АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Горевич

Избранник. Владимир Алейников и его Гений


1.

У Владимира Алейникова и радостные, и слегка грустные события: одна за одной вышли итоговые книги, разумеется, итоговые только на данный момент, ещё долго будут открываться в молодых ладонях новые издания и петь вечным голосом поэзии новые стихи. Это о радости. А чуть грустно оттого, что так долго пришлось ждать и так непрост был путь... Но и то верно: простые пути — не для Гения.

Передо мной долгожданное ваше «Избранное», Владимир Дмитриевич, строго и со вкусом оформленный однотомник, выпущенный московским издательством «РИПОЛ классик». В книге около восьмисот страниц, стихи «идут подряд», то есть «не каждое с новой страницы», но профессионализм издательства сказался в том, что каждое стихотворение заметно и выделено. И я подумал, что так даже лучше, решение по макету чёткое и верное — подобное размещение стихотворений отражает непрерывность вашего творческого труда, его мощь, силу...


2.

Размер этих заметок не будет большим, о великом лучше всего сказать кратко. Да и цитировать обширно невозможно при такой огромной книге. Но дать ощущение — попытаюсь. А главное — развить мысли о Гении, сказать о его мире, дарующем ему неиссякаемые силы. Моя цель — заставить людей не говорить о гениальности просто так, как теперь привыкли... слово девальвировано, его надо очистить от «петушино-кукушкиного» значения и вручить вам это высочайшее звание в его истинном блеске...

Когда я открывал ваш недавний вечер, у меня была некоторая речь в голове. И вдруг — «вспыхнул свет». Я так ясно увидел значение этого слова: Гения местности и Гения — как символа творческой производительной силы, которая явлена тысячами ваших произведений. И я сразу решил говорить об этом, хотя мысль только появилась и слова не были отшлифованы. То, что вслед за мной стали эти мысли поддерживать достойные люди, успокоило меня. Говорил я или хотел сказать о том, что Гений имеет родину, он приходит из долин на рукотворной земле Поэта. Эта земля создана словом, по образу и подобию слова Творца, который в радостной песне первой главы книги Бытия созидает сущее. И отступает тьма, и растекаются моря, и поднимается из вод суша... Рыбы и птицы плывут и летят в краях, где нет зла сетей и нет подлости двустволок. И в этих степях мчится вольный конь без упряжи, сам выбирая себе седока... Из этих краёв родом Гений. Его не призвать бренчанием медалей и приятным шелестом купюр, не вызвать аплодисментами залов, которые назавтра отвернутся и объявят кумиром другого, а потом пятого и десятого... Он посланник Небес на новые земли культуры, защитник и хранитель. И когда он появляется, идёт по травам навстречу поэту, только тогда мы можем сказать о поэте: гениальный. И никогда иначе...


3.

В мире, которому покровительствует Гений, иное время. Его нет, когда поэт молчит, и оно «просыпается», весело бежит ручьями, льётся полноводными реками, когда рождаются стихи. А пространство творчества — мир культуры, который скрывает «нагого, пещерного человека». У «Человека Культуры» не те страшные ночи, когда одни первобытные инстинкты таятся во мгле — нет, свеча горит на его столе, и звезда восходит над его кровом. И на белом венчальном листе в словах поэта рождается любовь, выходит Афродитой из строк-волн к людям. «Любовь» — изгоняемая ныне из стихов «строгими молодыми людьми». Любовь к женщине или морю, стране, друзьям, жизни... Что же гонят? Прекрасное. Чувство, которого не было бы без Античности, без рыцарского романа, Данте и Петрарки, Шекспира...

    Любви земной бессмертная сестра,
    Звезда моя открылась в небе ясном,
    И ласкова настолько, и добра,
    Насколько мы сближаемся с прекрасным.

    Не надо мне чрезмерной красоты,
    Жемчужному подобной ожерелью,—
    Хочу, чтоб впечатленье высоты
    Откликнулось не словом, так свирелью.
    («Звезда островитян», 1979)


4.

Умберто Эко в «Истории красоты» останавливается на разнице между «хорошим» и «прекрасным» и говорит о том, что хорошее то, чем хочется обладать, а прекрасное то, что вызывает восхищение самим фактом существования. Я, возможно, говорю по-своему, но суть такова. Не думаю, Владимир, что читающему вас, если он искренен и ответственен, придёт в голову отрицать: ваши стихи завораживают. Они именно прекрасны. В каждом стихотворении отражён огромный мир вашей поэзии. Эти стихи — они способны заставить забыть о сиюминутном, они не вызывают желания соперничать. Почему же? Да потому что никто и никогда не сможет создать вашего мира, вы его творец. А следовательно, невозможно повторить вас... И когда вы говорите о всём своём творчестве: «мой личный эпос»,— то не сыскать определения точнее.


5.

Я пробовал отбирать стихи, чтобы привести здесь — целиком или частью... И потерпел фиаско. Несколько дней я занимался этим, и мне хотелось цитировать все. Но достаточно абсурдно перенести сюда такую огромную книгу целиком. Сознаюсь, я растерялся. И всё же решение нашлось, мысли о вашем творческом пространстве помогли мне. Я решил поступить так, будто я путешественник в неизвестном краю, который не знает, куда ведёт дорога, что за люди вокруг... самое лучшее в таком случае — положиться на интуицию и случай, идти, глазеть, «прозевать» известнейшее здание, но ощутить очарование местности, усевшись на траву в тихой уединённой роще...

В этом едином пространстве-времени, вашем «Избранном», можно раскрывать книгу на любой странице и так ощущать ауру всего свода стихотворений. Так и поступил. Повторяю — был абсолютно честен.


6.

Книга открывается.

    В пальто обшарпанном, изранен и упрям,
    Не ты ли рощу видывал нагую,
    Что листьев ждёт, открытая ветрам,
    А ночь ведёт, подобно входу в храм,
    Хранящий нашу веру дорогую.

    Не укротить стремление уздой —
    И если век, что начат столь крылато,
    Не упадёт падучею звездой,
    Быть может, ты поднимешься когда-то
    Над рощей мартовской, как месяц молодой.
    Март 1976

«Какой пророческий дар,— думаю я,— и какая одновременно искренность в словах о вере, какая сила в любви к вере во времена поголовной почти веры ложной...»


7.

...И открываю вашу книгу снова.

    Чуть к вечеру,— откуда-то извне
    Из прихоти прохладный ветер веет,
    И рядом, и поодаль, в стороне,
    Где облако неясное немеет.

    Какая-то растерзанная мгла,
    Махрясь, сгуститься делает попытки —
    И тополя цыганская игла
    Удерживает рвущиеся нитки.

    И скомкано заката полотно,
    И тащат неразборчиво пичуги
    Кто — к западу ползущее пятно,
    Кто — узелок, тускнеющий на юге.

    И где-то там, где время назревать
    Подпочвенному смутному броженью,
    Распластанная лиственная рать
    В нежданное включается движенье.

    И тянется туда, где степь вот-вот
    Ворвётся в закипающее море,
    Всё то, что не случайностью живёт
    И в слове будет выражено вскоре.
    16 июня 1988

Заворожённость стихотворением столь сильна, что не прервать его никому. Нельзя и не хочется анализировать — только врастать, интуицией постигая интуицию. Любая строка и любое слово осмысленные у вас. Скажем: «Распластанная лиственная рать / В нежданное включается движенье». Знаете ли, Владимир Дмитриевич, о чём вы и как написали? «Распластанная» — пространственный образ, а «движенье» — связано со временем, но всё вместе как бы застыло на полотне художника. И всё прошито нитью боли — за потерю друзей, за уехавших, за разбредшееся по миру «цыганское племя» вольных творцов... Конечно, знаете. Подтверждение — в последней строке. Гений принёс его из скифских степей к дому в Коктебеле.


8.

Что же, откроем в третий раз.

    Пристрастный плещется родник,
    Никем не виданный доселе,—
    И ты растерянно приник
    Не просто к бездне — но купели.

    Над морем, рея в высоте,
    Горит костёр необычайный,
    Чтоб в каждой грезилось черте
    Всё то, что впрямь считалось тайной.
    
    Нисходит свет на всех, кто встарь
    Томились цветом или звуком,
    Проникшим в изморозь и хмарь,
    Дохнувшим Бахом или Глюком...
    12 апреля 1993

Я цитирую только первые строфы этого стихотворения, с такой знаменательной датировкой, символической. И стихи ровно о том же, о чём веду речь. О слове творящем творца. Нет гениального поэта без его подобия божественному. «Открылась бездна звезд полна...» Ломоносов, из той, звёздной, купели. Но прежде всего: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет». Только свет — источник искусства, и стихи для меня стихи, только если пронизаны светом. А иное —не искусство и не стихи... И если мне скажут: но трагедия, но Софокл…— отвечу: там катарсис, свет, вызволенный из тьмы прекрасным. Ты выходишь из зала, и перед тобой всё новое и другое, светлое как никогда, лучезарное небо над головой...


9.

Когда Пушкин написал: «Как гений чистой красоты»,— он выразился абсолютно точно. «Чистая красота» — мир прекрасного, и Гений «земель, морей и небес прекрасного» может явиться в любом образе... Только для того, чтобы он явился, должен был осуществиться «пушкинский мир». Тогда творец как бы видит все его связи, ограничения и свободы, и мощь созданного превосходит обычные возможности человека. «Смотрите! Он сейчас возьмёт высоту в три метра...» А человек разбежался и полетел...


10.

Мои слова — писательские, не литературоведа или критика. Им, специалистам, ещё много предстоит написать о вас. Перечислить даты, напомнить о СМОГе, дать хронику ваших публикаций... Я же держу в руках «Избранное» и хочу только одного — помочь людям понять силу вашего дарования и свершения. Ваши стихи — собственность всех, умеющих читать по-русски. Вот оно, «Избранное» избранника языка. В книге нет отдельного предисловия, прекрасно сказали о вас Андрей Битов и Евгений Рейн, Александр Величанский, Дмитрий Савицкий, Михаил Соколов. Они справедливо называют вас великим поэтом... Ещё раз хочется сказать об издательстве «РИПОЛ классик», его директоре С. М. Макаренкове: издать наконец-то «Избранное» классика современной литературы Владимира Алейникова означает понимать самое существенное и помогать самому значительному в нашей литературе.


11.

Пора завершать мои заметки, и всё же разве могут пишущие распрощаться? — всё возвращаются, говоря о наболевшем или не сказанном... «Стихи 1964–2011» — так на обложке «Избранного». Вот первое стихотворение книги: «Когда в провинции болеют тополя...». Я написал об этом знаменитом стихотворении 1964 года, о том, что тополя больны ностальгией по столице. Но вот и столица, откуда хочется уехать к морю... Ностальгия по будущему миру, который предстоит сотворить...


12.

И последнее стихотворение книги, 2011 года,— его я привожу целиком: в нём сказано всё, что хотелось сказать и мне...

    И судьбе твоей нет предела
    На вселенском вечном пути —
    Ведь живую душу вселяет
    Неустанно, светло и осознанно
    В животворных трудах своих,
    Созидательных и целительных,
    И спасительных для бытия,
    Где любовь расцвела твоя,
    В мирозданье живое Господь,
    И по воле Творца мы живы,
    И поддержаны, певчие, творчеством,
    И ведомы — звучащим словом,
    И хранимы — небесным светом,
    И едины — вселенским родством.

Ни одной точки в конце строк, кроме последней. Так же, как в первом стихотворении книги. Путь, не знающий остановок.



Дай вам Бог здоровья, Владимир, и долгих лет, а трудиться вы будете всегда, подчиняясь вашему Гению.

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера