АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сборник статей

Вспоминая Александра Банникова



Иосиф Гальперин

Красная, кровавая строка




Дело даже не в том, что Саша Банников был самобытным талантливым поэтом, одним из самых ярких в Башкирии. Главное – его жизнь и судьба, пользуясь словосочетанием Василия Гроссмана, обеспечили его слову, как золото – бумажным деньгам, неколебимую ценность. Потому что он был одинаково честен и в жизни, и в литературе, оставаясь думающим, переживающим человеком наедине и с очень малой, деревенской, родиной, и с очень страшной войной.



1

Меньше всего он был похож на начинающего. А больше всего – на молодого Маяковского, так же выделялся из любой толпы, тем более гуманитарной, крепкой статью, твердостью красивого лица и независимостью.

В литобъединение при «Ленинце» он попал из пединститута, в институт – из Караидельского, полутаежного, района, а личностью стал, наверное, при рождении. Даже родители-учителя мало что изменили, скорее – добавили, чего уж говорить о слабых педагогических попытках остальных встречных. Нет, он, конечно, слушал мнения о своих стихах (или своем поведении), но выводы делал сам и чаще всего не те, к которым его склоняли рецензенты его жизни и творчества.

Этим он был похож на другого студента пединститута, которого тоже посылала ко мне в «Ленинец» институтский культуртрегер Лена Федотова. На Юру Шевчука. Но Шевчук сразу понял, что его рок-поэзия – дело отдельное от прочей литературы, и ходить к нам перестал, а Саша нашел свою компанию.

Нежный (потому что чистый, ясный), мятежный (потому что независимый), Саша Банников бросался в глаза. А стихами сразу заинтересовал и меня, как штатного сотрудника газеты, и Рамиля Гарафовича Хакимова, ведущего нашего лито. Он даже похож был чем-то на Гарафыча, когда-то, лет за двадцать пять до того, написавшего: «Я упрямый – ну и что же, я корявый – ну и что ж! Хочешь, вырежу из кожи, из своей дубленой кожи заготовки для подошв!». Похож открытостью таланта и откровенной ориентацией на футуристические ритмы. Крупностью фигуры – во всех смыслах этих слов. А еще было в Саше какое-то напряжение, я не выдумываю задним числом, – вроде готовности к трагедии. Дело не только в человеческом размахе, а в постоянном споре (тоже вид гармонии), вызове, почти надрыве – даже в счастливые минуты, в радостных стихах. Маяковский!

Все так, но время другое – не обещавшее освобождения энергии в революционном выхлопе. Банников вырос при застое и воспринимал его как тяжелую данность. Отсюда, кроме прочего, и питался трагичностью его характер. Этим Саша отличался не только от Хакимова, которого я помнил в его простецких сатиновых шароварах играющим в волейбол во дворе редакции, где он, между прочим, служил заместителем главного, Банников отличался и от нашего поколения (Эдуард Смирнов, Слава Сиваков, Стас Шалухин, Николай Грахов), чуть-чуть коснувшегося шестидесятых, иллюзорных, но не тяжелых.

И война у Саши оказалась не такой, как у Маяковского (хотя тот не воевал, но переживал всерьез). Не огромная до жути Мировая, а тягостная, мелкая, подлая. И такая же дикая своей бессмысленностью. Афганская.

Но говорили мы с ним чаще не о Маяковском, а о Жданове. Во-первых, двадцатилетний Саша, мне показалось, был близок к поэтике когдатошнего, двадцатилетнего Ивана, мог развиваться, усваивая его, уже тогда несомненные, достижения: многомерность образов, их единство, близость к народным, глубинным, а не пряничным корням русского языка. Во-вторых, об Иване Жданове я все время вспоминал на занятиях литобъединения, приводя пример развивающейся неофициальной литературы. В-третьих, Саша и по судьбе, по внутреннему облику напоминал мне друга, который приехал учиться в Москву от такой же примерно сопки, что и Банников, только алтайской. Кроме прочего, для меня лично постоянная апелляция к Ивану, поверка его уровнем тех произведений и авторов, которые возникали рядом, была способом не опуститься до провинциального умиления.

Нет уфимской поэзии! Как нет барнаульской. Есть творчество поэтов, живущих на Алтае (Жданов) или в Башкирии (те же Смирнов, Грахов, Шалухин или молодой тогда Айрат Еникеев). Место проживания, его климат, даже биоценоз могут и должны влиять на поэтические образы, могут сближать авторов, живущих рядом, как и фольклор. Но это не должно сказываться на уровне! По крайней мере на уровне притязаний.

Ивана Жданова тогда только начинали печатать, я знакомил ребят с его стихами не из книжек, а из писем. Сейчас они лежат в моем архиве в папке, соседней с той, где хранятся письма Александра Банникова. Переписываться особенно интенсивно мы начали, когда Сашу отправили в Афган.

Я ему сопереживал. Но я-то до диплома в армию не попал, и в мое время не было открытой войны! В общем, когда Саша прибежал ко мне с призывного пункта (пару кварталов по Революционной от моего дома), я мог ему только сочувствовать, а посоветовать – не решился.

Что сказать? Что война эта, куда его наверняка отправят, – преступна? Думаю, он этого не понимал, о политике мы с ним не говорили. Не мог я «раскрывать глаза», его толкать на сопротивление государственной силе, оставаясь, к тому же, в относительной безопасности. Но своего отношения к войне не скрыл. Не мог я и придумывать какие-нибудь значимые хитрости, чтобы Саша мог избежать «выполнения интернационального долга», поскольку рисковые советы со стороны старшего товарища, не рискующего ничем, дурно пахнут. В общем, посидели мы с ним – и он побежал, пока не хватились, прыгать через забор призывного пункта, искать свою команду...

Итак, письма. Буду их цитировать, не сверяя с публикациями стихов в периодике и книгах, приводить тот текст, который приходил ко мне в конвертах с марками (поначалу и в конце) и без марок (больше всего). С марками – из Караидельского района, без них – с полевой почты.





2

18.07.1984

«...После наших разговоров долго не писал. Видимо, они оказались очень полезными для меня.

У меня вопрос о ритме. Наше время – время дисгармонии и аритмии. Искусство – отображение реальности. Может, и в стихах нужна аритмия?

В прошлый раз вы называли книги о стихосложении и пр. Хорошие книги. Но я названия их, конечно, не запомнил.

Прочитал Вашего Вознесенского. Понравилось меньше стихов, чем я ожидал. Неужели я такой внушаемый?

Все больше и больше убеждаюсь, что народ (наверное, слишком обобщил – люди) читает мало стихов. Наверное, на каждого человека-поэта по 0,5 человека-слушателя. А мне охота читать. Пусть плохие.

Неужели поэт бездарнее маляра. Маляр покрасит забор – все увидят.

Когда печатнули мой стишок, все спрашивали: «Сколько получил?» Когда говорил, что нисколько, то уважение, которое было в глазах, сразу же пропадало. Как выяснилось, они его не читали. Ну ладно я. Мой чёрт со мной. С кем-то (и с неглупым) заикнулся об А. Ахматовой, он меня переспросил: «Это которая в РОНО работает?»

...Может быть, Слава (кажется, так звали рыжего и худого поэта, который хотел прочитать мою тетрадку) напишет мне хоть что-то? (Слава – очевидно, Сиваков. – И. Г.) Ведь нехорошо бросать человека в пустыне (а также в воде, в воздухе и пр.)»



20.03.1985

«Спасибо большое за публикацию моих стишков. Разыскал их только в середине марта. Как назло, этой газеты не было в школе, в районной библиотеке. Нашел в райкоме.

Интересная разрядка получилась в “Звездах”: “...Звезда упала. Не моя ли?” У меня так не было, но все равно хорошо.

Не подумайте, что я злоупотребляю вашей дружбой и хочу снова увидеть напечатанными эти стихи. Просто знаю, что их прочитают, а одно это – хорошо».



8.09.1985

«...Служу я в Афганистане. В танковом полку. Бывает по-всякому... Насчет войны – здесь спокойнее, чем во многих местах... Боюсь, как бы мой детский лепет совсем не оборвался. Ведь для этого надо читать, писать, хотя бы думать... Вот мои стишки за 5 месяцев».



30.10.1985

«...Здесь все нормально. Немножко шумно, но, в общем, жить можно. Вот стихи...»



7.11.1985

«...Ей богу, не знаю, чему больше рад: моей публикации или Вашим стихам. Представьте, за полгода впервые подержать в руках настоящие стихи!.. А мне вот вам ответить нечем. Стихи у меня редки, как в навозе жемчуг... Да, и еще, Иосиф Давидович, не обязательно меня печатать (хотя это приятно, черт возьми!). И так слишком часто. Уж не из-за того ли, что я здесь служу? Так я ведь ремонтник. Не герой... А вот и верлибр. Теперь я понимаю, почему вы мне советуете писать и свободным стихом. Вот где полнота выражения. Не надо залазить в тесную одёжу рифмы».



13.12.1985

«...У меня все в порядке. Ничего особенного нет (хотя при встрече, наверное, многое рассказать сумею)... Стихи идут редко. Это дома за ночь мог настрочить полдюжины. А тут в некоторые месяцы – ни одного. Придет строчка, «перевариваю» ее по месяцу-полтора. Тупею, видимо. Вся надежда на библиотеку, которая, как ресторан «Башкортостан», все реформируется, улучшается, совершенствуется...

Передавайте поклон от меня Вашей семье, Вилю Гумерову! Помню, как он один раз меня распекал в редакции, что даже не понравился. Потом изменил свое мнение. Жаль, что мало его знаю. По-моему, он хороший человек».



3.01.1986

«...Что принесет этот год?.. Для меня – это будет самый длинный год в моей жизни. Что интересно: до чего умен человек вчерашним и завтрашним днями. А сегодня – он всегда дурак... Единственно, что тяжко и непривычно, – здесь все еще не работает библиотека, а я за 9 месяцев все еще не отвык читать...»



10.01.1986

«Получил Ваше новогоднее поздравление. Спасибо. Тем более, мне очень лестно, что у Вас такие надежды на мой счет. Перечитал последнее предложение и поразился: до чего я попугай. Сейчас перечитываю (наконец-то заработала библиотека) “Идиота”. Весь во власти Достоевского. Скоро и его стиль перейму. “Мы с ним поцеловались очень” (из “Бесов”). А ведь так правильнее говорить. Слова несут не только смысловую нагрузку, но и отражают настроение, порыв. Как в настоящих стихах. У Достоевского можно черпать и черпать. Итак, я записался в библиотеку. Уже читал Вознесенского. Необратимые метаморфозы в моих вкусах. Многое уже не трогает. Какой-то привкус железного. А других поэтов здесь нет (есть, конечно, хрестоматийные, что уже хорошо). А служба по-старому. Легче, конечно. Хотя здесь не скажешь, что будет завтра. Сегодня два стишка написал (а так и бывает: полмесяца – ни слыху, ни дыху, а после – раз!)...

С ответом не торопитесь. Мне главное – чтоб прочитали. Как с плеч столкнул и теперь могу писать другое».



1.02.1986

«Две недели был “в дороге” (так называется выезд из полка по разным делам). Написал несколько стишков. Хочется поделиться с вами. Называю их “бытовыми”. Сюжетные. Я, вообще-то, не любитель их. Но думаю, пусть они, чем ностальгические (слово противное, как насморк). У меня все хоп (понахватался в дороге афганских словечек, так и тянет щегольнуть). Из дома пишут. Ждут. А это – главное. Годок с хвостиком протяну как-нибудь...»



2.03.1986

«...Напрасно Вы извиняетесь за публикацию моих стихов. Поразбиравшись в себе, я понял, что мною говорило что-то навроде кокетства. К напечатанным своим же стихам уважения больше. В принципе, все верно. Ведь пишешь-то их ты, а пробивают (или не пробивают) дорогу в печать уже они...

Иосиф Давидович, постараюсь воспользоваться Вашими советами. Я и сам ищу то, к чему можно приложить, вживить возникнувшие образы. Часто не получается.

Но такой уж я не геройский человек и совсем не военный по характеру, чтобы жить и писать здешними событиями и обстановкой. Рассматриваю все через призму, по принципу: можно или нет переложить на стихи то или иное событие. “Можных” событий нахожу мало. А вернее всего – мало могу.

Иосиф Давидович, наверное, много почерпнули из времени, проведенного с Евтушенко. А сюда разные ансамбли, группы и прочая приезжают довольно часто, а вот поэты – нет».



14.03.1986

«...Совсем недавно высылал Вам свои стихи, но более чем уверен, что они Вам не поглянулись, т. к. я в них мало еще “вылез” из своей обычной темы... Завтра будет 11 месяцев, как я служу... Не чаю того времени, когда буду дома. Здесь я даже полюбил Уфу. А раньше от нее, как, впрочем, и от города вообще, не был в восторге. Все-таки армия – это не просто служба, а нечто больше. Что именно – я не уяснил еще полностью (уверен, что пойму это только дома). Без этой почетной изоляции я бы многое не узнал в себе. Взял в библиотеке прозу Пастернака (здесь и такое иногда бывает). Образная перенасыщенность его ранних вещей (может быть, это только у меня) вызывает раздражение. Вообще-то он и сам отказался от нее в дальнейшем. Мне она чем-то напомнила жабры рыбы, выброшенной на берег, – тайна, которую не только отгадывать, а на которую и смотреть-то неохота, потому что она поставлена в невыгодные для нее условия...

...Да, газету, которую Вы мне выслали, я подарил парню, с которым мы были в дороге. Он был так доволен, что я почувствовал практическую пользу от своих стихов».



27.04.1986

«...поздравляю Вас с праздниками весенними – 1 мая, а там уж скоро и 9 мая. Любимые мои праздники, ведь в лесу уже растаяло...

Пойду отправлять письмо, а то через полчаса начнется “афганец”, тогда невесело будет выходить на улицу – за секунду покрываешься толстенным слоем песка».



30.05.1986

«...последнее время мне кажется, что я начинаю что-то терять в моем “творческом” плане. Ну, во-первых, это однообразие тем. Вернее, тема теперь у меня одна – теперешняя жизнь. Во-вторых... Нет, главное, что я хочу спросить Вас (со стороны всегда виднее), а не повторяюсь ли я? Не жую ли одно и то же? А если так, то надо ли это? Интересно ли это кому-нибудь, кроме меня да жены? И вообще, стихи ли я пишу или так, что-то похожее? Может быть, стихи у меня немного получались раньше (как дань затянувшемуся юношескому возрасту), а теперь я повторяю свое (или что еще хуже – чужое) и ничего более? Пишу Вам вполне откровенно, т. к. сказать, что я недоволен собой, – это совсем ничего не сказать. Пишу очень редко, но довольно быстро, а иногда и по нескольку дней. Читать некому. А если и читаю, то почти в “студенческой” компании. Так что их откликам не верю... Посылаю Вам еще несколько стихов. Возможно, некоторые пошлю Вам во второй раз, т. к. блокнот со всеми стихами у меня украли. (Крали-то не блокнот, а х\б. Просто в нем он был. Бог с ними. Надо – другие напишу. Не надо – тоже не беда.) Короче, Иосиф Давидович, очень жду от Вас какой-нибудь весточки. Раз уж стали Вы поверенным души моей, то уж не бросайте. И еще, не обессудьте меня за мой почерк и тон письма: жара – сволочь, да и многое другое...»



14.07.1986

«...Не сочтите за пустую сентиментальность, но, ей-богу, письмо Ваше меня окрылило (не подыскал другого слова). Тут я еще великую глупость совершил: отсылал свои стишата в “Юность” (в декабре). Одновременно с Вашим письмом получил естественный отказ, аргументированный моей худ. незрелостью. Так что скучную кислоту их рецензии весело нейтрализовала щелочь Ваших рассуждений (пишу, как профессионал-аккумуляторщик).

Иосиф Давидович, а судить меня и мои стихи нужно только с точки зрения поэзии. И не иначе. Ведь и агитки Маяковского (вот, теперь приплел авторитета) остались полупрощенными, не глядя на то сложное время. А то, что здесь творится, важно только с точки зрения, как об этом написано. Вы правы, я тоже начинаю бояться того, что скачусь до уровня тех репортажей, которые пишут про здешние места. Главное сейчас: не переступить грань между необходимым охудожествлением и явным сладким враньем. Ведь если писать правду, то получится полуматерщина, за которую и сесть недолго. Но и врать неохота. Наверное, надо на все посмотреть не отсюда. Но тогда приходится ждать еще год! Так и буквы позабуду. Поэтому пишу “отсюда”. И еще что. Чувствую, что мои стихи сейчас похожи на проволоку, которую размотали. А настоящие стихи – это моток колючей проволоки, смотанный изящным образом, так что начало соединяется с концом и с серединой. И вообще прорастает. Вам, наверное, смешно читать мои рассуждения. А мне надо – выговорюсь.

А дома, Иосиф Давидович, у меня все в порядке. Марья растет – уже 2 с половиной годика. Жена работает в школе. Нравится. Через три дня буду чествовать свой “юбилей” – 25. Для меня это, конечно, как семикласснику в детсаде хоровод водить. Но “таково селяви”. Был недавно на дороге 17 суток. Съездил удачно. Все в порядке. Было весело и интересно...

А насчет спектакля, Иосиф Давидович, наверное, не надо. Во-первых, я не уверен, стоят ли мои стихи этого, а во-вторых, все это стоит времени. Вашего времени. А ну их к бесу, лишь бы писались... Иосиф Давидович, о Вашем стихотворении. Если честно, то сразу понять мне трудно. (Я и сам чувствую, что начинаю тупеть. Делаю такие идиотские ошибки и не могу высказать простейшую мысль.) От Вашего ст-я у меня впечатление тростниковых зарослей: очень трудно пробраться, но зато какая гармония в их сплетении. И еще что, недавно (но до Вашего письма) у меня тоже было ст-е, которое неизвестно чем напомнило мне Ваше. Хотя и глубина, и метод абсолютно разные».



7.08.1986

«...Живу выступлением нашего генсека (28.07.86) во Владивостоке, где он и про нас обмолвился. “Авось” наша шхуна...”

Последнее время продуцирую, как комар своих питомцев, только “лирические” стихи. “Война” осточертела, да и Денис Давыдов из меня никудышный. Все-таки я хочу научиться писать именно лирические стихи (вообще-то масло масляное – стихи ведь другими не бывают)...»



19.08.1986

«...Хочу спросить у вас совета. (Дембель неизбежен, как крах капитализма, посему думаю о будущем. А что еще делать?!) Даже два совета. 1) Насчет литинститута. Естественно, заочно. На ваш взгляд, честно – стоит мне туда идти? Ну, то, что мировая литература не пострадает, если некий Банников вдруг не решится поступать в сие заведение, – это очевидно. Вопрос в другом: не обольщаюсь ли я и не хватаю ли лишку, вот так серьезно (т. е. логически, житейски) относясь к своим виршам, якобы в надежде, что сумею сказать Нечто, которое никто еще не слышал? Я понимаю, что мой вопрос к Вам более чем странен, но Вы меня мудрее, поэтому не осудите. 2) Насчет работы. Педагог из меня будет никудышный. (Вот черт, ведь еще богоугодное педагогическое заведение кончать надо! Всего-то курс остался.) Я знаю и чувствую, кто такое учитель. Надо отдавать себя всего работе, а у меня есть другая страстишка – стихи. Наверное, это несовместимо. Наверное, работа селькора, журналиста или редактора стенной газеты “Даешь урожай – рожи (рожь) рожай” ближе к стихам, нежели учитель. Теперь вопрос конкретизирую: смогу ли я сам найти в Уфе такую работу? Почему именно Уфа? Потому что там есть грамотные люди. (Я Вам не льщу, но после каждой встречи с Вами и даже после каждого Вашего письма я приобретал и приобретаю столько, сколько бы мне потребовалось читать и думать (тоже хорошее занятие) не один и не два месяца.) Моя супружница и дщерь согласятся годика 2–3 жить в общаге. (В принципе, у меня же будут льготы. А вот какие – черт их знает? Но, говорят, в течение года – квартиру. Может быть, это только для деревни?) (И еще. Ей-богу, здесь я полюбил Уфу. Иногда даже снится)...

Читал недавно брюсовские переводы. По-моему, его честность и дотошность в переводах даже вредят ему. Слова как прибиты гвоздями. Впрочем, я в этом несколько того...»



30.08.1986

«...Сегодня просматривал старые газеты и нашел в “Правде” за 27.08 статью Ваншенкина, который упоминает нашу Башкирию, в которой есть настоящие поэты. Так приятно стало. Это уже признание. Пусть такое расплывчатое. Не всё ж нам быть республикой нефти и газа. Будем республикой поэтов (я, как всегда, наверное, хватил лишку).

Я еще что пишу Вам – недавно написал ст-е. Хочется, чтобы Вы его услышали. Что-то в нем вроде есть. Хотя понимаю, что изложил свои мысли несколько аполитично (?)...

P. S. Иосиф Давидович, в прошлом письме Вы меня предупреждали об опасности беззастенчивой эксплуатации факта. Не скатился ли я уже? И вообще, честно говоря, мне кажется, что Вы говорите не всё (вот маньяк-то!). Да, а Вашу “Реку” я понял. Какую интересную особенность я увидел в Ваших стихах (или мое восприятие их таково): они мне сразу непонятны (к моему стыду). Но прочту раза 3–4, и удивляюсь себе: чего же мне непонятно-то было? Все просто и гармонично. Слово – к слову. Или отупел я вконец? (Что точно, то точно. Представляю, сколько в этом письме ошибок. В своих письмах отец уже устал меня исправлять. Но ничего, дело это поправимое.)»



Без даты

«...Высылаю Вам свой последний улов. Почти все стихи из моей так называемой рубрики “Черных стихов”. Такие уж получаются.

У меня все относительно нормально. Всё на пределе, а еще 3–4 месяца. Отправлять, видимо, будут поздно... Первое ст-е “Против течения своей крови” написал только что, поэтому кажется, что получилось. Слушайте...»



29.10.1986

«...Ну, вот мы и в Союзе. Вы, наверное, тоже знаете, что наш танковый полк вывели оттуда. Какие впечатления? Да, сначала все казалось необычным и праздничным (можно спокойно выйти из машины, не боясь, что подщелкнут, можно спуститься на обочину и т. п.). Потом же – будни. И кончилось то, что было заманчивым, – дороги, выезды, новое. Ну да ладно, не так уж и много осталось – полгода.

...Лишился библиотеки. Здешнюю еще не открыли. Тосклица (по выражению одного остроумного узбека, т. е. тоска)... Нашел здесь себе хороший уголок – тоже аккумуляторная, где хоть всю ночь могу читать и писать... Мне еще что интересно: все ли письма мои доходят до Вас?.. Или все-таки некоторые “почикала” цензура?.. Сейчас я зарекся писать. То есть сяду за бумагу, когда уж будет невмоготу. А то мне кажется, что уж слишком легко я могу написать стихи...

Ну и хватит. А то недолго и надоесть. В них много экспериментирования. Местами продолжаю специально ломать ритм или вовсе его избегать. Есть эксперименты и в другом, но о них я Вам расскажу при встрече. Мне сейчас очень понятен Эдгар По. Мне кажется, что он больше искал не сюжет (проза или стихи), а состояние. Найдя состояние, находишь все: и сюжет, и ритм. И еще (состояние – это псих. установка, чаще – необычная) состояние – это как сосуд. В него заливаешь мысль, она приобретает форму Состояния. (Получилась какая-то шизофреническая тарабарщина. Как не хватает собеседника: не могу даже оформить свою мысль.) А может быть, это Вам давно известно...»



3.12.1986

«...Вот только когда отсылаю Вам свое письмо. Все дело в том, что резко заболел желтухой и все это время лежал в Кушке. Сейчас относительно здоров. Дополняю тем, что написал в Кушке».



3.01.1987

«...Спасибо за публикацию моих стихов. Что интересно: никак не ждал, что вы опубликуете “Ночную стражу”, т. к. оно мне самому казалось отвлеченным и сырым (стихотворением. – И. Г.). Но измененная Вами строчка: “И я завязан в узел темноты” (а у меня было “Потом завязан узел темноты”) решила все. Что-то получилось.

А я был дома. Во второй половине декабря. К Вам, конечно, заехать не успел: много ли 10 суток? О впечатлениях не пишу. Дома все хорошо. (Как я не свихнулся, когда увидел дочь и жену. Маму и отца. Вопрос. Но как я не сошел с ума, когда вернулся обратно в часть? Загадка.)

Иосиф Давидович, а Ваше письмо пришло вовремя. Дело в том, что я давно не пишу. Какое-то отвращение и боязнь садиться за бумагу. (Это когда обопьешься и утром тошнит от одного запаха – что-то сродни. Сравнение не в духе нашего времени. Каюсь...) Спасибо за хлопоты. Сейчас мне очень трудно что-то решать, а я еще Вас в это дело втянул. Как-нибудь выкручусь. Лишь бы уволиться побыстрее. Осточертело все. Там было лучше со всех сторон.

И еще. Раз уж речь зашла о “там”, по газетным статьям сужу – о нашем брате пишут, как о каких-то рафинированных героях. (Хорошо, что Вы-то не пишете. Неблагодарное это дело: тем, о ком пишут, это не нравится. Тот, кому пишут, – остается в заблуждении.) Какие, к черту, герои. Обычные парни, только еще грубее и прямолинейнее. (Не только наша вина. И наша.) Думаю, что те, кто служил в Союзе, возвращаются такими же (вспомните себя). Просто “оттуда” меньше треплют языком. А кто треплет, тот, значит (% 80–90) сидел в штабе и придумывал героические истории. К чему я обо всем этом? Тошнит, когда в ином журнале-газете читаешь велеречивые рассуждения “о доблести, о подвигах, о славе”. Не так все. Мне что понравилось в “Ленинце”: это когда парень вспомнил о том, как щебечут пули, что речка не шире Дёмы. Обыденность – вот в чем правда. Смешно, когда простое усложняют и расцвечивают. И так все сложно.

А пока у меня есть только один стишок. Даже не стишок, а... (так и хочется перематькнуться – вот наш быт). Написал дома. Назвал: “Вместе со мной”.

Написать-то написал, а вот надо ли последние строчки? Теперь и сам не знаю. А Ваша книжка должна выйти. Сейчас (или мне так показалось) многое новое появляется. И настоящее появляется. А мне еще до настоящего далеко. Вот приеду домой... (так обычно я заканчиваю каждую свою мысль)...

Несколько раз тусовал, какая строчка лучше: “За мной шло Одиночество” или       “...стояло Одиночество”? Решил, что лучше “стояло...”. Ведь говорят так: “Стояла такая-то погода” или “Стоял штиль...”. Одиночество как погода, как состояние природы».



5.03.87

«...У меня все нормально. Молюсь на демобилизацию. Недавно отец прислал статью из “Ленинца” (он угадал, что был “процитирован” я). Видимо, это та Светлана Хвостенко, которая с Вами в одной книге? Интересная статья. В принципе, рожу бить надо и тем, кто служил в Афганистане и похваляется этим. Афган вспоминаем все чаще и чаще. Сейчас он в нашем разговоре стал чем-то навроде курорта. И все-то там было хорошо и т. д. Хотя скажи сейчас – и процентов 80 дунуло бы туда...

22.03. P. S. Иосиф Давидович, затянул с письмом: мне домашние по телефону сказали, что в феврале я снова Вами “печатался”. Ждал эту газету, но пока ее нет. Видимо, не нашли. А за это время еще стишок накропал. Послушайте.

...Для здравого человека это, наверное, кажется большой ересью. Ну да, это и понятно, ведь я варюсь в своем соку – как приехали оттуда, так я ни одной нормальной книги не прочитал – библиотека здесь “не функционирует”. Через 2 дня – приказ. Через месяца 2 ± несколько дней – должен быть дома...»



28-30.11.1989

Продолжение разговора

                                                          И. Гальперину

Что прапорщик, что проповедник – всем кланяйся в пояс.

Мы пойманы в сети, мы в сеть вплетены, как два узелка...

Но стены к твоим прирастают плечам, друг мой Иосиф.

Их можно за крылья принять – издалека.



Что прапорщик, что проповедник: у них молоток, у них гвозди.

Не все ли равно – как тебя назовут: раб иль брат?

Но падает тень с потолка на тебя, друг мой Иосиф, –

пурпурною мантией, серой шинелью – не разобрать.



И буду я счастлив, что дело в диоптриях или же резь

глаза посекла мне... Но зренье иное – представило:

когда дважды два без бога в уме – найдется мудрец,

который толпу осеменит – железою предстательной...

Режим портупею ослабил слегка, чтоб больше проглатывать.

По пальцам духовник иисусовых счел двенадцать сексотов.

Восторг-и-острог, сладость-и-власть – галактика лакомок –

и жадные пальцы дети сосут, как сладкие соты,

чтобы мужать, а после работать на улей без лени

и выбрать себе обух иль плеть – проповедник иль прапор...

Я выспаться пылью дорожной хочу – пыльцою Вселенной –

межзвездным пространством – ни пухом, ни порохом – прахом.

Чьё б ни было время, чье б ни было царство – веревка вилась,

чтоб руки вязать и чтоб уравнять правду и ложь.

Имеющий власть над собою – зачем ему власть?

Она не должна превышать размера подошв...

Не скрепим руками разорванный смысл – и вот моя подпись –

которую сотню возглавит она?.. И в бой, и в позор –

привычней в толпе... А ну ее к черту, Иосиф...

Глуп ангел добра, но ангел познания зол.



(Больница)

3.01.1992

«...Иосиф, спасибо за публикацию моего стиша (твое слово). Недостаток ее (т. е. Публикации) – один и извечный – мало. В таких случаях – по поговорке – в рыло тычут (т. е. мне). Но все равно – оченно приятно. Тем более, появляются мои стихи сейчас (и всегда) очень редко (это даже не то слово – еще реже, чем редко)...

...Жизнь сейчас еще более неплодотворная, серая и неинтересная, чем раньше. В этом-то “раньше” хотя бы была надежда, что все изменится и благодарная публика восхищенно что-нибудь крикнет-скажет... Как будто газетный или бытовой разговор об около-политике делает нашу жизнь хоть чуть-чуть лучше... Недавно здесь умерла одна женщина. Так вот, ее последние слова были… о Горбачеве. Мол, зачем ему 20 блюдолизов. Мы сейчас все похожи на эту женщину.

Твоя газета интересная. Правда, я по привычке искал что-нибудь о литературе. Но сейчас и в “Литературке” что-нибудь мало-мальски подходящее хрен найдешь... Не ею люди живы...»



3

Было тяжело. Эти дни, разбирая красную картонную папку с тесемочками, я прожил жизнью Саши. Еще раз понял, насколько он един в жизни и творчестве, насколько тяжелую жизнь он прожил. Конечно, в рукописях (наверное, не меньше ста стихов), отправленных по свежему следу почтой, чтобы хоть кто-то их прочитал, виднее литогрехи: очень случайные ассонансы рядом с очень точными и изящными сложными рифмами, повторяемость приемов, образов и даже слов. Но это не важно, вы же с близкими людьми не боитесь повторяться, признаваясь в своих чувствах. Банников писал потому, что испытывал нужду признаваться в своих чувствах. Всяких – и любви, и ненависти, и недоумения, и радости от понимания. И чувства его настолько ярки и сильны, что, сопереживая, можно заболеть.

Его трагедийный накал полностью совпал с афганской темой, он ее раскрыл, и она его (накал) оправдала. У него нет отстраненности от жизни однополчан, но он не отделяется и от жертв другой стороны. Сначала он честно, без предубеждения, пытается осмыслить предлагаемые обстоятельства, а потом подымается над ними, судит по всей строгости народной нравственности. Месяц от месяца меняются его стихи, подымаясь от зарисовок и ностальгических откровений к чеканным, как приговор высшего суда, строкам. Он не обвиняет строй или режим, пославший поколение на преступную войну, но его солдатские чувства не оставляют режиму оправданий. Солдаты, понятно из его стихов, прошли путь от плакатной «пролетарской солидарности» до ужаса пред содеянным. По крайней мере те солдаты, что умели чувствовать.

Жаль, что эта война его догнала и доконала. Болезни (он упоминает о желтухе) и нездоровый быт «афганцев» сломали фильтры его организма, он стал беззащитен сначала перед алкоголем, потом – перед диабетом. Уфа его встретила сочувствием и желанием обогреть, но уж как-то просто она это делала. Работа в уфимской прессе ему не подошла, вернулся в Караидельский район, приезжал оттуда пообщаться, тоскуя по творческому кругу, с кем-то ссорился, с кем-то сближался. Пытался освоить новые темы, не принимая и не понимая новой жизни, пытался писать сложнее и многограннее, ощущая нехватку доступа к современной мировой культуре.

Запомнился один ночной разговор над вокзалом, в палисаднике у тогдашнего клуба железнодорожников. Гудели поезда внизу, Саша все порывался «добавить», хотя его пробитая болезнью печень сдавалась уже после стакана портвейна. Он вспоминал, как ехал на броне рядом с медсестрой, как начался обстрел и ей в спину вошла пуля и вышла из груди – вместе с соском. Саша очень точно говорил, как и положено поэту. Я ничего не мог возразить – и мы «добавили»...

Я бывал у него в больнице, куда он попадал с ожесточающимся диабетом. После одного из наших разговоров он и написал стихотворение, приведенное выше. Политика, общественное возбуждение перестройки были чужды его нравственности, ставшей особенно чуткой после Афгана, об этом и стихотворение. Потом я уехал, работал в Москве, старался помочь Саше с публикациями в московских газетах и журналах. Потом узнал о его гибели. Ранняя смерть – метка русских поэтов.

Жаль, но отдельной, красной строки в нашей большой литературе ему не выпало. Впрочем, если его будет помнить и читать Башкирия, есть шанс, что его не забудет и Россия. В красной папке я нашел стихотворение «Красная боль». Кровь Афганистана застилала ему глаза, как в Афганистане стояли в его глазах деревья и родники Караидели.



Владислав Троицкий

Глубочайший человек



Точно не помню, когда именно познакомился я с Александром Банниковым. На литобъединении «Ленинца» про него говорили много и всегда в восторженных тонах, но появлялся он там редко: из Магинска до Уфы – не ближний свет. Саша считался лучшим из молодых русскоязычных поэтов республики и, что немаловажно, вернулся из Афганистана, благодаря чему местный комсомол его всячески продвигал и таскал на разные мероприятия. Хотя трудно представить себе меньшего конформиста, чем Банников, легко представляю, что он и в морду мог дать. Съездил он даже в КНДР на какой-то фестиваль, где задавал неудобные вопросы организаторам. А по возвращении у него обнаружился диабет...

С первого раза Сашины стихи мне совсем не показались, но, познакомившись с ними поглубже, я сказал себе: «А я-то что за дрянь пишу...» Если говорить о современных поэтах, то такое впечатление у меня было только от Бродского.

Внешностью он также выделялся – высокий, чуть смугловатый, с правильными чертами лица и кудрявящимися волосами. На прошедшем чемпионате мира по футболу был германский турок Озил – вылитый Банников, только Саша повыше ростом, да и, пожалуй, покрасивее. Ну и конечно, одухотворённее.

Примечательным и характерным был такой случай: на какую-то поэтическую тусовку, одну из последних в СССР, в Свердловск, должны были ехать я, Банников, Ринат Юнусов и Лина Султанова. Был разгар лета, и кого-то ещё просто не нашли.

Поезд отправлялся поздно вечером, мы втроём уже давно сидели в купе. Наконец к вагону подошёл страшно пьяный Банников – по дороге он встретил боевого товарища. Устроил скандал с проводницей, а потом и с милицией, куда его и забрали. Лина говорила нам с Ринатом: «Мальчики, ну сделайте же что-нибудь!» Но никто из нас на сколько-нибудь активные действия не решился...

Ближе я познакомился с Сашей у него дома в сентябре 1994 года.

Я подвизался тогда в «Известиях Башкортостана», зашёл к ребятам-почвоведам, с которыми вместе работал после университета, и устроил себе командировку в Караидельский район, где по пьяни потерял все деньги и паспорт (паспорт потом подбросили). С трудом наскрёб денег на паром через Павловское водохранилище, в Магинск. Собственно, повидать Банникова и было целью моей поездки. Ну и в сложившихся обстоятельствах хотел занять у него рубля два на автобус до Уфы.

До Магинска, лесопромышленного посёлка, тогда уже полностью «лежащего», было ещё километров пять. Окрестности мне очень не понравились – лес какой-то сырой, гнилой и мрачный. Нашёл Сашин дом (адрес я знал), соседи сказали – он уехал на сенокос и вряд ли сегодня вернётся. Дело шло к вечеру, я побрёл назад, думая заночевать в стогу, который вроде видел по дороге. Дошёл почти до переправы, передумал, вернулся – было уже совсем темно, – и тут на моё счастье приехали Саша с женой.

Помню, он очень хотел меня напоить, и мы пошли в один конец ночного посёлка, потом в другой, но ни водки, ни самогона ни у кого из его друзей не было. Денег у Саши тоже не было ни копейки. Кстати, про него рассказывали, что когда его стихи наконец-то напечатали в «Ленинце» – а он был звездой, и дали ему целую полосу, – Саша в долг под гонорар скупил весь коньяк в Магинске и устроил хорошую пьянку. А потом этот гонорар пришёл...

В общем, мы «на сухую» проговорили почти до утра. И о жизни, и о поэзии, – конкретно, увы, ничего не помню. До этого я с ним мало общался и относился, честно сказать, настороженно. А оказалось – умнейший и глубочайший человек. И что особенно в нём выпирало – поэт до мозга костей, это было его предназначение, ноша, не знаю, какое слово сказать. Ни у кого из знакомых мне поэтов, да и у себя самого подобной серьёзности я и близко не видел...

Утром я на последние 10 копеек переправился обратно, вспомнил, что я журналист, и как-то всё-таки добрался до Уфы.

Да, Саша сказал, что в водку мне явно что-то подсыпали...

Последняя наша с ним встреча была весной следующего года – или в начале лета. Я проходил мимо Дома печати. И встретил Сашку. Он был в «Ленинце», который, впрочем, назывался уже, видимо, «Молодёжной газетой», похоже, выпил там с ребятами, – не знаю, что за контингент тогда был. Думаю, даже подрался...

Я никогда ни до этого, ни после не пил на лавочке у подъезда и не могу себе представить ситуацию, когда это ещё случится. Но Саше я отказать, конечно, не мог. За бутылкой сходил, очевидно, я...

Опять же не помню, о чём мы говорили, – впрочем, это был разговор пьянеющего с пьяным.

Потом я помог Саше дойти до Республиканской больницы, где он лежал. Он прошмыгнул какими-то подворотнями – видимо, общительный по натуре, он подружился с медсёстрами и сторожами. Помню, как раз был обед, и Саша предложил меня накормить, – но так низко я не пал...

Выглядел он паршиво...

Осенью я узнал, что Саша умер. Рассказывали, что он пешком шёл от Уфы до своего Магинска, больше ста километров, – и сердце не выдержало. Это, конечно, легенда, но характерная.

Ему было 35 – или около...

  

Николай Грахов

Творчество, оплаченное жизнью




Часто вспоминаю Александра Банникова…

И всегда меня начинает преследовать некое чувство вины перед ним за всех нас, его современников, его друзей и товарищей. Он был недооценён нами. Мы не до конца расслышали его голос и то, что он говорил нам с несколько растерянной улыбкой, пытаясь рассказать о том, о чём рассказать нельзя. И Афганская проклятая война жила в нём, и он был внутренне переломан ею, всеми теми страшными делами, что творились на ней… Он и рассказывал о ней страшные вещи… В не столь уж и частые наезды Александра в Уфу у нас слишком много времени уходило на ненужные застолья, зачастую заканчивающиеся лихорадочными поисками инсулина и инсулиновых шприцов для него, и, как это обычно бывает в таких случаях, далеко не всегда находились добрые слова, которые были ему так необходимы.

Уже много позже его ухода от всех нас написалось небольшое стихотворение, это когда все мы уже прочитали и его воспоминания о войне в книге воспоминаний об Афганистане (спасибо Айдару Хусаинову!), и многие стихотворения, которые были обнаружены много позже:



ЧИТАЯ АЛЕКСАНДРА БАННИКОВА

Со смертью всё,

                        что говорил живущий

                                               при жизни,

обретает новый смысл.

Казалось раньше:

                        трёп, пустяк, бравада…

Нет,

жизнью все оплачены слова.



И он действительно жизнью оплатил всё своё творчество. И не дождался выхода своего первого полноценного сборника стихотворений «Пятое измерение». Название его сборника послужило названием для всего коллективного сборника стихотворений, редактором которого мне посчастливилось быть. Туда кроме его книги вошли сборники Сергея Воробьёва, Светланы Хвостенко, Айдара Хусаинова, Станислава Шалухина и Анатолия Яковлева – издательство «Китап» тогда, в двухтысячном году, переживало далеко не лучший свой период…

Часто посещает мысль том, что Банников в своём творчестве опередил своё время, пытаясь докопаться в нём до тех глубин, в которые мы, тогдашние, и заглянуть не смели…

  

Айдар Хусаинов

Он стоял на своём до конца




Старейший в нашей республике русский писатель Сергей Иванович Матюшин как-то написал мне: «Жизнь поэта – очень часто в самом деле неадекватна, ненормативна, но это не вина его, а беда, – такова нервная организация некоторых “субъектов”...»

Наше время, хотим мы того или нет, предполагает главным критерием успеха – сам успех, его видимые формы: славу, деньги, обустроенность в жизни. Что же может дать молодым людям, именно им следует адресовать эти заметки, история жизни почти безвестного поэта, умершего шестнадцать лет  назад, практически не вышедшего из такого же юного возраста – ему было всего 34 года? Не хочу об этом гадать, мой долг – рассказать, что я знаю, чему был свидетелем, очевидцем, современником, что я думаю о судьбе поэта.

Представьте себе небольшой чистенький поселок лесорубов во глубине таежных просторов Северного Башкортостана, почти на границе с Пермским краем. Всюду кипит работа, настроение – после гагаринского полета в космос – просто боевое, задорное! Здесь, в поселке Магинск Караидельского района, 18 июля 1961 года и родился Александр Банников.

Детство на природе – в деревне ли, поселке – дает много возможностей почувствовать себя счастливым. Зимой и летом – игры на свежем воздухе, вполне посильная работа на огороде и в поле, чудесная природа, игра погоды в небе, молодая картошка, зеленый лучок, деревенская сметана и, наконец, возможность для познания мира, заключенная в книгах, – что можно пожелать лучшего? Родители Александра Банникова были учителя, отец работал директором школы, так что сельская жизнь коснулась его в щадящем режиме, у него оставалось свободное время для духовной жизни.

Тем не менее, окончив школу в 1978 году, он решил поступать в Куйбышевский институт связи. Но не смог сдать экзамены. Год он работал в леспромхозе, а потом решил пойти в Башкирский пединститут – стать учителем. Что он и сделал, успешно сдав экзамены. Итак, с сентября 1979 года до апреля 1983 года Александр Банников был студентом географического факультета, после чего его отчислили с четвертого курса. Причиной стал конфликт с одним из комсомольских активистов – Саша вступился за честь девушки. Комсомольский активист призвал на помощь официальные органы, и Банников был отчислен, по официальной версии – за пропуск занятий и появление в нетрезвом виде.

Кстати, такая же история произошла в свое время в Москве, в Литературном институте, с поэтом Рами Гариповым. Но поскольку это был творческий вуз, его оставили, не стали выгонять. Но нервы потрепали изрядно – я читал в Литинституте личное дело Рами Гарипова, наседали на него серьезно.

Не то, разумеется, было в Уфе – здесь практически любой конфликт с системой оборачивается против человека. И это была первая развилка, которую Александр Банников не прошел. За четыре года в институте он мог понять, насколько мало ценится жизнь человека, как легко обрывается ниточка не судьбы, но жизни, как легко завязать узелок на память. И поскольку в будущем он не вышел победителем ни из одного конфликта, есть смысл поговорить об этом подробнее.

Жизнь полна конфликтов, это банальность, часто мы их провоцируем, сами того не желая или не ведая последствий. Но жизнь человека есть манифестация мыслей, идей, желаний, возможностей и так далее. Человек являет себя миру, а как же иначе? Иначе только неизвестность.

Ну так на чьей стороне мяч? Кто виноват, говоря иначе, – Банников или тот комсомольский работник, который, стремясь победить своего соперника, уничтожить его, призвал на помощь старших товарищей? Выступать арбитром в таком споре легко: поэт прав, его соперник – негодяй и неправ.

Собственно, этим и славился Советский Союз, – то было время негодяев, которые ходили по главной улице с оркестром, этакий рукотворный ад, который притворялся раем. В этом театре лицемерия быть поэтом означало ходить по краю.

Но – если быть честным – надо признать и одну не вполне, может быть, очевидную вещь. Александр Банников вырос в семье, которая была влиятельна в его родном поселке. И потому все детские его конфликты разрешались более-менее успешно, в том числе и потому, что никто не хотел доводить их до крайности. И Банников, на мой взгляд, привык к этому, как привыкают к обыденности. Вот почему он не мог привыкнуть к мысли, что он может проиграть или проиграл. И когда началась эта полоса, в нем сказалась его, видимо, врожденная тяга к трагедийности.

Но здесь есть еще одна сторона медали, если это медаль. Признавая правила игры, начиная лицемерить, человек постепенно заигрывался и терял человеческое достоинство. О таких говорили – он делает карьеру или что-то еще, неважно. Он уже исключался из какого-то круга общения, он выпадал из человеческого, душевного общения и становился неким объектом с определенными свойствами. Ну, скажем, если нажать на рукомойник, из него потечет вода.

И Банников, понимая все это, выбрал свой путь посреди царства неправды. Он стоял на своем до конца. Есть фраза в его афганских воспоминаниях: «…я понимал, что если меня сломают, то это будет уже конец»… Да, будучи исключенным из института, он был призван в армию. А будучи призван – попал в Афганистан.

Разумеется, наилучшим для него выходом из ситуации было – не попасть в армию. Но, я так понимаю, и у него, и у окружающих даже мысли такой не было. Тем более что на селе кто не служил в армии – тот не мужик. Так что некоторым образом Банников был обречен.

Есть его воспоминания, они изданы благодаря усилиям его вдовы Лили при помощи администрации Караидельского района. В них нет ничего красивого, а только трагедия войны. Война прекрасна для пустых людей, для которых кровопускание, желательно из безопасного далека, есть моменты настоящей жизни. Пушкин, который писал: «Есть наслаждение в бою», не говорил того же о войне в целом. Впрочем, трагедия есть у каждого, откуда же знать, что грызет человека по ночам.

Война для Банникова была затяжным конфликтом, в котором с ним, с его личностью не считались вообще, а от него требовалось только подчиняться и делать свое дело несмотря ни на что. Разумеется, он в этом конфликте проиграл. Служил он в ремонтной роте танкового полка, когда их вывели в Союз, он заболел желтухой (гепатитом). По выздоровлении, насколько можно выздороветь от желтухи, он вернулся в Башкирию, окончил свой институт, получил диплом. Жил он теперь в районном центре Караидель и работал в районной же газете.

Здесь нужно сказать о его литературной судьбе. Началась она исключительно удачно – его заметил прекрасный поэт Иосиф Гальперин. Банников сразу же стал в центре нашего поколения поэтов, которое собралось в литературном объединении при газете «Ленинец». Руководил им Рамиль Гарафович Хакимов. Гальперин там пользовался не меньшим уважением и авторитетом. И положение Банникова было заслуженно, это было так правильно, что ни у кого и мысли не было возразить, к тому же он сам к этому вовсе и не стремился.

Поскольку Банников пришел из Афганистана, его, как воина-интернационалиста, стал поддерживать – вот ирония судьбы – комсомол. Его послали на фестиваль молодежи в Северную Корею, опубликовали в Москве, командировали на фестиваль поэтов в Свердловск, куда он не доехал, и т. д. Другой сделал бы на этом карьеру, но не Саша. У него начались конфликты с главным редактором районной газеты, и тот его выжил из редакции. Саша писал в письмах, что главред ему завидует, но обратиться за помощью в тот же обком комсомола Банников, конечно же, не мог. Легко догадаться, что главному редактору сложно было работать с таким талантливым человеком, который выкладывался на все сто, который поднимал непростые темы, был профессионалом в своем деле до мозга костей.

Итог был обычным – Саша вместе с семьей переехал в свой родной поселок Магинск. Там он стал работать учителем в школе. Легко догадаться, что и этот этап в его жизни окончился крахом, – он ушел из школы. Год он был безработным, а потом скончался.

В последнем своем письме он писал мне: «Придумал для себя формулу, которая, как мне кажется, многое объясняет: “Жизнь оказалась совсем не такой, какой я себе ее представлял”. А выйти из рамок своих собственных представлений, оказывается, сложнее, чем из тюрьмы».

Быть может, у читателя сложилось мнение, что поэт был человеком угрюмым, конфликтным, мрачным. Вовсе нет – я не видел еще, чтобы кто-то настолько подходил под описание здорового человека. Высокий, стройный, улыбчивый, счастливый, «свой в доску» – вот каким был Александр Банников. Никто о нем, даже самые отъявленные негодяи, не мог сказать ничего плохого. Ему было достаточно прийти, чтобы все у него получилось.

Проблема была в том, что мир в целом, вообще говоря, безжалостен к поэтам. Безжалостно было время, безжалостны были и люди. И ожидать чего-то другого глупо и безнадежно.

Размышляя о жизни, приходишь к мысли, что каждый человек решает свои проблемы каким-то одним, присущим ему способом. Юрист все свои проблемы решает юридическими путями, железнодорожник – железнодорожными, актер – актерскими, ученый – научными. А поэт – поэт может решить свои проблемы только литературными способами.

Еще один из уроков, конечно же, таков – поэты не могут быть одни. Они должны встречаться, дружить, ссориться, мириться, но вообще быть рядом – жить в одном городе, ходить на вечера, участвовать в работе литературных объединений. Уезжая из места скопления поэтов, можно так же легко уйти из литературы вообще.

И еще: многие люди, у которых в жизни было все замечательно, у которых все было или даже еще есть хорошо, уже давным-давно никому не интересны, о них никто не помнит и не знает. Банников интересен и сегодня. Он жив, как бы это ни звучало.

Банников – замечательный, великолепный, могучий поэт. Он полон какой-то мрачной, таинственной силы, которой его стихи налиты до краев. Он – редкое свойство – мыслит в своих стихах, прямо на глазах создавая картину мира, выворачивая его наизнанку и сворачивая обратно. Так библейский Бог, должно быть, осматривал сотворенный мир, до механизма разбирая и собирая его вновь. Банников страшно интересен своей поэзией, и я думаю, что время для нее еще придет. Вот только бы отдышаться стране, стать умнее, почувствовать необходимость выбраться из тупика, выжить. Я в это верю.

К списку номеров журнала «БЕЛЬСКИЕ ПРОСТОРЫ» | К содержанию номера