он ответил сухо, хотя и корректно:
– Мне нравится такая. Это богемское стекло, оно замечательно смотрится при вечернем освещении. Взгляните, – Виталий дернул шнур, опуская жалюзи, и включил настольную лампу. Узкое, только что казавшееся невзрачным перышко, в виде которого была сделана брошка, вспыхнуло сияющими искрами.
– Действительно, хорошо. Покупаю, – обрадовалась девушка и тут же, без перехода, продолжила. – Правда, что в этом магазине работают «афганцы»?
– Правда.
– Значит, вы тоже были в Афгане? – так спокойно, по-свойски произнесла она последнее слово, будто и для нее речь шла о близком, понятном.
– Эта страна называется Афганистан, – сказал Виталий медленно, четко проговаривая каждое слово.– Да, я служил там.
– Ничего себе, я здесь, оказывается, уже целый час торчу. Все, убегаю. Спасибо за совет, пока, – она игриво махнула ему рукой и торопливо застучала каблуками по кафелю.
– А мне, пожалуйста, жемчужное ожерелье с бриллиантовыми вставками.
Виталий поднял глаза и увидел Лиду.
– Мне захотелось посмотреть, где ты работаешь, – она погладила его по руке. – Знаешь, у меня бы терпения не хватило. Я быстро бы тут всех разогнала. А у тебя здорово получается.
«Стоящий комплимент для мужчины», – усмехнулся он про себя, а вслух сказал укоризненно:
– Ты бы хоть позвонила. У меня еще работы часа на три: нужно съездить за заказом, потом в юридическую консультацию и еще в банк.
– А потом пойдем куда-нибудь?
– Давай ко мне. Юрка Безбоков, помнишь, классный такой парень с длиннющими ресницами, кофе прислал из Америки, Какой-то с наворотами, орехово-шоколадный, что ли. Как ты относишься к его дегустации?
– Коварный искуситель. Конечно, я за.

От жары и горячего кофе щеки у Лиды стали розовыми. Она сидела в кресле и, держа в руках заколку-крокодильчик, собирала в хвост волнистые пряди волос. Скрепив их заколкой, тряхнула головой:
– Тяжелые, мешают. Обстригу.
– Я голосую против, – моментально отреагировал Виталий. – Будет не то, совсем не то, честное слово. Сама потом будешь жалеть.
– А, ну да, мужчине ведь лучше знать, что к лицу женщине, – передразнила она покупательницу в белой шляпке и неожиданно стала серьезной. – Я давно уже хочу спросить, Виталька, только ответь честно: кто я для тебя?
Он поднял на нее удивленные глаза и, помолчав, тихо сказал:
– Все.
– Тогда почему я так мало знаю о тебе? Что с тобой случилось там и какой он, этот Афганистан, о котором ты никак не можешь забыть? Расскажи мне.
– А что о нем рассказывать? Афганистан – страна чудес, зашел в кишлак и там исчез, – мрачно пошутил Виталий.
Каждое неловкое движение теперь отдавалось болью в левой ноге. Впервые хотелось, чтобы Лида ушла поскорее. И она, казалось, почувствовала это, потому что замолчала и, подойдя к столу, начала перебирать стоявший в вазе букет большеглазых садовых ромашек. Потом, тихо вздохнув, сказала:
– Хорошо. Я пойду, наверное. Завтра столько дел, мы с мамой на эти выходные генеральную уборку наметили.
– Обиделась?
– Да нет, нет, – рассеянно улыбнулась она, – Правда, домой нужно. Не провожай, я сама.
– Обиделась,– расстроено повторил Виталий. – Так мне, дураку, и надо.
– Нисколько, Славненький. Не получается у меня обижаться на тебя, хотя надо бы, понял?
– Понял, – повеселел он и тут же, мысленно отругав себя за малодушие, спросил:
– А ничего, если я и в самом деле тебя не провожу. Сейчас только вспомнил, мне скоро один человек должен позвонить. Очень важный вопрос, по работе

Едва затихли ее шаги в подъезде, Виталий пересел на инвалидное кресло, отстегнул ремни протеза, отшвырнув его в угол. Большая мозоль кровоточила, рядом кожа покраснела и опухла. Хорошо еще, что это случилось под выходные.
– Виталька, я растяпа, ридикюль свой забыла, – услышал он неожиданно звонкий голос Лиды. – В туфлях пройду, расстегивать не хочется. Ладно?
Виталий опустил голову, и, когда Лида появилась в дверях зала, он увидел только ее руки: гибкие пальцы тесно сплелись, разжались и сомкнулись снова. Еще несколько минут, и она уже входила в комнату, держа перед собой таз с водой.
– Не смей, – хотел остановить он Лиду, голос прозвучал хрипло, почти неслышно.
Лида посмотрела на Виталия странным глубоким взглядом и мягко толкнула рукой в грудь:
– Сиди спокойно.
Он закрыл глаза, чтобы не видеть ее лица. Прикосновения девичьих пальцев были легкими, едва ощутимыми.
– Перекись водорода есть? В аптечке?– спросила Лида.
Он кивнул, по-прежнему не открывая глаз, и вдруг почувствовал на губах ее губы, руки на плечах и на щеках слезы. Попытался шутить:
– Тушь водостойкая?
– Я не красилась сегодня, жарко потому что. И глаза устают. Ты попробовал бы сам, тогда понял бы, – она говорила быстро, без пауз.
– Ты ведь домой собиралась. Езжай, Лида.
– Знаешь, в пятницу к нам электрички такие переполненные идут, дачниками. Можно я сегодня у тебя останусь? Разреши мне, пожалуйста.

И даже после этого, как ни искал Виталий перемены в любимой, ничего не изменилось в ее отношении к нему: ни капли отчуждения, натянутости, фальши. Разве только, может быть, Лида стала чуть серьезнее. «Радуйся, неразвенчанный герой», – шутил Виталий над собой. Наблюдая за собственными мыслями, он замечал, что уже с меньшей тревогой смотрит в будущее: оно виделось ему, и виделось достойным.

Памятник ребятам-«афганцам» был установлен через год, в августе. Солдат из гранита сидел, склонив голову и опершись руками на стоящий между колен автомат. Фигура воина была очень естественной, особенно когда шел дождь и капли медленно катились по каменным щекам, как слезы. Казалось, вот сейчас он встанет, поднимет руку, досадливо вытрет дождинки рукавом и, бросив на плечо ремень автомата, отправится дальше – туда, где еще неспокойно и продолжают стрелять.
На открытие памятника приходили с цветами. Засыпали ими подножие и ведущие к нему две узкие гранитные ступеньки.
– Приветствую, – Александр Звягинцев увидел Виталия и Лиду, идущих ему навстречу, еще издалека и нетерпеливо замахал рукой.
– Телевидение приезжает. Хотят памятник снять, и интервью им, блин, нужно, – сообщил он озабоченно. – Может, ты чего скажешь, брат, а? – и, не дожидаясь ответа, словно согласие уже получено, заговорил о другом. – Я с вот таким парнем тут на днях познакомился – военный, «афганец», чудесный человек. Пригласил его на сегодняшнее торжество. Идемте, мне хочется вас познакомить.
– Ну, Сашка. Ты бы мне хоть раз показал человека, который у тебя не чудесный, – весело отозвался Виталий.
Он шел между Лидой и Александром, неторопливо, но уверенно, уже без трости. Можно даже сказать, что идти ему было легко.
Втроем они дошагали до памятника, оглядели собиравшийся народ.
– Да вот же он, – Александр дернул за руку стоявшего к ним спиной военного в зеленом камуфляже.
– Это ведь Никита, – удивилась Лида.
Мужчины молча пожали друг другу руки.
– Служили вместе, – коротко пояснил Александру Виталий.
– Здорово, бывает же, – восхищенно выдохнул тот. – После пообщаетесь, хорошо? Вы оба мне сейчас нужны. Я даже не ожидал, что столько народу придет к нам на открытие. Наверное, стоит им рассказать о том, что мы делаем, и… и о наших погибших друзьях.
Александр умел говорить, негромко, без особой выразительности, нарочитого пафоса и оттого более проникновенно. Он вспомнил о каждом, в чью честь был возведен этот памятник. И многие люди впервые услышали в подробностях о подвигах своих земляков: о Саше Симочкине, который, прикрывая отход товарищей от напавшей банды душманов и израсходовав все боеприпасы, подорвал себя и обступивших его бандитов, о Сереге Снегиревском, чей вертолет был сбит над Салангом. Серегу нашли два дня спустя. Еще недавно черные, его волосы были белы от снега и седины, а камуфляж на груди покрылся коркой застывшей крови. Строгими и скорбными стали лица собравшихся, а Александр рассказывал о третьем, восьмом, пятнадцатом, и в его голосе, обычно мягком, едва уловимая, звучала сталь.
Люди разошлись нескоро. Только к вечеру.
– Ну вот, теперь отметим по-настоящему и в полном составе. А нас, оказывается, много, – устало пробормотал Александр. – Что будем делать-то? Скидываемся по полтиннику и на природу?
Идею поддержали, зашумели, зашуршали купюрами.
– Погодите, – вмешался вдруг Никита. – Есть другое предложение. Мой очень хороший знакомый заведует Макдоналдсом на Арбате. Я говорил уже с ним, он обещал для нас все бесплатно устроить, кроме горячительного. И зал освободить. Если вы, конечно, хотите. Поедем?
– А почему бы и нет? Запросто, – тут же ответил кто-то.
– Отлично. Я в Макдоналдсе еще ни разу не был, – поддержал Звягинцев.
– Ну и немного потерял, – сухо возразил Виталий.– По-моему, нам ни к чему эта благотворительность.
– Это ты маханул, брат. Наш же парень организует. Что такого-то? – послышались голоса.
– А я считаю, это именно благотворительность. Причем довольно странная. Какой-то знакомый, почему-то бесплатно. И вообще, я не стал бы отмечать такое событие в какой-то забегаловке, – еще жестче повторил Виталий.
Его слова, твердые и четкие, прозвучали неожиданно резко. И Виталию стало не по себе. Наверное, еще и оттого, что вокруг все вдруг стихло. Товарищи молчали. Кто-то курил, отрывисто затягиваясь сигаретным дымом, кто-то задумчиво водил по губам сорванной травинкой. У Лиды глаза были испуганные и укоризненные.
Наконец, поднялся Александр, серьезный, сдержанный.
– Мы очень уважаем тебя, Виталий. И, конечно, дорожим твоим мнением. Но…подумай, не слишком ли часто ты произносишь слово «я»?
Виталий чувствовал на себе его взгляд, дружеский, теплый, но строгий, видел лица ребят – вопросительные, ожидающие.
– Старая, вредная комротовская привычка. Буду исправляться.
– Не потому, ребята, не потому, – опередил всех Никита, заговорив взволнованно и быстро. – Вы не можете его осуждать. Это все из-за меня. Потому что я …
– Перестань, Кит, молчи, – выкрикнул Виталий.
– Не мешай, командир. Я скажу. Мне легче так будет. Пусть знают, что я, которого здесь приняли за своего, не стою этого, что я предал тебя, оставил раненого при отступлении, и из-за меня ты лишился ног.
Последние слова прохрипели в груди сдавленным шепотом. Никита ни с кем не решился встретиться взглядом, и было видно, как пальцы в карманах брюк сжались в кулаки.
– Выдумал он все. Нервное это, из-за контузии, – коротко бросил Виталий, взял его за руку, как ребенка, и повел к подъезду дома, где располагались комнаты их афганского объединения. Дверь открылась с трудом, будто нехотя, солнечный блик плавно опустился на стеклянный верх голубой таблички, яркой позолотой, огнем, десятками искр вспыхнули буквы. Виталий и Никита подумали об одном и том же: когда-то, по ту сторону Гиндукуша, их называли друзьями.
Бывшие сослуживцы, они сидели на широком белом подоконнике и смотрели друг на друга.
– Зачем? – едва шевельнув бледными губами, шепотом спросил Никита.
– Перестань себя мучить. На войне всякое бывает. Ты… ты ни в чем не виноват передо мной.

Голос у Лиды дрожал, а в глазах плавились блестевшие на солнце слезы:
– Если бы я знала! Почему ты не сказал мне ничего? Как ты мог простить его?! Я бы … я бы такое ему сделала…
– Ну что ты, моя милая. Так нельзя. Ты ведь многого не знаешь
– Пусть. Я достаточно знаю. Мой дедушка был сапером в Великую Отечественную и рассказывал, что, когда они наступали под Курском и оставляли тяжело раненных наших солдат, то казалось, земля шевелится, так их было много. Но останавливаться войска не имели права. Был другой приказ и совсем другая война. В Афганистане, мне твой Звягинцев говорил, впервые появились специальные тросы с кошками, чтобы забирать с поля боя раненых и убитых. Ты же сам прекрасно все это знаешь.
– Он думал, я убит, понимаешь? Да, мы рисковали жизнями и уносили с собой из боя погибших ребят. Потому что «духи» не жалели и мертвых. Но знаешь, что они делали в плену с живыми?!
Виталий замолчал, и руки его тяжело опустились на плечи девушки:
– Ты пойми, Лидусь, эта обида на Кита всю душу мне выгрызла. Кому от этого легче? И потом, главное знаешь в чем? Чтобы то, что все мы пережили там, не повторилось. Я, в общем-то, и сам только недавно это понял.

А через несколько месяцев случилось то, во что почти не верилось, чему не находилось твердых оправданий и чего боялись матери взрослеющих сыновей: российские войска вступили в Чечню. На подходах к ней, в Дагестане и Ингушетии, были взяты в плен десятки солдат внутренних войск России. Ехавшие сражаться воины не решились дать отпор черноглазым женщинам и детям, вставшим на пути боевых машин. Тогда не было сделано ни единого выстрела. Боевики разоружали солдат и отводили их в ближние селения уже заложниками. Так начиналась эта война. Три недели спустя первый батальон восемьдесят первого мотострелкового полка захватил железнодорожный вокзал в Грозном и блокировал президентский дворец. Это был декабрь, мрачный декабрь девяносто четвертого, неожиданный и страшный. Говоря об этом, бывалые военные вспоминали семьдесят девятый год, когда войска Ограниченного контингента Советской Армии вошли в Афганистан. Тогда тоже стоял декабрь…

Виталий и Лида отмечали Новый год вдвоем при свете маленькой наряженной елки и уличного фонаря, смотревшего в окно. Виталий шутил, дурачился, передразнивал эстрадных певцов, Лида была задумчива и рассеянна. Мало ела, почти не смеялась и смотрела на него непонятным страдающим взглядом. Когда он выходил на балкон курить, она шла вслед за ним и стояла рядом, ссутулив плечи, маленькая, беззащитная.
Они не спали всю ночь. А утром Лида вдруг засобиралась домой, сказав, что плохо себя чувствует и ей непременно нужно уехать.
Улицы были голубыми, пустынными и морозными.
– Подними воротник, простудишься ведь, – ласково шепнул ей Виталий.
– Мне не холодно, – безучастно ответила она и после этого молчала все время, пока они ехали до дома.
– Пока, Лидусь. Ты выспись хорошенько, а вечером я приеду, – Виталий чувствовал сам, как неестественно бодро звучит его голос, но все равно продолжал говорить, что вечером они пойдут в «Маэстро», а потом кататься с ледяной горки, а потом…
– Скажи мне лучше все сейчас, – неожиданно оборвала его Лида. – Только все скажи. Это больно будет услышать, но лучше знать, чем догадываться.
Она несколько раз провела пальцем по меховому воротнику его куртки, стряхивая снежинки:
– Зайдем ко мне. Дома все спят уже, наверное, никто не помешает. Мы должны поговорить.
В квартире было темно, только на кухне горели зеленые цифры на электронных часах. Не раздеваясь, Виталий и Лида сели на диван. У соседей еще праздновали: было слышно, как за стенкой работает телевизор и два звонких женских голоса, прерывая пение смехом, задорно выводят «Калинку».
– Знаю, я должен был посоветоваться прежде, чем принять такое решение, – после недолгого, неловкого молчания начал Виталий. Он смотрел не на Лиду, а прямо перед собой, на сжатые в кулаки пальцы. – Я уезжаю восьмого, вернее, улетаю, с Чкаловского. Сам не ожидал, что это все получится. Как объяснить тебе, чтобы было понятно? Не выходит у меня по-другому. Не могу я здесь, когда там… Знаешь, сколько сейчас в Чечне пацанов, которые ничего не знают о войне. Если я останусь здесь, каждая смерть такого вот мальчишки будет и моей виной. Я нужен на этой войне. Я впервые за много лет снова могу послужить своей стране. Я давал ей присягу.
– Понимаю, – пустым покорным голосом сказала Лида. – Но как же быть мне? Я совсем, совсем не умею теперь жить без тебя.
– Это ведь ненадолго, маленькая моя глупышка. Уверен, всего несколько месяцев. А у тебя зато будет больше времени, чтобы учиться. Нам ведь нужен красный диплом, на меньшее я не согласен, ты это учти. Хвост трубой, котенок! Скоро мы опять будем вместе. Тогда война в России уже закончится.
Он прижал к себе ее плечи, мокрые от растаявшего снега, и поцеловал опущенные веки. Глаза девушки были сухими, только ресницы под его губами дрогнули.

5.

Не забудем мы
Тебя,
В памяти всегда
Храня,
Близкий и чужой,
Нищий, но родной,
Афганистан!
   Группа «Голубые береты»

Влажный терпкий воздух дрожал в ожидании грозы. Огромная туча, распластав темно-синее брюхо по краю неба, у самого горизонта, быстро поползла вперед, закрывая собой бледные вихры облаков и теплый желток разлившегося солнца. Слабенько рокотнул гром, и сразу же, без обычной деликатной прелюдии, ливанул дождь. Упругие матовые струи яростно пенились, ударяясь о мелкие камни посыпанной гравием дорожки, колотили по плечам, вмиг вымочив рубаху и тельняшку. Бежать из парка до больничного корпуса? Стоит ли, все равно одежду хоть отжимай.
Мысли ворочались неохотно, вяло. Виталий чувствовал себя еще более усталым и раздраженным, чем обычно, смутно догадываясь, что причина кроется в его недавних воспоминаниях. Что-то зрело в душе и, конечно же, снова рядом крутилась ставшая почти постоянной назойливая подлая мыслишка, с червоточиной, которая внезапно, вот так вдруг и неожиданно, приобрела формы и ясность. Так вот что его мучает! То, что он снова, опять остался не у дел. Сколько сил было положено, чтобы встать на ноги, чтобы доказать себе и всем: он остался прежним, он может многое, прежде всего нести свою воинскую службу так же, как и раньше, и уж, конечно, не хуже других. Его афганский опыт, его тонкая военная интуиция оказались в Чечне так кстати. Он чувствовал себя почти что незаменимым, до тех пор пока война эта каким-то странным, непонятным образом не притухла, превратившись даже не в агонию, а в ленивое, неуклюжее топтанье на месте. И вот тогда-то ему жестко, недвусмысленно дали понять: военные инструкторы, тем более такие, теперь здесь не нужны. А он сначала даже не осознал, что его собираемое по крупицам мужество рассыпается на куски. Кто бы мог подумать, что новая работа в военкомате, тихом спокойном местечке, сделает сильного человека слабым и уязвимым.
Вслед за дождем прилетел ветер, порывистый, но теплый. Взъерошил зеленые макушки дубов, растрепал траву и утих. Виталий, все это время шагавший наугад, поднял глаза: из-за деревьев неожиданно, словно в сказке, выступила белая чистенькая церквушка, скупо сияя луковицами желтых куполов. Ах да, вспомнил он, Лида что-то говорила про больничную церковь с необычным названием – Всех скорбящих… радость? радости? радосте, вот как. «Всех скорбящих радосте». Повинуясь безотчетному желанию, Виталий поднялся по ступенькам и толкнул тяжелую железную дверь.
Внутри не было ни души, только тихое дрожание свечей и устремленные на него со всех сторон глаза святых на иконах. До этого Виталий лишь однажды был в церкви, пятилетним малышом. Накануне случилось первое жестокое потрясение в его жизни. Он выбежал во двор в новой вязаной буденовке и похвастался идущим навстречу соседкам: «Ее мне папа прислал, а скоро он и сам приедет». «Неумно это, отца уж два года как нет в живых, а она мальчишку байками кормит. Ну а дальше что?» – вполголоса сказала одна другой, но он услышал. На миг перестало биться маленькое сердце, перед глазами поплыли оранжевые круги. Оттолкнув подбежавшего к нему друга Тольку, Виталий опрометью бросился домой.
– Мама, скажи, что она врет! Папа ведь не умер, она не знает ничего, он скоро приедет, правда?! – кричал он, размазывая по щекам слезы.
– Сыночек…
– Не говори этого, не говори! Ты злая… – он забился в судорогах.
Вокруг забегали, засуетились. Мелькали люди в белых халатах, чьи-то руки вливали ему в рот через стиснутые зубы горькую, остро пахнущую жидкость, и все время рядом было лицо мамы, неподвижное и белое, как альбомный лист.
На следующий день приехала бабушка Люся, привезла малину из своего сада и варила из нее варенье, такое душистое, что в их кухню, казалось, слетелись пчелы со всей округи. А после обеда бабушка вывела Виталия на улицу, на ходу приговаривая: «Дитенок мой, ты только мамке ничего не рассказывай, а я тебе после конфеточков куплю. Только ты молчи». Сначала они ехали на трамвае, потом долго шли пешком, пока не оказались возле такой же вот маленькой уютной церковки. Все в ней показалось Виталию чудесным: колеблющиеся огоньки свечей, сладковатый запах ладана, лица на иконах, глядевшие на него каждое по-своему: одни строго и взыскательно, другие – ободряюще, третьи – с грустью и состраданием. Вскоре пришел старый сухонький священник с жидкой седой бородкой и доброй открытой улыбкой. «Ничего не бойся, малыш». А Виталий и не боялся, наоборот, ему было очень даже интересно, что же произойдет дальше.
Через час он сидел на ступеньках церкви, грыз купленный бабушкой «Грильяж», а ветер ласково лохматил его еще не просохшую после купания в купели челку.
Надо же, а ведь он совсем забыл, что крещенный. Ни одной настоящей молитвы за столько лет, ни одной свечки. Виталий огляделся. На столе возле входа в деревянных подставках с ярлычками цен стояли свечи, хрупкие желтые палочки: тонкие, средние и потолще. Виталий положил деньги на импровизированный прилавок, взял пару тех, что потолще, и задумался. Кажется, бабушка в тот раз все свечи поставила святому Николаю Чудотворцу. И все молилась, молилась, горячо повторяя еле слышным шепотом: «Да сделай же так, прошу тебя, чтобы раб Божий Виталюшка, внучек мой, всегда здоровым был, чтобы не повторил он судьбы сыночка моего, Костеньки».
Уже много позже он узнал, что отец умер на операционном столе. Больное сердце не выдержало…
Свечи, зажженные Виталием, никак не желали стоять прямо, и он, теряя терпение, торопливо и нервно выдергивал их наружу и снова толкал в положенные гнездышки.
– Разрешите, я помогу.
Виталий от неожиданности вздрогнул и поднял глаза. Священник, отнюдь не старый, какими до сих пор представлялись Виталию служители церкви, тихо, спокойно улыбнувшись, взял обе свечи, подержал их над огнем, и легко укрепил рядом с другими.
– А ларчик… Басенка-то, оказывается, про меня, – смутившись, неловко пошутил Виталий.
– Вы просто волнуетесь, – мягко возразил неожиданный собеседник. – Это ничего. Ваша душа в трудную минуту потянулась к Богу, и очень хорошо, что вы не стали противиться ее зову. Господь услышит и поможет, нужно только верить. Непременно верить.
Яркие синие глаза, казавшиеся маленькими из-за темных, неправдоподобно густых бровей, смотрели с пристальным, искренне участливым вниманием.
– Я настоятель этой церкви – отец Серафим. А вы…
– Я… лечусь здесь, реабилитируюсь или черт знает еще как это называется, – и, растерявшись, неуклюже сбился. – Простите.
Тот молча положил крепкую ладонь на его плечо.
– Не знаю почему, мне так тяжело сейчас, как не было никогда, – вырвалось вдруг у Виталия. – Я в тупике и боюсь, что не выберусь из него.
– Правильный путь есть всегда, нужно искать, – проговорил отец Серафим, не опуская руки с плеча Виталия, и задумчиво продолжил. – Много лет назад я тоже был в похожей ситуации. Законы жизни казались ужасно несправедливыми, а сама она – бессмысленной, бесцельной. Как же иначе, ведь я не мог изменить ее согласно своим представлениям. Да и что говорить, все мы, вернувшись с войны оттуда, из-за речки, стали иными. Не такими, как прежде, и совсем другими, нежели те, кто оставался в Союзе.
– Как! И вы? – пробормотал потрясенный Виталий.
– Мир тесен, бача.* Видишь, не случайно Господь привел тебя не в какую-то другую церковь, а именно ко мне, – улыбнувшись, сказал отец Серафим, незаметно перейдя на ты.
– Но как..?
– Как я узнал, кто ты? Ну, вообще-то, для этого не надо быть Шерлоком Холмсом, – откровенно развеселился священник, – хотя, солидности ради, я, конечно, мог бы сказать, что узнаю людей оттуда по глазам и манере держаться. Кстати, в этом есть доля истины. Но с тобой все оказалось проще. Достаточно было посмотреть на плечо с наколкой. Баграм. Не доводилось бывать там. Зато Файзабад, Пули-Хумри и Гардез помню, как свои пять пальцев. Так вот, возвращаюсь к началу. Я не видел, чем могу быть полезен жизни, а она мне. Прескверное, признаться, состояние. И Господь пожалел меня, послав встречу с человеком, которого я до сих пор каждый день вспоминаю в молитвах. Это был очень древний старик, бывший священнослужитель. Он с трудом уже мог говорить, но мыслил ясно. Я получил от него в подарок старый молитвослов и начал его читать, сначала скептически, потом все больше проникаясь верой. Не могу сказать, что жить после этого стало легче, но смысл своего пребывания на земле я увидел. Теперь мне хотелось бы подарить этот молитвослов тебе, разрешишь?
Через пару минут они уже очутились в тесной комнатушке, служившей отцу Серафиму, скорее всего, кабинетом: на столе ровной стопкой лежали папки с бумагами, прислоненные к спинке дивана стояли иконы со стертыми, выцветшими ликами, а на стене…
– Кольцо парашюта, – с детской радостью восхитился Виталий. – Сто лет не держал его в руках.
– Серьезное упущение, – весело откликнулся отец Серафим. – Ну, что ж, в таком случае не могу не предложить тебе одну заманчивую поездку. Кто ведь как отмечает День ВДВ, а я обычно, если получается, еду на Волоколамский аэродром и салютую десанту в небе, как и полагается, под куполом парашюта. Как тебе такая альтернатива?
Виталий покачал головой и вдруг с какой-то отчаянной порывистой решимостью наклонился вперед, приподняв вверх штанины брюк:
– Вот.
– Да, с этим трудно жить, – медленно проговорил отец Серафим. – Но можно. Ты не был знаком с Валерой Радчиковым, тем самым, который одно время руководил Российским фондом инвалидов войны в Афганистане? Нет? Очень мужественный человек. Знаешь, наверное, о самой страшной беде, которая с Валерой случилась, когда его обвинили в организации взрыва на Котляковском кладбище. Сколько времени он просидел в тюрьме, пока не был оправдан. Какая тяжелая судьба… Так вот, Валера Радчиков повторно воевал в Афганистане уже без обеих ног. И, кстати сказать, продолжал прыгать с парашютом.
– Спасибо, – тихо сказал Виталий, горячо сжав его руку. – Я тоже попробую.

Подойдя к двери своей палаты, Виталий услышал сдавленные всхлипы. Не иначе как его злой на язык, неуживчивый сосед опять пристал к кому-то со своими шуточками.
Медленно повернув дверную ручку, чтобы предупредить о своем появлении, Виталий вошел. На кровати, не разувшись, раскинув в стороны руки и ноги, лежал Владимир. У окна, комкая в руках носовой платок, беззвучно плакала Ирина.
– Наконец-то, – бросилась она к Виталию. – Помогите мне.
– Что случилось?
– Володя… Он сломал замок на шкафчике в моем кабинете. Кабинет открыт был, я никогда его не закрываю. А в шкафчике спирт…
– Ясно, – мягко перебил он ее. – Ну, а плакать-то зачем? Вы же не виноваты.
– Понимаете, Дмитрий Дмитриевич, главврач, не был у нас на утреннем обходе и хотел зайти после обеда. Он, конечно, справедливый человек, но не думаю, что пойдет на уступки, узнав про Володю. Возьмет и выгонит, а это сейчас нельзя, одному Володе быть нельзя.
– Да, пожалуй. А давайте попробуем перебазировать его в ваш кабинет, по кабинетам ведь главврач не ходит.
– Давайте, – обрадовалась Ирина. – Как хорошо вы это придумали.
– Ну-ка, брат, подъем. Готовимся к марш-броску, – Виталий перекинул руку Владимира себе на плечо и потянул с кровати грузное безвольное тело.
– Идите вы, гады, – слабо отпихивая Виталия свободной рукой, пьяно заругался Владимир, сдобрив скупую фразу парой крепких матерных слов, от которых Ирина сделалась вся пунцовая, даже маленькие, чуть прикрытые волосами уши запылали. Виталий, сделав вид, что не заметил ее смущения, почти волоком потащил Владимира к двери. Так, без происшествий и посторонних глаз, миновали коридор, в кабинете уложили свою ношу на кушетку и, переглянувшись, облегченно рассмеялись.
Коридор, между тем, начал оживать, наполняясь голосами и звуками шагов.
– Идемте же скорее, – Ирина кивнула Виталию на дверь и, открыв ее, носом к носу столкнулась с высоким широкоплечим мужчиной в белом халате, которого Виталий видел впервые. – Ой, здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич, – растерянно пролепетала она. – Добрый день. Ирочка, покажи-ка, в каком месте у тебя крыша течет. Владимир в это время смачно всхрапнул, и Виталию на мгновение против воли стало смешно, такое забавное недоумение отразилось на лице главврача. – Дмитрий Дмитрич, я сейчас вам всю объясню, – не дожидаясь вопроса, опять раскрасневшаяся, затараторила Ирина.
– Он так просил, на коленях стоял, представляете? Говорил, что все болит у него без этого, без спиртного. Ну, я и налила, чуть-чуть совсем. А вон что получилось. – После приема пациентов зайдете ко мне, – коротко сказал Николаев, глядя мимо Ирины. – А теперь все-таки покажите, где у вас протекает крыша.

6.

Кто-то нас объявит жертвами ошибки,
  Кто-то памятник при жизни возведет,
  Кто-то в спину нам пролает: «Недобитки».
  Кто-то руку понимающе пожмет.
  Слова неизвестного автора

На кухне звонко засвистел чайник, выпуская из широкого носика струю пара. За окном густо синел поздний летний вечер.
– Сашка моя, – Николаев обнял жену за плечи, прижал к себе.
В открытом ситцевом халатике в цветочек и с чайником в руках она казалась такой домашней, юной.
– У меня, между прочим, кипяток в руках, – улыбнулась Саша, – А кто на планерках все время бубнит о правилах безопасности? Сам-то – злостный нарушитель. А еще главврач называется…
– Исправлюсь. Когда-нибудь, – неопределенно пообещал Николаев, заглянув ей через плечо. – Что тут у нас вкусненького? Ух ты, «Мишки косолапые»! Гуляем!
Он проворно цапнул пару конфет, задом попятившись к выходу.
– Куда? – удержала его Саша за рукав, с притворной суровостью сдвинув тонкие брови.
– Сережка, кажется, меня звал, – невинно ответил он.
– Сережка спит уже. А этих конфет он штук пять съел. Нечего баловать ребенка.
– Ладно хоть не десять, – обиженно буркнул Николаев. – А то слепилось бы в одном месте – не разлепить. С завтрашнего дня горячую воду на весь август отключают.
– Ой, а я шторы собиралась стирать, – расстроилась Саша.
– Ничего, будешь себя хорошо вести, куплю машинку-автомат, – ободрил он ее.
– От тебя дождешься, – фыркнула она. – Кто, кстати, обещал Сережке поездку в Парк культуры? Он мне сегодня похвастался. Ты знаешь, Мить, какие там цены? Можешь смело готовить половину своей зарплаты.
– Зато там новые Американские горки установили, – оживился Николаев. – Едешь и чувствуешь, будто все по-настоящему: пропасти, горы. Сережке так хочется…
– Сережке хочется? Ну да, конечно, – кивнула Саша. – Ладно, транжира, будут вам с Сережкой и горки, и пропасти. Послезавтра берем отгулы и едем. В «Новостях» обещали, что жара наконец спадет.
– Послезавтра не получится. Забыла? Десантники гуляют. – И правда забыла. Слушай, один из моих ребят, да я тебе о нем уже все уши прожужжала, Славнов, офицер, который без ног… Он вместе с отцом Серафимом собирается ехать в Волоколамский район… прыгать с парашютом.
– Да ты что! – вздрогнул Николаев. – Ни в коем… – Подожди. Я поддержала их. Тревожно это, конечно, но, похоже, необходимо. Вот отец Серафим сразу все правильно понял. Да и я теперь не сомневаюсь, что мое заключение верно. Виталий боится потерять (а точнее, уже теряет) уверенность в себе. И все потому, что оказался не востребован на самой, по его мнению, мужской работе. Военкомат – это не для него. Ты понимаешь, да? Этому человеку нужны риск, трудности, мобильность, только тогда он сможет чувствовать себя полноценным. И потом, он необыкновенно привязан к армии, именно к действующей, просто влюблен в нее, иначе не скажешь. Митенька, я тут уже бессильна, ты должен помочь мне, ты ведь такой у меня умница. Позвони кому-нибудь из своих военных приятелей, вот хоть Архангельскому. Может быть, он что-то придумает.
– Какие проблемы? Сделаем, – качнул он головой. – Архангельский «афганцев» уважает.
– Вот за что я тебя люблю, так это за то, что рядом с тобой никогда не бывает ветра, – благодарно шепнула она. – И вот еще что, Ирину ты не трогай. Не видишь разве, влюбилась девчонка. И спирта она никакого Оринникову не наливала. Ты на шкафчик в кабинете внимание обратил? Замок-то сломан.
– Маленький ты мой сыщик, куда мне до твоей проницательности, – ласково усмехнулся Николаев. – А к Ирине твоей я и пальцем не прикоснулся. И даже не ругался, почти.

Оставшись в палате один, Виталий включил магнитофон. И через мгновение тревожная пронзительная музыка, бурно несшаяся от piano к forte, заполнила собой все пространство. Вместе с ее отчаянным полетом натягивалась как струна душа Виталия, ее боль он ощущал почти физически. Пальцы сжались в кулаки, он не заметил этого. Каскад звуков рушился отовсюду, заглушая сознание. В голове не было ни картин, ни мыслей, только окружившая его плотным кольцом жесткая мрачная мелодия. Виталий даже не понял когда, в каком месте вдруг стала гаснуть ее экспрессия. Тихо, медленно уходило напряжение. И другие звуки, сплетаясь в новые музыкальные фразы, уверенные, четкие, оптимистичные, превратились в ликующий, всепобеждающий марш. Ощущение было… необъяснимо необыкновенным. Сразу захотелось расправить плечи и выше поднять голову. «Из-за туч всегда выглядывает солнце», – сказал кто-то из великих. «Это действительно так», – словно подтверждал пришедший на смену незнакомой Виталию музыке светлый, спокойный Моцарт, а потом легкий, жизнерадостный Гайдн и, наконец, – гениальный Россини со своим скрипичным дивертисментом, умопомрачительно веселым и быстрым.
Виталий неожиданно подумал о том, что в его жизни, конечно, еще много будет всякого, может быть, не очень приятного и совсем плохого, но… У него есть Ольгунька, Лида, мама, есть Серега Светлов, Сашка Звягинцев и другие друзья. Если все они, такие замечательные, рядом с ним, значит, и он чего-то стоит. И сегодня он еще раз докажет это себе и им, когда совершит первый в своей новой трудной жизни прыжок с парашютом.
Вот так поворот. Удивительное все-таки лечение придумала для него Александра Сергеевна. «Терапия семи нот».
– Ничего удивительного, – возразила она ему накануне. – Если музыку правильно подобрать, она может быть лекарством. Это не я пришла к такому выводу, а знаменитый немецкий ученый, профессор Рюгер. Мои коллеги поначалу тоже во все это не верили. А теперь мы слушаем музыку каждое утро. И все потом ходят бодрые и в хорошем настроении. Я иногда сама забуду, они напоминают: «Сашенька, а наша доза музыкальных таблеток?»

Владимир впервые за много лет почему-то обратил внимание на то, как идет. Жалкое, должно быть зрелище: сгорбленные плечи, опущенный взгляд, чуть поднимающиеся от земли ноги. Одно слово – Контуженный.
Скверно было на душе, сквернее некуда, уныло и как-то кисло, что ли. К этому препакостному настроению исподволь липло к тому же раздражающее недоумение: и чего последнее время так откровенно веселится Витек – улыбается, шутит, а вчера вечером даже вслух заржал над какой-то книжкой. Владимир глянул на обложку и аж глаза выпучил – «Похождения бравого солдата Швейка». Ладно бы еще какие-нибудь анекдотцы.
Когда-то давно Владимир, конечно, тоже почитывал, правда, все больше что-нибудь приключенческо-авантюрное: Купера или там Дюма. Но это было…
– Ты бы еще «Войну и мир» перечитал, – саркастически посоветовал он Виталию. – Я уже перечитывал, в прошлом году, – серьезно ответил тот, словно не заметив (а может, и правда не заметив) насмешки. – В школе когда проходили, я за сюжетом скакал, а все остальное пропускал. Все эти батальные сцены, длинные монологи. А они, оказывается, и есть самое то. После них даже мир по-другому видится. И война.
– Ладно, кончай умничать, профессор, – хмыкнул Владимир и, разом вспыхнув, неожиданно разозлился. Не на кого-то, а просто. Ему вот не хотелось ничего ни читать, ни перечитывать. Даже замусоленный дрянной детективчик, который оставил в палате его неизвестный предшественник, и тот был не к душе.
Да, ему бы хоть часть того, что имеет Витек. Бог ты мой, ну и мысли. А что, Витька и язык-то не поворачивается назвать калекой или инвалидом. Не мужик – кремень. А он, Владимир? Размазня, пирог ни с чем и не для кого.
– Володя, вы же, наверное, ко мне шли, – окликнул его приветливый голос. Владимир обернулся. Он и в самом деле, задумавшись, промахнул мимо нужной двери.
– Извините, Александра Сергеевна. Заставил вас ждать, – неуклюже наклонил он голову.
– Нестрашно, – легко махнула она рукой, – Чаю хотите? У меня есть земляничный и со вкусом лесных ягод. Правда, муж утверждает, что это суррогат, а мне нравится безумно. Вот и балуюсь тайком от него, домой не покупаю – всю ведь плешь проест.
– Для этого вам сначала нужно здорово состариться, с такими-то волосами, – неуверенно пошутил Владимир.
Александра Сергеевна улыбнулась и молча пододвинула ему чашку с чаем.
– Володя, расскажите мне о войне, – вдруг попросила она. – Я тоже была в Чечне и тоже всякое видела, и печальное, и страшное. А вы расскажите что-нибудь хорошее, светлое. Ведь есть, что вспомнить. Не может быть, чтобы не было.
И он вспомнил. Сразу же, без всякого напряжения. Этот прозрачный январский день и схваченную коркой льда узкую речушку.
Они сидели вокруг костра, и мягкие тихие улыбки блуждали на сухих обветренных лицах. Читали вслух письмо из дома, которое сегодня получил Стас. Одно на всех за последние две недели. Почту сюда привозили по случаю, а по тому, какими редкими были вести от родных, можно было смело предполагать, что половина ее теряется по дороге или вовсе не попадает за границы Чечни.
«Ты приезжай скорее, Стасик, а то мама не отпускает меня одну на каток, – писала маленькая племянница лейтенанта. – А я часто плачу, особенно ночью. Вдруг самолет, на котором ты летишь, упадет в море. Ты езди лучше на электричке, ладно? Мы с мамой каждую неделю молимся Боженьке и ставим за тебя свечку».
Стас был единственным из их взвода, у кого не было ни жены, ни подруги, но маленькая девочка писала ему с таким постоянством, что многие невольно завидовали этой нежной и верной привязанности, которая, как казалось иногда, была сильнее и чище взрослой женской любви.
– А ведь сегодня Крещение, – вспомнил кто-то. – Айда купаться, пацаны.
За месяц вынужденного бездействия они устали больше, чем от привычных каждодневных «зачисток» многочисленных чеченских деревенек. Хотелось какой-то разрядки, разнообразия. Это поначалу после боевых день, два, иногда неделю вихрем носится по кровяным клеткам адреналин, ты живешь недавним прошлым и ожиданием будущего. Но дни сменяют ночи в круговороте времени, и на смену щемящему, тревожно-волнующему чувству приходит вялое спокойное равнодушие, почти апатия. И тогда уже не война ищет тебя, а ты торопишь и форсируешь события, цепляясь за любую возможность вырваться из однообразного круга тягучих серых дней.
Штык-ножи с хрустом ломали лед.
Разбежавшись по заснеженному берегу, с отчаянным воплем в воду прыгнул комвзвода.
– Мать твою, красота какая, – заорал он, отплевываясь,– Что, орлы, стоите, в штаны наложили?
А орлы, беззлобно послав его по знакомому адресу, с азартом сбрасывали на землю сапоги, бушлаты и тельняшки.
Потом на берегу у костра, не успев одеться и привычно подначивая друг друга, они подняли за здравие до краев наполненные бокалы. Закусывали холодными, чуть подмороженными солеными огурцами, которые пару дней назад принесла им сгорбленная временем чеченская старуха с морщинистым бородавчатым лицом.
– Ешьте, сынки. Моему-то давно уже ничего не надо, в сорок пятом в Берлине погиб. Один он у меня был.
Владимир судорожно сглотнул воздух. Его друзья тогда не знали, что им тоже осталось жить всего два месяца. Никого теперь нет: ни бесшабашного грубоватого командира взвода, ни Стаса, ни всех остальных, надежных, крепких, самых дорогих ему людей. А он, Владимир, ходит по земле, пьет водку, смотрит на солнце. И эта чудом дарованная жизнь кажется непомерно тяжелым грузом с бесконечным рядом вопросов: почему они? почему я не вместе с ними? почему я не вместо них?
– Так нельзя, – перехватив его взгляд, твердо сказала хрупкая женщина напротив. – Как же вы вообще живете с этим ужасным чувством вины? Вы же отлично знаете, что такое война. Послушайте, Володя, неужели нет больше ни одного человека, который был бы нужен вам и которому, может быть, нужны вы?
Владимир, усмехнувшись, покачал головой:
– Такой пьяница, как я? Да бог с вами.
И заговорил вдруг быстро и горячо:
– Я ведь не всегда таким был, верите? Когда Алешка был маленький, это сынишка мой, что мы только с ним не вытворяли. И кузнечиков пытались дрессировать, и на байдарках плавали. А однажды в пещере заблудились, от экскурсии отстали. Нас десять часов искали. Я перетрухал тогда здорово, зато у Алешки впечатлений на год вперед было. Это ж надо, настоящее приключение. Мы перед этим как раз Тома Сойера прочитали. Да теперь-то все в прошлом. Мы уже шесть лет не виделись, и правильно. Зачем Алешке такой отец?
Александра Сергеевна смотрела на него посветлевшими глазами и улыбалась.
– Неправильно. Неправильно решать за других. Не может быть, чтобы сын не скучал по отцу, тем более такому. Вы плохо, вернее, совсем не знаете отцов. Не каждый, далеко не каждый станет читать с ребенком детскую книжку, а уж про пещеру и говорить нечего. Ну, это мы с вами еще обсудим, позже. Сейчас отдыхайте. Кстати, массаж на сегодня отменяется, – она выдержала недолгую паузу. – Ирину Березникову, к сожалению, уволили.
– Что? – оторопело переспросил Владимир.
– Я не хотела говорить вам об этом. Главврач узнал, что по вашей просьбе Ирина давала вам спирт…
– Ирина? Мне? Что за бред! – перебил ее Владимир, вскочив со стула. – Я сам… Она даже не знала ничего.
Он опрометью бросился к выходу и замер.
Дверь, едва слышно скрипнув, приоткрылась, впустив прохладный ветерок, и на пороге появилась Ирина.
– Ирка… Ты не ушла? Ты здесь? Я думал, что никогда уже не увижу тебя. А я… я такая дрянь. – он опустился вдруг на колени перед ней, и было странно, больно видеть этого человека раздавленного жизнью, потерявшего интерес к ней и ко всем, в такой необычной, позабытой мужчинами позе.
– Прямо так уж и дрянь? – пытаясь улыбнуться, дрогнувшим голосом пошутила она и, присев рядом на корточки, обвила руками его кудрявую голову. – Да ты лучше всех на свете, замечательный мой человек.
Коснувшись горячими губами его лба, Ирина быстро поднялась на ноги и торопливо скрылась за поворотом коридора.
– И что она могла во мне найти? – недоуменно спросил он сам себя, все еще ощущая на лбу прикосновение ее губ. – Дела.









7.

  А теперь нашлась нам в небе работа –
  В синем небе раскрывать парашюты.
  Группа «Голубые береты»

Это было то лучшее в прошлом, что ему всегда хотелось повторить. Молочное марево облаков, белый купол, шатром раскинувшийся над головой, невесомость, свобода, небо. Полузабытым движением Виталий попытался согнуть ноги, чтобы спружинить при приземлении. «С первого раза вряд ли получится», – успел подумать он. Острая боль пронзила тело. Не удержав равновесия, Виталий рухнул на траву, увлекаемый по земле все еще рвущимся к небу куполом. А наперерез ему со всех ног мчались отец Серафим и молодой бородатый инструктор Паша, все время, пока длился предварительный инструктаж для новичков, не спускавший с Виталия восхищенных глаз.
Поймав вопросительно-встревоженные взгляды, Виталий слабо улыбнулся:
– Живой, живой. Но вообще-то, конечно, так можно и ноги поломать.
– Это такой популярный в десантуре анекдот, – пояснил Паше отец Серафим. – На прыжки в часть ВДВ приезжает высокое начальство. Командование части решает вместо двух новобранцев спустить с парашютом муляжи, а парней неподалеку в лесочке спрятать. Один муляж приземлился нормально, а у второго парашют не раскрылся. К месту трагедии, как и положено, едут «скорые», люди толпой несутся. И тут из лесочка выбегает тот самый паренек, хромает и орет: «Товарищи! Так можно и ноги поломать!»
– Классно! А у нас какой прикольный случай был, – помогая Виталию освобождаться от спецобмундирования, начал рассказывать Паша. – Приехала как-то к нам тетка, даже не тетка, а старушенция уже лет под шестьдесят. Всю жизнь, говорит, мечтала с парашютом прыгнуть, только сейчас решилась. Мы ее и так, и этак уговариваем: «Бабуля, в вашем возрасте кости хрупкие, кальция не фига нет. Все себе переломаете – не склеим». Она ни в какую, уперлась на своем, хоть ты тресни. Ну, думаем, прыгай, спорить с тобой себе дороже. Загрузили ее в «Аннушку», стоим ждем. Приземлилась наша бабуля на самом краю аэродрома, чуть ли не в лесу. Подбегаем к ней, а она развалилась на куполе, этакая престаревшая дама с камелиями, в зубах сигарета. «Ребята, – говорит, – кажется, я ногу сломала. Все как вы и предсказывали, чудеса да и только. Ну, ничего, вылечусь, опять приеду».
– Виталий, может, я осмотрю тебя, – нерешительно предложил отец Серафим. – Я же в бывшем врач, помнишь?
– Все нормально, – упрямо тряхнул головой Виталий. – Просто штормит немного с непривычки.
– Ну, для таких случаев, – хитро подмигнул Паша, – у меня припасен отменный коньячок. Один новый русский после прыжков целый ящик подарил. Пойдемте. Такой прыжок, как ваш, Виталий, грех не обмыть.
Он переглянулся с отцом Серафимом, и оба посмотрели на Виталия.
В его глазах плескалась такая безмятежность и чистота, что оба поняли: так счастлив, как сейчас, Виталий не был уже давно.

Домой решили ехать на электричке. Только успели заскочить в вагон, как из потемневшего неба вырвался частый шумный дождь. Последние проблески солнца скрылись за тучами, и сразу стало промозгло и холодно.
– Ильин день. Лето близится к концу, – сказал отец Серафим, закрыв окно, о которое с громким стуком бились косые струи дождя.
На следующей остановке пассажиры заходили в вагон промокшие и такие же пасмурные, как эта неожиданная погода. Счастливчики, которым повезло остаться сухими, отодвигаясь от них подальше, жались к стенам. А от холода, коему раздольно было гулять по открытым плечам, рукам и спинам, ежились все поголовно.
– Помогите кто чем может, люди добрые.
Виталий вздрогнул и, наверное, чуть ли не единственный в вагоне поднял голову. Заезженная фраза, набившая оскомину, не вызывающая уже ни доверия, ни сострадания. Пора бы привыкнуть, а он все не мог принять как данность эти толпы попрошаек, снующих по электричкам, в метро и на улицах. Для него зов о помощи был сигналом бедствия, мимо которого нельзя было просто взять и пройти. И он старался оделить милостыней каждого, кто просил об этом.
– Ты готов помочь всем на свете. Неужели и правда веришь, что все они нищие? Игры на чувствах не допускаешь? – спросила как-то Лида.
– Допускаю, – спокойно ответил Виталий. – Но ведь я никогда не узнаю, кто настоящий, а кто липовый. В любом случае это несчастные люди. Подумай сама, до какой крайности нужно дойти, чтобы начать попрошайничать. Это такое унижение человеческого достоинства. Я бы лучше умер.
– Так то ты.
– Вот именно. Умереть трудно, но не слишком, а вот жить.
По вагону шла пара: мужчина и женщина с ребенком на руках. Виталий тут же вспомнил об Ольгуньке и с ужасом посмотрел на эту чужую ему девочку в коротком ситцевом платьице и разодранных грязных босоножках.
– На, малышка, возьми, – он протянул ей яблоко и коснулся ладонью темных, давно не мытых вихров.
Девочка подняла на Виталия безучастные пустые глаза и угощения не взяла, худенькие ручки, державшие поднос для подаяний, даже не шевельнулись.
– А вы не хотите снять с себя кофту и одеть ребенка? – с глухой яростью спросил Виталий у женщины.
Та быстро отстранилась и ускорила шаг, догоняя своего спутника.
– Все это довольно странно, если не сказать больше. Ты не находишь? – тронул Виталия за плечо отец Серафим.
Он мрачно кивнул:
– Еще как.
И, не сговариваясь, мужчины торопливо зашагали в конец вагона, выбежав вслед за сомнительной парочкой на платформу. Те, почуяв неладное, метнулись было к переходу.
– А ну, стоять! По стенке размажу, – процедил сквозь зубы Виталий, в два счета (что самого его немало удивило) обогнав их и преградив дорогу.
– Да, граждане, нас лучше не злить, – благожелательно улыбнувшись, подтвердил подоспевший отец Серафим, помахав в воздухе красной книжицей. – Предъявите-ка документы и ступайте с миром.
– Да мы… Да у нас… – вразнобой забормотали те.
– Дома у нас документы, – с победным видом выпалила, наконец, женщина.
– А, бывает, – еще шире улыбнулся отец Серафим. – Тогда придется пройти с нами в отделение. Наведем сейчас на вас справочки. Вот и машина наша как раз сюда едет. Так что до отделения доберемся с комфортом.
Невдалеке действительно мигала синей лампочкой легковушка ДПС.
– Ну, что вы к нам пристали? Чего мы вам сделали-то? – заканючила женщина. – Девчонка, что ли, вам понадобилась? Да берите ее себе. Только хлеб наш жрет, а толку никакого.
Она поставила девочку на землю, та покачнулась на нетвердых ногах и упала бы, если б Виталий не подхватил на руки теплое безвольное тельце.
Одним разом все вокруг перестало существовать для Виталия, острая жалость к ребенку была единственным чувством, которое в тот момент владело им.
– Все будет хорошо. Вот увидишь, все теперь пойдет по-другому, – ласково говорил он, прижимая девочку к себе.
Потом одной рукой стянул с себя тельняшку и закутал голые плечики ребенка, не мало не заботясь тем, что стал объектом внимания проходящих мимо немногочисленных пассажиров, которые мельком смотрели на девочку и во все глаза на него, на его спину с жутким рисунком из сочетания уродливых шрамов. Купол, стропы, аббревиатура ВДВ – все это еще можно было различить. Взгляды были те самые, бесцеремонные и любопытные, от которых Виталий терялся и ощущал себя беспомощным и которые он не замечал и не чувствовал теперь. Его волновал только этот маленький грязный ребенок, смотревший на него усталыми недетскими глазами.
– Странно она как-то на все реагирует. Наверное, не обошлось без психотропных таблеток, – предположил он, наконец. – Поди пичкали ими девчушку с утра до вечера, чтобы не плакала и на руках спокойно сидела.
– Похоже на то, – согласился отец Серафим, успевший к тому времени от души запугать попрошаек-мошенников скорой милицейской расправой, арестом, штрафом и всеми небесными карами, если они вновь возьмутся за свое. – Увезем ее к нам. Дмитрич и не таких на ноги ставил.
Он заботливо опустил в карман книжицу в красной обложке и весело усмехнулся:
– А я-то все голову ломал, зачем оно мне может пригодиться? В Склифосовского на днях выдали, удостоверение почетного донора

Владимир мерил неровными шагами палату, нервно покусывая губы и шепча ругательства. Самое заветное, спрятанное на дне души разбередила в нем Александра Сергеевна. И опять жжет нестерпимой болью, от которой хочется выть в бессильном отчаянии, недавнее воспоминание. Так и живет он одними лишь воспоминаниями, человек без будущего.
Быстрые шаги за дверью. Вот и Витек, как всегда стремительный, бодрый, подтянутый.
– Ты чего такой взмыленный? – тут же спрашивает он Владимира. – Опять поцапался с кем-нибудь?
– Нет, – хмуро отвечает он и решительно усаживает Виталия на стул. – Слушай. Никому не рассказывал, тебе расскажу. Я вот Александре Сергеевне сегодня говорил, что с Алешкой шесть лет не виделся, и тебе то же самое плел, помнишь? А ведь это неправда. Виделись мы, и не так давно, всего год назад. Сам он ко мне приехал, Алешка мой. Стоит в дверях, взрослый такой и незнакомый мне совсем. Меня, видать, не узнал, здорово я, наверное, изменился за это время. Вы, спрашивает, Оринников. А голос еще мальчишеский, неокрепший. Я и ответить-то не могу, только киваю, в горле пересохло. Скучал я без него по страшному. Хотел обнять, а он руки мои оттолкнул и… не поверишь, в лицо плюнул. Всю жизнь, говорит, об этом мечтал.
– И..?
– Что и? Думаешь, опомнился, вернулся? Не для этого он приезжал, нет.
– Он любит тебя, – с уверенностью вдруг говорит Виталий.
– С чего это ты взял? – в недоумевающий голос Владимира вплетается робкая радость.
– Не стал бы твой Алешка приезжать, если бы ему все равно было. Он, прежде всего, увидеть тебя хотел. А то, что сделал не по уму, так это обида, обыкновенная детская обида. Парню-то, может быть, хуже, чем тебе. Я сам без отца вырос, знаю: очень это непросто.

8.

  Поговори со мной, трава.
  Скажи, откуда взять мне силы?
  Меня ведь тоже так косили,
  Что отлетала голова.
  А. Карпенко

Ольгунька бежит навстречу, раскинув руки, и короткие толстые косички с голубыми бантами задорно прыгают по плечам.
– А я все равно первая, я первая, – обгоняя дочку, хохочет Лида.
Ее прохладные ладони скользят по его плечам.
– Славненький, мы ужасно соскучились.
– Так нечестно, мамочка. У меня же ноги короче, – возмущенно пищит Ольгунька.
Родители смеются, наклоняются к девочке и наперебой целуют ее пушистую голову, носик пуговкой, разгоревшиеся от бега щеки.
Виталий с удивлением прислушивается к себе. Бог мой, разве он вправе чего-либо еще требовать от жизни, когда она и так слишком щедра к нему. Он любит, любим, его близкие люди здоровы. И все вместе они очень, очень счастливы. А остальное? Да ведь все зависит только от него. Он, конечно же, найдет свое место в жизни, то, которое считает нужным и достойным. Все получится, теперь он не сомневается в этом.
Лида смотрит Виталию в глаза и улыбается.
– Ты что? – спрашивает он.
– Радуюсь за тебя, горжусь тобой.
– Вот это да, ты умеешь читать чужие мысли?
– Чужие нет, только твои, – смеется она.
Ольгунька сердится, дергает их за руки и хмурит лоб.
– Хватит уже влюбляться. Как маленькие. Пошли лучше в парк. Там ромашки. Мама, смотри.
Венок из ромашек Ольгунька водружает Виталию на голову и все время, пока они идут по усыпанной гравием дорожке, крепко держит его за руку.
– По улицам слона водили, – шутит Виталий.
– Нет папуль, ты не похож на слона, – резонно возражает Ольгунька, – ты…
Она, задумавшись, прикусывает зубами кончик пальца.
– Ты Финист Ясный Сокол, – и широко раскрывает глаза, озаренная внезапной догадкой: никакая это получается уже не шутка, ее необыкновенный папа и взаправду похож на того чудесного белокурого богатыря из сказки, значит, вот почему мама так любит этот фильм и всякий раз присаживается смотреть его вместе с Ольгунькой.
– Она и не представляет, насколько сейчас права, – тихо удивляется Лида.
– В чем? – вскидывает брови Виталий.
– В том, что ползать ты никогда не сможешь, рожденный летать неугомонный мой парашютист.
Он не успевает спросить, откуда Лида узнала о его недавнем прыжке, потому что из-за кустов неожиданно выныривает высокая фигура отца Серафима. Он идет медленно, а следом, уцепившись за его руку, семенит маленькая темноволосая девочка.
– Ой, какая хорошенькая, – тут же срывается с места Ольгунька.
– А поздороваться, Оля, – останавливает ее голос Виталия.
– Ну, что ты, пап, здоровались ведь уже. Мы с мамой были в церкви у батюшки.
Виталий выразительно смотрит на приятеля и укоризненно качает головой.
Отец Серафим, удивительно чуткий человек, этот жест понимает сразу.
– Каюсь, грешен. Не сдержался – выдал, – шутливо извиняется он. – Но я все компенсирую. Мы ведь с Верочкой шли к вам с известием, которое… Ох ты, опять чуть не проговорился. Все узнаешь, Виталий, в кабинете у главврача. Там ждут тебя, иди.
Когда шагов Виталия уже не слышно, и гравийная дорожка снова стихает, Лида обращает вопросительный взгляд на отца Серафима.
–Что-то важное? Пожалуйста, скажите мне. Нам всем так тяжело было последние месяцы, – вырывается у нее.
– Конечно, скажу, – участливо откликается он. – Наметилась замечательная альтернатива для Виталия, если все получится, а на это я очень надеюсь. Вам о чем-нибудь говорит имя Сергея Ярового?
– Очень знакомое имя, – Лида напряженно морщит лоб.
Он готов уже продолжить, как глаза ее вспыхивают яркими желтыми искрами:
– Неужели?! Даже как-то с трудом верится. Это самое то. Лучше и не придумать.
В волнении, сцепив прижатые к груди руки, Лида ходит взад-вперед, возбужденно, как заклинание, шепча:
– Только бы ничего не сорвалось.
Ее бледные щеки розовеют, и сердце стучит с бешеной скоростью, но она не замечает этого, как не видит и того, что отец Серафим, завязав глаза носовым платком, играет с девочками в жмурки. Лида не слышит их голосов и смеха. Вне времени, вне событий, она живет одной только своей мыслью, упрямо повторяя ее вслух:
– Только бы ничего не сорвалось
Набегавшись, дети усаживаются на скамейке. Ольгунька учит маленькую подружку гадать на ромашке, но Верочка слишком устала, большущие синие глаза подергиваются пеленой дремоты, и отец Серафим спешит увести девочку. Маленьким пора спать.
Только тогда Ольгунька решается потревожить мать.
– Да, киска, – рассеянно улыбается Лида, почувствовав робкую ласку детских рук.
– Мамочка, – в глазах Ольгуньки решимость и мольба, – давай возьмем Верочку к нам. Она всегда жила без папы и мамы, и ее никто никогда не любил. А у меня нет сестренки.
Слова дочки, заглушенные стучащей в висках упорной мыслью, едва пробиваются к сознанию
– Прости, Олюшка, – она бережно сжимает в руках хрупкие пальчики. – Сейчас решается папина судьба, и ни о чем другом я просто не могу думать. Мы поговорим позже, хорошо? Ты не сомневайся, эта девочка не останется одна.
– Верочку нельзя в детский дом. Ее там обижать будут, – не сдается Ольгунька.
– Конечно, нельзя, – соглашается Лида, но мысли ее не здесь. Пора бы уже Виталию возвратиться. Ее взгляд тревожно мечется по сторонам. Нет хуже ждать да догонять. И вот наконец в просвете между листьями мелькают сине-белые полосы тельняшки. Обдирая каблуки о гравий, Лида несется навстречу.
– Ну?!
Виталий молча кивает головой, не сдерживая счастливой и усталой улыбки. В его волосах цвета спелого солнца запутались лепестки ромашек. Лида стряхивает их, не отрывая глаз от его лица, а по ее щекам катятся крупные прозрачные слезы.
– Что, не решилась судьба? – испуганно спрашивает подбежавшая Ольгунька.
Лида улыбается сквозь слезы, а Виталий, подняв дочку на руки, крепко прижимает ее к груди.
– Решилась, Оленька, еще как решилась!

Солнце висело за окном красным яблоком, отбрасывая на голубую эмаль неба розоватые отблески. Если бы Владимира спросили сейчас, о чем он думает, то вряд ли бы он смог ответить: он думал обо всем сразу и ни о чем. Хотелось разобраться в себе, своих настроениях, чувствах, но мысли перебивали одна другую, сумбурно мешаясь в голове.
Шагов за спиной он не услышал.
– Думал думу Ермак. Гулять надо в такую погоду. Здравствуй, Володя.
Ирина удивительно похорошела за эти дни, особенно глаза, сиявшие откровенной безудержной радостью.
– Ну что, опять грустишь? – она легко тронула Владимира за плечо, отчего сладкая истома колыхнулась в груди, но он не посмел удержать это ее быстрое, волнующее прикосновение.
– Слышала новость? – вместо ответа переспросил он. – Витек у нас теперь в «Голубых беретах» играет. Гитарист
– Не слышала. Ансамбль детский, что ли?
– Что ты, Ирка, никогда не видела, какого цвета у десантников береты? Это лучший военный ансамбль России. Таких отчаянных мужиков поискать. До сих пор с концертами по горячим точкам мотаются, не то что некоторые. Витька сам Яровой пригласил, тот самый, что начинал все, еще в Афгане.
Владимир говорил с таким энтузиазмом, что Ирина улыбнулась. Это чувство теплой широкой радости наполняло ее всякий раз, когда сквозь шелуху безразличия к себе и другим, сквозь его постоянные усталость и тоску проглядывала ранимая, восторженная душа, которую она, Ирина, интуитивно угадала почти сразу.
– Вот видишь, какие иногда чудеса случаются. Наверное, в нашей жизни началась белая полоса. Ведь и я к тебе с сюрпризом. Ты только не волнуйся, – ее рука невольно снова опустилась на его плечо. – Возле корпуса, на лавочке, тебя ждет посетитель.
– Меня? – недоверчиво переспросил он. – Ну, и кто?
– Тебе понравится, – лукаво улыбнулась она. – Не сиди, вставай. Человек ведь тоже волнуется.
Она за руку, как малыша, подвела его к двери, стиснула ладонь горячими пальцами:
– Все будет хорошо, иди.
Он шел по длинному коридору, сбрызнутому солнечными бликами, и снова не мог сосредоточиться. Неожиданный, загадочный посетитель, Ирина, ее порывистое пожатие, легкий аромат духов. Марина любила тяжелые запахи, они Владимиру никогда не нравились.
На лавочке никого не было. Наверное, неизвестному кому-то надоело ждать. Владимир принял эту мысль как само собой разумеющееся, пытаясь скрыть от себя, что разочарован и расстроен. Он уже начал привыкать к тому, что кому-то может быть нужен.
– Пап, я здесь, – окликнули его сзади.
Шелуха безразличия облетела без остатка, как последние листья с деревьев поздней осенью, махом рушились закостеневшие преграды, за которыми столько лет томилась его страдающая душа.
Алешка стоял на крыльце, большеглазый, по-мальчишески нескладный, с робкой улыбкой на губах.
Долго, пожалуй, целую минуту, отец и сын стояли, молча глядя друг другу в глаза.
– Ну, что ж мы, давай обнимемся хоть, – севшим голосом проговорил Владимир.
А Алешка только и ждал этого. В две секунды слетев с крыльца, подбежал к отцу и, всхлипнув, вдруг глухо, почти беззвучно заплакал.
– Что ты, сынок. Ты ж мужик у меня, – неловко хлопал Владимир его по худым, вздрагивающим плечам.
– Я же ничего не знал этого, – оправдывался Алешка. – Ни про бэтээр сгоревший, ни про твоих друзей. Я думал…
Он смешался неожиданно и, перебив себя, разом выпалил:
– Я все неправильно думал.

9.

  И будем мы сегодня петь,
  Чтоб тех, кто пал, душой согреть.
  Чтоб нашей правде не истлеть,
  Она должна всегда гореть.
   Трио «Последний шанс»

Братство плеча. Виталий, хоть и всегда любил музыку, но не знал раньше, что она может рождать подобное чувство. Круговая порука в музыкальном ансамбле, была столь же необходимым, жестким условием, как и на войне. За ошибку здесь, конечно, не платили жизнями, но успех зависел не столько от мастерства каждого в отдельности, сколько от умения понимать и чувствовать другого. Это было трудно, удавалось не сразу, но когда удавалось…
Примерно с месяц они приигрывались, притирались друг к другу, знакомились. Первый (пробный) концерт решили дать в небольшом ДК неподалеку от Чеховки, специально для тех, кто проходил военную реабилитацию в ее центре. Виталий думал, что придут только приглашенные (несмотря на кажущуюся уверенность, он все-таки здорово волновался), однако пара скромных афиш оказала на людей невероятное действие. Еще за двадцать минут до начала зал был полон. Военные, гражданские, почти весь медицинский персонал Чеховки.
Люди устали от бездарности, от нарочитой легкости в словах и мелодиях, от отсутствия мыслей, от откровенной глупости и самолюбования. Виталий понимал это и, в общем-то, конечно, был рад, что его дебют состоится в полной мере, без всяких скидок, как и положено.
Минутная стрелка часов перепрыгнула через двенадцать, едва слышно трижды ударили палочки барабанщика, отстукивая ритм, пальцы опустились на струны.
Сначала он не решался посмотреть в зрительный зал, боясь встретиться с кем-нибудь взглядом, но мелодия звучала стройно, голоса – слаженно, и вскоре, как это нередко случалось с ним, Виталий почувствовал, что не музыка принадлежит ему, а он ей. От него вроде бы как ничего теперь уже и не зависело. И с этого момента тревога отступила. Все получалось, и получалось хорошо.
Виталий отыскал глазами Лиду и Ольгуньку. Жена улыбнулась, а дочка, тряхнув головой так, что косички прыгнули по плечам, сжала кулачок, подняв вверх большой палец. Трехлетняя Верочка, устроившись с Ольгунькой на одном сиденье, старательно повторила жест подружки, помогая выстроить сложную конструкцию другой рукой.
Рядом сидели и ободряюще кивали ему Николаевы, со второго ряда приветственно махал рукой Владимир, глядя то на сцену, то на своих соседей: прижавшуюся к его плечу Ирину и темноволосого кудрявого Алешку, не отрывавшего восторженных глаз от военной формы выступавших.
А еще Виталий видел много лиц незнакомых, но таких же открытых, просветленных, какие редко встретишь, толкаясь в метро или шагая по улице. Это были те самые люди, граждане его страны, которой он по-прежнему мечтал служить. Для всех вместе и для каждого в отдельности он пел, чеканя твердый каскад слов, полных силы, гордости и веры.

… Но пока еще рано ставить точку на этом
И искать наше место на задворках Земли,
Мы восстанем из ада, как феникс из пепла,
Потому что русские мы!

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера