АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Караулов

Синдбад. Стихи



Из детства


Мальчик толстый, кудрявый, еврейский

мешковато бежит по росе.

Папа любит читать юморески

на шестнадцатой полосе.



А поднимет глаза от газеты –

сразу в сердце прорежется плач:

нужники вместо тёплых клозетов

и обмылки малаховских дач.



Просто хочется выть от ублюдочности,

от пригорков в собачьем говне.

«Нету будущности, нету будущности

у Илюшеньки в этой стране».



Мама рыжики ест в маринаде

и читает журнал «Новый мир».

Папа будущность видит в Канаде,

потихоньку штурмует ОВИР.



Я не знаю, уехали, нет ли.

Больше их не встречал никогда.

Слово «будущность»  – в книжке поэта

разъяснилось мне через года.



Оказалось, что будущность – это

когда ты осторожно войдёшь,

в непонятное что-то одета,

как советская вся молодёжь.





Another brick off the wall



Девочка в школе гранату нашла.

Пусть и учебную, но взорвала.

Как этой девочке так удалось? –

выбила стену и вышла насквозь.



Странная девочка это была:

тронула швабру, а та зацвела.

Кошку погладила – та назубок

строчки про парус, как он одинок.



Классная-дура звонила в роно,

ну а что то роно? рону все равно.

Им что полтава, что бородино –

прошлая слава, немое кино.



Каждую осень  – помывка окна.

Ольга, Онегин, и мир, и война.

А это окно – словно парус с крестом,

трепещет и кружится в небе пустом.





Петр и Павел


Кто-нибудь скажет, какое сегодня число?

Кто-нибудь скажет – а времени сколько прошло

с тех пор, как я встал, надел на себя штаны

и вышел из дома досматривать чудо-сны.



Конечно, с собакой. С собакой мы входим в лес,

состоящий из мокрых игольчатых древес.

Под ногами и лапами чавкает мертвый покров,

и сами себе мы похожи на стадо коров.



В прошлом году та же ветошь была под ногой,

а собака другая, и вместо меня другой.

Звон от Петра и Павла окатывал с головой,

осыпал монетами, как зрители и конвой.



Петр и Павел, вот уж вовек не поймешь,

что в ваших историях правда, а что ложь.

Когда участковый спросил меня у креста,

я сказал – вас не знаю, и совесть моя чиста.



Я читал, что в Риме у вас был чеканный двор.

Вы чеканили звон и вели бесконечный спор.

Или нет – познакомились, ровно чтобы проститься.

А два колокола не могут наговориться.



До Петра и Павла – детсадик и рыжий корт.

У Петра и Павла – конюшня и конный спорт.

И иконный бизнес, и жаждущая рука.

И оптовый рынок, и снова лес, облака.



Синдбад



Вот пигалица тронет шпингалет,

и дрогнет подоконная доска.

Зашелестят комод, буфет:

не надо трогать старика.



Он грузно спит, улегся на живот,

бывалый старый капитан,

и куст алоэ из него растет –

зеленый кожистый фонтан.



Не напасешься винограда на него,

не напасешься бастурмы.

Его семья так рада за него,

вид у него как из тюрьмы.



Он спит к сырому свету головой,

напоминая остов китовой.

Ты помнишь этот остов, китобой?

Ты помнишь этот остров? Что с тобой?



Он спит к сырому свету, где трамвай

точильщиком бежит по облакам

и выцветает сорная трава

у старой школы по бокам.



Не напасешься мармелада на него

и ветчины с каемкой жировой.

Ты помнишь этот остров, китобой?

Я помню этот остров как живой.



Как он встряхнулся, распахнул крыла,

и потемнело всё вокруг,

и говорит: «Я птица Рух,

я долго вас ждала.



Я пожирательница снов,

китов и кораблей,

досуга и труда,

я отнесу тебя туда,

куда ты не готов,

смотри не пожалей».



Там будет завтрак и обед

в просторных номерах?

Там будут сливы и шербет?

Там будет боль и страх.



«Впусти меня, я за твоим окном,

я птица Рух,

я голубь городской,

хочу с твоих питаться рук

твоим пшеном,

твоей тоской».



Я помню, как летели мы, не зная дня,

над темным морем наяву.

Я помню крик ее как крик меня,

как будто сам себя зову.



«Опять кричит во сне.

Чего ему здесь не…

И виноград, и сливы, и шербет».

Зашелестел чешуйчатый паркет.

И шпингалет, как голубиный клюв,

хватает пигалицу за нос, соскользнув.





Утро



Рано утром поливальные машины

рвутся в битву, как слоны у Гавгамел.

Рано утром настоящие мужчины,

сердцем львиные, идут на опохмел.



Взоры удочками гнутся через поручень,

там навалена землистая вода.

Посмотри, какие милые чудовища

рассыпают бриллианты навсегда.



Человек, похожий на горбатый мост,

ковыляет в гору по горбатому мосту.

А горбатый мост, похожий на драконий хвост,

хлещет по воде, сверкает медью на свету.







Репетиция


Как играет виртуоз Вертяшкин!

Это ли не дивная игра?

На его раскидистой рубашке

в сто цветов цветут прожектора.



Знает он, чего и как добиться,

с юных лет имеет в жизни цель,

а Свеклову хочется забиться,

заскочить в какую-нибудь щель.

Чёрт-те что на сердце у Свеклова:

зимний день, река Березина.

Оттого витийствует сурово

режиссёрша Жужелицына.



– Не искусство! Это не искусство!

Неживой, невнятный волапюк!



(Это – словно молния мангуста

промелькнула в обществе гадюк.)



– Кто сказал? Мария? Где Мария?

Нет Марии в зале никакой.

Лихорадка, бликов малярия,

сядь в партер и нервы успокой.



Что теперь, Свеклов? Пойди напейся,

в чебуречной выбей два стекла.

Лейся, песня. Песня, сука, лейся.

Эх, Мария, где же ты была?



Я побреюсь, завтра стану старше.

Подпишитесь за меня в беде,

Инночка, ночная секретарша,

и Сергей, спасатель на воде.





Декабрь



И вот октябрь, обкормленный сластями,

на пристани пускает пузыри.

И вот ноябрь, чужими новостями

обугленный, сожженный изнутри.

И вот декабрь, огромный, как корабль,

и неприютный, как пустая фабрика.

И в целой бухте больше ни кораблика.

Никто не хочет. Скалывая лед

с мостков, смотритель щурится и ждет:

никто не хочет? Мягкие каюты.

Тебе я руку подаю. Ты

поднимаешься, и мы идем на борт,

и нам не страшен черт.

О многопалубный

декабрь! О айсберг весь в огнях,

где мы смешаемся с прогулочными парами.

Мизинец мой возьми. Не потеряй меня.





Колыбельная



Ночь настала, ночь поцеловала

на подушке вышитую прядь.

Серый мыш торчит из одеяла

и совсем не хочет засыпать.



Дождь шуршит, как будто тьму тетрадей

заполняют сном ученики.

Время им, в сырое небо глядя,

списывать задание с доски.



Там на выбор оба варианта

перьями раскрыть разрешено.

Осторожно, даже воровато,

серый мыш исследует окно.



Одному – очарованье взрыва,

притяжение бездонных шахт,

а другому – синий огнь залива,

золотое пение в ушах.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера