АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Комлев

На станции Сухиничи. Стихотворения

***
Он спешит к своей Пандоре,
этот короб – в самый раз.
Человек – копилка горя,
спермацет и дикобраз.

Оттого-то на рассвете
свой скребет резервуар
и всему-всему на свете
говорит оревуар.

Скоро выйдет на пробежку,
где не встретит никого,
где лишь ветви вперемежку
с диким образом его.

***
Ты рукою машешь,
машешь мне рукой.
– Ты для нашей Маши
принесешь покой?

Раскричусь я громко,
закричу вослед:
– Все на свете ломко,
и покоя нет!

***
направо пойдешь – бог.
налево свернешь – он же.
может прямо?
да чего там делать?
не надобно.
обложил меня господь мой
на всех путях моих.
не ведает, что творит.

ИЗ ОДЕНА

Когда в небо гляжу я на звезд парад,
знаю, им наплевать, что идти мне в ад.
Безразличье меж тем – наименьший грех
среди двуногих и прочих всех.

С безответной страстью сияйте вниз –
так хотелось бы нам, это наш каприз.
И если на равных любить нельзя
Пусть любящим больше буду я.

Поклонник звезд (так твержу я сам),
что тебя не отправят ко всем чертям,
совру я, видя их наяву,
сказав: разлуки не переживу.

Если звезды исчезнут, умрут, то впредь
научусь без них в пустоту смотреть,
в тотально выжженный небосвод,
что немного времени, впрочем, займет.

***
Эй, маленок, мастерок,
поломай мой мастерок,
чтоб ушла от естества
даже малость мастерства.

Нужно все это забыть.
Нужно быть или не быть.
Нужно в нашу мастерскую
кол осиновый забить.

И пойдем мы, мастерок,
греть на речке костерок.
И смотреть, как на востоке
появляется восток.

***
Когда и тишина прекратит молчать –
сорви последнюю тогда печать
с перезревшего как виноград неба.
Буди ангелов, мертвецов истребуй
у всех сорвавшихся с якорей стихий,
буде медлительны и тихи
облака сионские, дни под ними
в трубном граде Ершалаиме

***
Пространство занято собой.
Оно – растерянно-покорно,
живя предощущеньем формы,
как недостроенный собор.
На непросохших простынях
веселой мартовской разрухи
шалят разбуженные духи.
И кони, в стойлах отстояв
свой зимний сон, рвут удила
и жаждут беговоплощенья.
И мальчик в люльке ждет крещенья,
и Пасхи ждут колокола.



***
Где берег далек от Европы
и сполохи небо куют,
три копа ведут землекопа
в небрежный, соленый уют.

Дойдет землекоп до опушки,
а поверху ветры летят.
уставшие конопушки
на копах блестят и блестят.

А вслед им из розовой пасты,
сейчас и когда налегке, –
пиастры, пиастры, пиастры –
на этом и том языке.

***
Последним лаем зашлись собаки,
уже зевая, уже несмело.
Звезда мигает во мгле, как бакен,
во мгле февральской, обледенелой.

Звезда мигает. Ее корабль
обходит тихо, проходит мимо,
и уплывает. И мне пора бы
идти под крышу к теплу камина.

Но я – ни с места. И обожженный
звездой февральской, пустой и ясной,
смотрю туда я завороженно,
где чист фарватер, и бакен гаснет.



***
Полетаем, панночка, полетаем.
По Луне мы, панночка, погуляем.
Разглядим из кратера чёрта, бога ль.
Будем есть из тюбиков гоголь-моголь.

Вот и всё нам, панночка, партзаданье.
Приземлимся за полночь на Майдане.
Встретят нас горилкою – и взаправду,
мы с тобою – первые хохлонавты.

Петухи валяются – никакие.
И покуда бодрствует виев Киев
да в степях геройствует субмарина,
щэ невмэрла панночка Украина.


***
Н.Н.Р.

Солнце садится за горы, высокие горы.
Вечер ложится на плечи, сиреневый вечер.
Значит продолжатся споры, всегдашние споры.
И образуется вече, всегдашнее вече.

Будем судить и рядить. И легко и беспечно
будем словами бросаться в холодные горы;
блюдце крутить, чепуху городить, и, конечно,
ссорою кончится вечер, всегдашнею ссорой.

По номерам разойдемся. Займемся обидой.
Чаем займемся и кофе. Займемся любовью.
И вот когда примиримся (хотя бы для виду),
ангелы – те и другие – придут к изголовьям.

«Спите хорошие люди, напрасные люди.
Все вы сказали – худое и доброе слово.
Вы их во сне повторяйте, ведь завтра не будет,
больше не будет у вас ни того, ни другого».


***
На станции Сухиничи
сухого не нальют.
Вот плюшева да выпечки
к вагону поднесут.

С порога желто-склизкого
пытаюсь робко слезть.
– Мне б Гоголя Белинского
почем бы приобресть?

С усмешкой ли, с тревогой ли
мне здешний аксакал:
– Белинского не трогали,
а Гоголь – ускакал.

Над Бугом, в Конотопе ли
по слухам, он живет.
Якшается с холопами,
да мертвым счет ведет.


ВАЛИДОЛЬНОЕ

Всем кагалом собирали Валидола Прокофьевича:
кто тапки белые, кто плащ с подбоем, кто хрен с порфирою.
Сорок дней – как на иголках, бармен, кофе еще!
А эта сука все не телеграфирует.

Был Валидол Прокофьевич великий праведник,
дашь бывало подсрачник – а он и не сетует.
За то сам Петропавел теперь ему проводник,
зато с Пастернаком пьет, с Джордано Бруно беседует!

Но за тем ли, Господи, Прокофьича Валидолушку
засылали мы в самый светлый из Твоих амбаров?
В телескоп видали – скачет Валидол млечным полюшком,
орет ангелам, что он – Ерофей Хабаров!

Снаряжать ли нам Демидрола Евгеньича за пропавшею экспедицией
(триколор в руки, в зубы – драхмы последние)?..
Материться на Валидола? молиться ли?..
Ой, грешные мы грешные, ой, звезды безответные…


***
когда усну когда совсем усну
в бордовое иль может в голубое
спущусь к реке и дальше за тобою
наперекор не спящему всему
февраль придет вдовец усну когда
всегдашний брат фарфоровой посуде
все зачехлит окошки и орудья
пиров бессонных в сонных городах
тогда усну и больше не разбудят

***
Вот стану я стариком – и всякий меня обидит:
кто в булочной обсчитает, кто в рюмочной недольёт.
У входа в ЦПКиО облают – а ну, изыди!
И в будущий межпланетный меня не возьмут полёт.

Тогда ото всех запрусь, тогда ото всех уеду,
тогда распишусь в приказе: мол, больше вам не родня.
Не будет меня к утру, не ждите меня к обеду,
и обод цепекиошный пусть вертится без меня.

Ищите меня не здесь, я здесь уже не бываю.
И там меня не тревожьте, ведь там меня тоже нет.
Тревожную жизнь мою обиженно избываю
и долго, по-стариковски, смотрю и смотрю ей вслед.

ИЗ ПИТЕРА ХЕММИЛА

По вторникам она занималась йогой.
Заходила в комнату, затем в астрал.
Я сидел напротив и кушал йогурт.
Это был забавнейший сериал.

А когда заканчивались мантры,
покидал я тапочки, и босы
мы вдвоем штудировали с ней Тантру,
как всегда, поглядывая на часы.

В остальные дни я стрелял койотов,
я играл в пиратов, я сгорал дотла.
А она по вторникам занималась йогой.
И в один из вторников навсегда ушла.

ИЗ ОДЕНА


– Что там за звук наливается силой,
В уши мне ломится с боем, с боем?
– Просто мундиры алые, милый,
Солдаты строем.

– А что там, скажи, отсюда за милю,
Сверкает в долине ярко, ярко?
– Солнце на ружьях всего лишь, милый,
Солдатам жарко.

– Зачем они утром зашли к нам с тыла,
Утром солдатам что надо, что надо?
– Просто у них маневры, милый,
Они же – солдаты.

– Почему они свой маршрут сменили?
Вон там, у дороги, их тени, тени...
– Быть может приказ изменился, милый,
Вставай с коленей!

– Зачем лошадей погоняют с пылом?
Доктор воякам нужен умелый?
– Никто из солдат не ранен, милый,
Все они целы.

– Священника ищут? Ну да, открыл им.
Вот его дом, верно, верно?
– Они проезжают мимо, милый,
И это скверно.

– К соседу должно быть штыки навострили.
Конечно, к соседу, хитрюге и гаду!
– Они его двор проехали, милый
Они уже рядом.

– Куда ты, постой! Вдвоем – до могилы!
Вот клятвам цена, недавним и давним!
– Тебя обещала любить я, милый,
Да только пора мне.

Уж взломан замок и дверь на куски,
У входа толпится стая, стая.
Грохочут по полу их сапоги,
И глаза их пылают.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера