АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Сипер

Стихотворения



НОВОГОДНЕЕ

Сижу на улице в тоске
На гладко струганной доске,
И то, что ноги на песке,
Ничуть не греет.
Здесь галилейская зима
Пустила струи на дома,
И снега белого нема,
Одни евреи.
Невероятный Новый год –
То дождь, то солнце. И народ,
Прикрывшись зонтиками, прет,
Как летом в Тынде.
На переломе двух годов
Я свой стакан поднять готов,
При сём воскликнув: «Мазаль тов!»
На нашем хинди.
Опять ругается жена,
Что толку нету ни хрена
От мужа – стихоплетуна
И лоботряса,
Прости меня, мой ЗАГСа дар –
Я свой бушующий пожар
Вином залью, и выйдет в пар
Желаний масса.
Зима в природе, осень лет,
Весна в душе и всем привет,
Я со вселенной тет-а-тет
Веду беседу.
А коли тяжек этот крест,
И тянет к перемене мест,
То я, причмокнувши протез,
Пойду к соседу.
Мы будем долго говорить,
Теряя пьяных мыслей нить,
Но все отнять и поделить
Не дай нам, Боже!
Потом чего-нибудь споем,
Опять за Новый год нальем,
Нам хорошо за бутылём
В масонской ложе…
Светлеет неба ерунда,
Январь идет. Ты, брат, куда?
И я, с ногами не в ладах,
Пойду к кровати.
Окончен праздник. Я устал.
А жизнь, как джинсы-самопал,
Трещит по швам, везде завал…
Надолго ль хватит?


*  *  *

Этот взор прожигает насквозь, хоть и мягок, и нежен,
Вот ремарка: «Ночь за полночь. В комнате – те же».
Тишина без ответа. И варево ночи густое,
Мы едины, как могут вообще быть едиными двое.
За такие глаза рушат в пыль и семью, и карьеру,
И считается время не почасово, а – поколенно.
Бьют удары в висках, неритмичны, пугающи, звонки.
Все не резко вокруг этих глаз, словно брак фотопленки,
Их прозрачность затянет, закружит мальстрёмовым бредом...
Погрузился. Не выплыл. Погиб. Но и счастье изведал.

FIN DE TEMPORADA


Где ты, город, где страна, где держава?
Пустота, что не заполнишь собою...
Горы пыли, удушающе ржавой,
Круг палящий над моей головою.
Все распалось, хлеб ушел на мякину,
Невозможно залечить твои раны.
Твой народ тебя навеки покинул –
Кто в могилы, кто в заморские страны.
Оплела твои сады куманика,
Провалились, разрыхлевши, стропила.
Даже птичьего не вылетит крика,
Все истлело, зацвело и прогнило.
Серый лес пришел на площадь собраний,
Бурый мох покрыл ступени и стены.
Не осталось ни забот, ни желаний,
Ни болезней, ни любви, ни измены.
Туча быстрая, как черная лошадь,
Все затянет, зашумит ветра песня.
Здесь была когда-то Красная площадь,
Там была когда-то Красная Пресня...

REQUIEM

На огромнейшей свалке поверхность рыхла и горбата,
По железу под вечер стекает предсмертный извилистый пот,
И ложится туман воплощеньем густым аромата
Запыленных годов, недопитых чаёв и истоптанных бот.

Vita brevis est, кто ж сомневался, конечно же, brevis.
Только грянул хорал, а уже ноты кончились, зал опустел.
Можно вжаться друг в друга, от стужи немыслимой греясь,
Поражая весь мир бутербродом живым неистраченных тел.

Упирается линия жизни в запястье, что явная лажа,
Чем струльдбругом на свалке смердеть, лучше вспышка – и свет.
Остаются от нас угольки, что прекрасно, но мелкая сажа
Все же чаще являет наследие тех неприкаянных лет.

Спинка стула, обрывок конверта, часы без стекла и браслета,
Полусмытое фото, на нем – никого, даже нет пустоты.
Где-то осень, весна и зима, где-то лето и где-то
На краю этой свалки совсем растерявшийся ты.

В ОТСУТСТВИИ ПАРУСА

Опускается на улицы Тагила тишина,
Это та же тишина, что ночью правит в Тель-Авиве.
Это утренний прилив, что нынче замер на отливе,
Это птица, что парит, не обнаружив, где весна.
Холм далекий, ветер пыльный, размагниченный компас,
След на небе от звезды, сгоревшей, в общем, понапрасну…
Сверху смотрит мироздание в лицо мне безучастно,
Округляя, как монету, бестолковый лунный глаз.
Что мне лодка, что мне парус? Двадцать первый век рожден
В жутких схватках, что сгубили в тяжких родах век двадцатый.
Хоть порою не по силам, но, прошу, не прячь лица ты,
Посмотри на синий шарик, что Вселенной охлажден.
Пряный запах, тихий шорох, нудный скрип земной оси,
Море времени убито наповал без приговора!
Пусть натянет юный Эрос лук до полного упора,
Не попасть ему в меня, хоть сколько в небе ни виси.
О, мой друг, я рад тому, что ты со мною не приехал,
Значит, можно ждать порою незатейливых вестей.
Где-то ангелы поют: «Когда б мы жили без затей…»
А в ответ им ничего, лишь только эхо, эхо, эхо…

*  *  *
Михаилу Генделеву

Умрешь ли от любви беспечного народа,
А может, оттого, что не свершился вдох –
Ты все равно шагнешь в объятья небосвода,
И камни на плите сойдутся в слово «Бог».

Гримасу схоронив за маскою картонной,
Оглянешься вокруг и скажешь: «Я ушел»,
Ловя, как редкий дар судьбы ошеломленной,
Последний кислород остатком альвеол.

Секунды поспешат на смерть неутомимо,
Уйдут в небытие растерянные дни.
Взгляни на Вавилон со стен Иерусалима,
Теперь ты можешь все. Прошу тебя, взгляни.

*  *  *
                                                  Ю. Кукину


У меня совсем непросто дела –
Видно, осень за собой повела,
И навязчиво стрекочет сверчок:
«Что же ты себя проспал, дурачок?»
Одиночество – болезнь головы,
Сам с собой перехожу я «на Вы».
Временами я по небу плыву,
Заменяя белизной синеву.
Омовение озябшей души –
Ты об этом никому не пиши.
Никому не интересен карниз,
От которого есть путь только вниз.
Мне с недавнего, такая беда,
Стали нудны и скучны города,
Даже улицы, где счастлив бывал,
Даже те квартиры, где ночевал.
Хоть порою, как последний балбес,
Ля бемоль меняю на соль диез,
Но из всех музык я славлю одну –
Заливающую мир тишину.
Шум толпы и говор праздных людей –
Это словно забиванье гвоздей.
Я своих сомнений путь золотой
Вместо точки завершу запятой.

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера