АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Комлев

Нежные напевы, бежевая гладь. Стихотворения





***
Я посетил приватное пространство,
переступил заветную черту.
И побывав средь этого засранства,
стал Винни Пух. И даже Виннету.

И аз воздам! Мы выйдем из геенны!
Вперед, сын Инчучуна и Медведь!
Мы жрем ваш мед, мы рушим ваши стены,
чтоб все могли друг дружку лицезреть!

***
То крупней, то мельче,
в однозвучный шум,
стих, облитый желчью,
я в альбом пишу.
Нежные напевы.
Бежевая гладь.
«Не ходите, дева,
в Африку гулять!

Злые носорожки
срам устроят Вам.
Там отдавит ножки
Вам гиппопотам…»

Взгляд подымет медный.
Локон по плечу.
– С Вами, рыцарь бедный,
в Африку хочу!

И глядит бездонно…
Что же делать с ней?
– Ах, моя Дидона!
– Милый мой Эней!

ПЕСЕНЬКА

Когда б любила ты меня,
как воду любят рыбы,
как птицы небо любят,
легко и синекрыло,
тогда б и моего огня
на нас двоих хватило,
когда б любила ты меня.
Когда б любила.

Когда б тебя любил бы я,
то горизонт пунцовый
и небосвод свинцовый
я так легко простил бы.
Тогда б у ветра и огня
я силы не просил бы,
когда б тебя любил бы я.
Когда б любил бы.

***
Когда поют кроты,
сомкнув свои ряды,
вдоль черной пустоты
вкруг черного оплота,
их песня коротка,
кротка, хоть и громка,
глубоких три глотка
воды после работы.

И я слыхал не раз
(вот стих кошачий джаз),
да, я слыхал не раз,
почти что засыпая,
что , вот, земля молчит,
а, вот, уже кричит,
и, значит, в ней звучит
музыка их слепая…
***
Расскажь мне, ветка, про Жюстину,
про где была и с кем была,
с какой холстиной-парусиной
Жюстина ела и спала.

Ешерасскажь мне про Жюстину:
при ней ли ряженный кретин,
кого на пару с Жозефиной
мы звали «маленький Жюстин»?

Сама расскажь, а то залезу,
и станем мы агент Дефо.
И будут крики и порезы.
И будет все не комильфо.

***
Я погоды ужасней от века
ни в одном сентябре не видал.
Потому, оттого ли я жду человека,
от которого многого ждал.

Он придет – прорицатель и мистик –
с виду – беден и весь – на беду.
Чтоб терзать и терзать эти тусклые листья
В этом бедном и страшном саду.

***
А то давайте снова про погоду,
о чем еще тут можно толковать?
Вы уж на Баден-Баден, Воден-Воден?
А нам еще неделю куковать.

Но в целом, там панамки – тут – панамки,
и водяное общество везде.
А общество на водах – это рамки,
тем паче, если вы не на воде.

Визитки вот, месье и камерады,
ах, расставаться все же не руки…
Ну что ж, скорей на Воден-Воден, Баден-Баден.
Пусть нервы морем лечат рыбаки.

***
На Площади Восстания
хватил с утра шапмпания.
На Площади Восстания
как славно я восстал!
Не Лазарь пред субботою.
Не муж перед работою.
Себя спросил я «Кто ты я?!»
Ну ладно, ну восстал….

***
Если б мне голубая отчизна
отпустила их скорбь и вину,
на великую дружную тризну
я б собрал вековую родню.

Сам забился б, не назван, заброшен
в вековом и еловом углу,
и судьбиной своей запорошен
и отчаянным словом: люблю!

из глуби́ны такой, чтоб глубилось…
И чтоб кошки-собаки у ног.
И чтоб плакало все и клубилось.
И чтоб все были живы, кто мог.

***
Чабрец я выпил и шафран,
к стеклу приник.
Там болен мой Левиафан –
совсем старик.

Но я ему не Айболит,
не доктор Фрейд.
Ни хард его не оживит,
ни лепет флейт.

Левиафан, Левиафан –
совсем притих.
что делать нам средь корефан –
твоих, моих.

Блажить, встречать да привечать -
детей, блядей…
Левиафанова печать
в груди моей.

Я сам уже – почти старик,
полночный срам.
И к моему окну приник
всехламныйхам.

***
Поставили осень-капельницу,
чтоб оживить меня.
Выдали мечик, сабельницу,
розового коня.

Вот тебе даже кубики,
маленький чистоплюй,
солдатики-толстогубики.
Войюй же сынок, воюй!


***
Удивят нас мишки гамми
чистыми носками.
Удивит нас Датский Гамлет
дивными стихими.

В жарких странах, дальних странах
пахнет упоительно.
Только ты, мой мальчик странный,
весь не удивительный.

***
То мне плясала дивная зверушка.
То мне бренчала медная струна.
Отчаянную, звездную пирушку
вкатила мне веселая страна.

Но я сидел бессмертен и печален.
Но я сидел почти что не у дел.
И чем меня хмельнее величали,
тем голос мой отчаянней трезвел.

Он говорил: перетерпи немножко,
отпразднуют, отпляшут, отбренчат.
Залягут все – гармошки, ложки, кошки,
уложат спать нетрезвых собачат.

Все отойдут – один ты остаешься,
печалью и величием томим.
И вот тогда бессмертием упьешься
и исполинством истовым своим.

***
Есть детская игра такая:
лицо – в лицо, глаза – в глаза.
Я в эти игры не играю,
тебе в глаза смотреть нельзя.

И страх терзает неотступно:
вот я не сплю и ты не спишь,
и вот сейчас ты так доступно
себе и мне все объяснишь.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера