АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Астраханцев

Не такая, как все

Она была самой стройной и красивой на курсе: ей говорили это в глаза сокурсники и за-видовали девчонки в группе; за ней постоянно увязывались проводить после занятий са-мые активные ухажеры курса, угощали мороженым и шоколадками, дарили авторучки и записные книжки; самые денежные водили ее в кафе, а самые разговорчивые заявляли ей о своей любви. А один насмешник прозвал ее принцессой Пирлипат, и кличку подхвати-ли. Она охотно принимала эти знаки внимания как должное, но большего: поцелуев, по-ползновений запустить руку куда не надо, предложений «красиво провести время», - не позволяла, в душе слегка презирая их всех как «ничто» и «пустой шлак», потому что они, пусть даже некоторые из них и с денежными возможностями - всего лишь студенты, а ждать, когда кто-то из них станет достойным ее внимания - долго и потому бесполезно. Да и едва ли когда-нибудь они станут достойными: учится здесь отнюдь не элита, и вряд ли из них получится что-то путнее. Сама-то она - другое дело: у нее - внешние данные, и ко-гда она получит диплом, то инженером, как они, ни одного дня работать не станет - пой-дет дипломированным секретарем директора в престижную фирму, только затем, чтобы стать женой если не самого директора, так хотя бы какого-нибудь солидного фирмача - на меньшее не согласна ни при каких обстоятельствах, это она знает точно и потому бережет себя для будущего мужа. Ухажеры-сокурсники тоже это знают и потому махнули на нее рукой как на безнадежную. А ей плевать.
А сегодня - совсем смехатура: приклеился салага-второкурсник, вообще муха не нашего огорода, смазливый и самонадеянный: столкнулся с ней в раздевалке - поди, на-рочно подкараулил? - толкнул ее, вроде бы невзначай, и сюсюкнул сладенько:
- Эскюз ми плиз, красивая!
Она, не глядя, бросила в ответ: «Гоу ту хэл!» - и пошла себе на выход. А тот решил, видно, что она уже у него в кармане – успел догнать на улице и, возбужденно припрыги-вая возле нее, зачирикал воробышком. О чем? - да о том, конечно, какой он молодец: дав-но приметил ее, и вот он - рядом с ней! И она его не прогоняла: привычно уже, чтобы кто-то рядом чирикал.
Стоял сентябрьский день, рыжий от листопада, по-летнему еще теплый, с улыбчи-вым солнцем; однако улыбка у солнца была кисловатой, напоминая, что скоро эта лафа кончится и осень начнется всерьез.
Ее эта солнечная улыбка не обманывала - она прекрасно помнила, что холода - на носу и к ним надо готовиться: одеваться и обуваться про запас... По крайней мере, ее мыс-ли сейчас занимали осенние сапоги, которые надо как-то изловчиться купить - а на какие шиши? На стипендию, что ли, которая лежит в сумке, только что полученная?.. Опять, видно, предстоит  идти с отцом на рынок за самой раздешевой китайской дешевкой; отец примется при этом еще и унизительно торговаться за каждый рубль...
А спутник ее тем временем, когда поравнялись с кафешкой, в которой вечно толк-лись студенты, уже этак по-хозяйски взял ее под руку и, отвлекая от невеселых мыслей, царственным жестом позвал в кафе:
- Зайдем, посидим?
«Ишь, разгулялся! - усмехнулась она про себя. - Тоже, поди, со стипендией в кар-мане?..» - ох уж эти ей студенческие загулы с соком и кофе, от которых после шестичасо-вых бдений только сильней жрать охота... Впрочем, что с него возьмешь?.. Но и помуры-жить самонадеянного воробышка - большой соблазн.
- А давай-ка сначала во-он туда заглянем? - скромно предложила она, давая понять, что кафе от них не уйдет, показав при этом на фирменный обувной магазинчик, который располагался в следующем доме. Этот проклятый магазинчик вечно стоял у нее на пути к трамваю, на котором она ездила домой, и она вечно не в состоянии была преодолеть со-блазна зайти туда и хотя бы поглазеть на приличную обувь, а иногда даже нагло взять с полки, натянуть на ноги что-нибудь сногсшибательное и крутануться перед зеркалом... Смазливый юный парнишка, продавец женского отдела, уже знал ее, дружески кивал ей и улыбался, и позволял напяливать на себя туфли и сапоги, прекрасно зная, что та лишь по-красуется и ничего не купит.
Попутчик ее слегка скривился, но покорно за ней пошел.
В отделе женской обуви на полке для обуви ее размера она чуть ли не с порога уви-дела те самые сапоги, о каких мечтала, какие только ей снились - узкие, высокие, с тон-чайшими, под золото, солнечно сияющими металлическими каблуками, с золочеными же пряжками, с цепочками, охватывающими голенища, и сразу их узнала: они! Сердце ее дрогнуло в смятении; она, ничего уже не видя вокруг, прямиком прошла к ним, решитель-но взяла их, тут же, стоя, не садясь на скамеечку, нетерпеливо скинула свои растоптанные ненавистные туфли с толстыми каблуками, влезла в сапоги, вжикнула молниями, распря-милась, покачивающейся упругой походкой прошла несколько шагов к зеркалу, не отры-вая от себя алчного взгляда, затем повернулась на сто восемьдесят, вернулась обратно и, даже не повернув к попутчику головы, продолжая смотреть на себя в зеркало, спросила небрежно:
- Ну, и как?
Тот, чуя подвох и смущенно улыбаясь, только и смог, что выдохнуть с восхищени-ем:
- Отпа-ад!
Сапоги стоили больше четырех стипендий.
- Подари? - бросила она ему насмешливо. Этим трюком она изводила самых назой-ливых: напялить на себя в магазине самую дорогую вещь, предложить ухажеру подарить ее ей и смотреть при этом, как у того растет в глазах отчаяние, лицо напрягается в поисках достойного ответа, и - как тот поскорее ищет повода от нее отделаться... Этот ничем не отличился от прочих: такое же отчаяние в глазах. А лукавый парнишка-продавец, поняв ситуацию - будто плеснул бензинчику:
- Последние - быстро партию разобрали!
Она не очень-то ему поверила: все они так говорят, - и все же, снимая сапоги с чув-ством безнадежной потери приросшей к сердцу вещи и уже с презрением глянув на по-путчика, робко взмолилась перед продавцом, просительно глядя ему в глаза:
- Можно, полежат до утра? Я их обязательно возьму!
- Для вас - конечно! - растянул рот в улыбке паренек. - Но - только до утра! - он глянул на часы - шел четвертый час пополудни - затем вынес из-за полок белую длинную коробку, бережно сложил в нее сапоги, черкнул что-то на ней карандашом и унес.
Ей почему-то верилось, что чудо свершится: завтра утром эти сапоги будут у нее! - хотя понятия не имела: как, каким образом?
Она еще раз улыбнулась продавцу и пошла прочь из магазина с таким независимым видом, будто ей уже неинтересно: тащится сзади попутчик - или уже слинял?.. На улице он догнал ее, невнятно бормоча:
- Ты извини, я совсем забыл: мне надо было на консультацию остаться! Правда-правда, я не вру!
- Вали, консультируйся, - бросила она ему не глядя - ей было совершенно неинте-ресно, куда он сейчас побежит: обратно ли в институт - или совсем в другую сторону?
                                            
***
Сойдя на трамвайной остановке в своем районе, она направилась наискосок через небольшую пешеходную площадь с сухим, вечно неработающим фонтаном посреди этой площади, куда прохожие бросали мусор: пустые бутылки, пакеты, обертки от мороженого, огрызки яблок.
Место злачное – вечно здесь толпится народ: по обеим сторонам площади тянутся пивнушки, закусочные, киоски с мелким товаром, в том числе и с музыкальными кассета-ми - оттуда постоянно доносится рев разухабистой музыки. Здесь же продается с лотков мороженое, пирожки, детские сладости; когда-то, когда ей было десять, двенадцать, пят-надцать, она сама любила толочься здесь, в этой толпе, встречаться с подружками и паца-нами, грызть мороженое, покупать кассеты и глазеть на портреты поп-идолов в стеклян-ных витринах музыкальных киосков; тогда ее тянуло сюда, как магнитом - здесь было весело, и столько всего интересного! А теперь здесь толчется новое поколение юнцов, и, проходя мимо, она, вспоминая ту себя, в то же время с презрением смотрела на новых юн-цов, на жалкую простоту и убогость их удовольствий.
Когда она пересекала площадь, ее обычно замечали, кричали вслед что-нибудь озорное, лестное или обидное, а ей - до лампочки: привыкла, - только выше поднимала голову и четче - как на параде - перебирала ногами, нарочито отделяя себя от крикунов.
Всю дальнюю сторону площади занимал универмаг с рядом распахнутых стеклян-ных дверей; чтобы войти туда, надо подняться на три ступеньки. А чтобы срезать путь домой, ей приходилось подниматься на эти ступеньки и заворачивать за угол универмага. Каждый день, туда и обратно. Впрочем, что ей эти ступеньки? - она взлетала на них еди-ным махом.
Рядом с крайней стеклянной дверью - там, где она проходила - сидел обычно кале-ка, серо-грязный, заросший волосьём горький пьюха с шапкой на грязном асфальте. Сидел каждый день, зимой и летом. Если только не валялся где-нибудь тут же, пьяный. Время от времени они сменялись. Она привыкла к ним с детства - еще когда ходила здесь за руку с мамой; мама давала ей копеечку, и она со смешанным чувством страха и трепета, жалости и сострадания подходила, не дыша, к калеке, бросала копеечку в шапку и стремглав убега-ла обратно, к маме. Страх вызывал жуткий вид калеки; но трепетала она еще и перед тай-ной чужого несчастья и страдания... И, привыкнув бросать, бросает до сих пор, уже маши-нально. Нет денег - так хоть самую малую мелочь, а есть - так и крупную монету.
Однако с некоторых пор здесь стал сидеть довольно молодой инвалид, безногий, и - с багровыми культями вместо рук; правда, на одной культе торчал уродливый большой палец, но одинокость пальца лишь усиливала впечатление их уродливости.
Инвалид обращал на себя внимание чисто выбритым лицом, приветливыми глаза-ми и камуфляжной военной униформой, из-под которой виднелась на груди полосатая тельняшка; он всегда был трезв, и на асфальте перед ним лежала не грязная шапка, а чис-тая картонная коробка - видно, ему ее ежедневно давали сердобольные универмаговские продавщицы; и сам он сидел на толстой чистой картонке. Его можно было принять за ин-валида войны, но она знала уже (тут все всё про свой район знают), что он не из военных ветеранов, а рабочий со стройки: напился когда-то по глупости зимой вместе с бригадой, упал на темной улице и замерз чуть не до смерти.
Когда она проходила мимо него и бросала монетку, он приветливо и благодарно кивал ей, улыбался и - она это знала, хотя никогда не оглядывалась - восхищенно смотрел ей вслед... Сунулась на этот раз в сумку достать рублевую монету - бросать слишком мел-кую со стипендии было неловко - но рубля не оказалось; выхватила десятирублевую бу-мажку, бросила на ходу в коробку и пошла себе дальше с чувством выполненного долга, высоко держа голову. И вдруг услышала вслед:
- Спасибо! Что, стипендию получила?
От неожиданности она резко обернулась, впилась в него взглядом: знакомы, что ли? - и спросила озадаченно, с запинкой, но уверенно обратившись к нему на «ты» - слиш-ком много чести говорить ему «вы»:
- Откуда т-ты... знаешь?
- Чего ж не знать-то - ты каждый день мимо ходишь! - приветливо улыбаясь, отве-тил инвалид.
- И всех знаешь, что ли?
- Всех не всех, но - многих, - все так же приветливо откликнулся тот. - Знаю даже, как тебя зовут.
- Ну, и как? - недоверчиво спросила она.
- Людмила, Люся. Верно?
- Ну и ну! - удивилась она. - Ты что, сведения собираешь?
- Но ты ж не всегда одна ходишь - тебя парни провожают; слышал.
С ним, оказывается, было интересно, даже приятно поговорить - он ласкал ее гла-зами и обаял голосом, чистым и доброжелательным; ей захотелось потолковать с ним еще.
- А тебя как зовут? - спросила она.
- Угадай!
- Что я тебе, гадалка, что ли? - капризно нахмурилась она.
- Даю подсказку: нашими именами названа поэма у Пушкина.
- Руслан, что ли? - догадалась она.
- Он самый! - широко улыбаясь, кивнул инвалид. - Догадливая!
Она покатилась со смеху:
- Это же загадка для пятиклассника!.. «Руслан и Людмила», значит? Ну-ну!.. А при-знайся: примерял меня к себе?
- М-может, и было, - улыбаясь и глядя в глаза, ответил тот.
Ей уже нравилась эта игра в признания - хотелось поболтать еще; она стояла прямо перед ним в своей мини-юбке, широко расставив загорелые ноги на высоких толстых каб-луках, а он сидел перед нею так, что его взгляд упирался прямо в ее пах; чтобы посмот-реть ей в лицо, ему приходилось задирать голову и пробегать при этом глазами вдоль всей ее фигуры, и он, кажется, проделывал это не без удовольствия.
- И что ты еще про меня знаешь? - спросила она, небрежно закидывая свою тяже-лую сумку на длинном ремне за спину.
- Н-ну... ты не такая, как все. Особенная.
- Чем же это особенная? - продолжала она его донимать.
- Красивая. Гордая. Себе на уме. Хватит?
- А - добрая?
Тот смущенно улыбнулся и - отрицательно покачал головой.
- Почему? - удивилась она. - Я же тебе всегда кидаю!..
В этот момент проходившая мимо женщина, пожилая, кургузая, с тяжелой хозяйст-венной сумкой в руке, остановившись рядом, вынула откуда-то из глубокого внутреннего кармана пятидесятирублевую бумажку и - нет, не бросила, а, наклонившись, бережно по-ложила в картонную коробку, неспешно распрямилась и, неприязненно при этом глянув на Люсю, пошла себе дальше. Люся удивленно обернулась ей вслед: обычная-преобычная тетка - не отличишь от тысяч других... И с еще большим удивлением смотрела, как Руслан подхватил эту пятидесятирублевку, а заодно и Люсину десятку, проворно, словно фокус-ник, сложил их в своих культях и, помогая себе единственным пальцем, затолкал в на-грудный карман, оставив в коробке лишь мелочь.
- Пацаны крадут, - сказал он ей, оправдываясь.
- И часто тебе такие кидают? - еще не отойдя от удивления, спросила она.
- Нечасто - но бывает, - ответил он.
- И сколько же это у тебя за день капает?
- Военная тайна, - подмигнул он ей.
- А куда ты их деваешь? - не унималась она. - Пьешь, поди?
- Нет, - покачал он головой. - Я вообще не пью - зарок дал.
- Жене отдаешь?
- Шутишь? Кому я, такой, нужен? - усмехнулся он. - Матери помогаю, вот куда, - он помолчал и добавил доверительно: - Хочу еще в Москву поехать, операцию сделать, - он поднял перед ней багровую культю, бывшую когда-то ладонью, и черкнул по ней не-сколько раз одиноким черным пальцем другой. - Фаланги разрезать на обеих, вот так - чтобы вместо пальцев были. Работать пойду - надоело мозоль на заднице протирать!..
Людмилу нервно передернуло от вида этой страшной культи прямо перед ее глаза-ми, и - оттого еще, что она представила себе, как ее примутся кромсать... Но увиденная полусотня по-прежнему не давала ей покоя; некстати вспомнились сапоги с золочеными сияющими каблуками, которые она держала в руках и мерила всего полчаса назад...
- Слушай, Руслан!.. А ты бы мог мне денег занять? Срочно надо, - вдруг пришло ей в голову; она спросила просто так, из любопытства: сколько же у него может быть - гово-рят, они помногу собирают?
Тот серьезно, вприщур посмотрел на нее и спросил:
- Сколько надо?
- Тыщу, - наугад брякнула она.
- Столько нет, - покачал он головой. – С триста будет. Возьмешь?
- Давай! - нетерпеливо сказала она: в голове ее мгновенно созрело: добрать - легче: выклянчить у родителей, а не дадут - стрельнуть у Светки...
Руслан вытащил из-под себя полиэтиленовый пакет с яркой картинкой, грузно звя-кающий монетами, выковырял из нагрудного кармана черным пальцем и бросил туда еще несколько купюр, и подал пакет Люсе:
- Держи! Посчитай сама; тут даже больше, чем триста.
Первое, что она почувствовала, когда он протянул его - от пакета неприятно пахну-ло на нее несвежими мужскими брюками, мочой, даже дерьмом, - ведь он сидел на нем целый день!..
- Прости, я пошутила. Не надо! - сказала она, брезгливо вздрогнув и не притрагива-ясь к пакету.
- Да как не надо-то? Бери, раз дают! - проворчал Руслан, протянул свободную руку, ухватился за сумку, притянул к себе Людмилу и насильно впихнул пакет ей в руки. - Когда будут - отдашь; мне пока - не к спеху.
Ей вдруг стало стыдно. Превозмогая брезгливость, она взяла пакет. Он был на удивление увесистым; она не преминула тотчас распахнуть его и заглянуть туда с любо-пытством; там лежали разрозненные купюры общей суммой, по ее мгновенной прикидке, рублей на двести, а остальное - большая груда монет. Это что же: сто рублей мелочи? - пришла она в ужас. Что она будет с ней делать?
- Не надо, я пошутила! - попробовала она вернуть пакет.
- Чего тогда голову морочишь? - грубо одернул ее Руслан и тут же смягчился: - Да нет, я же вижу, нужны тебе деньги. Мелочи, что ли, испугалась? Поди да поменяй в кассе! - кивнул он на двери универмага. - Мне все равно вечером менять.
- Спасибо, - пробормотала она и вдруг лукаво-испытующе глянула ему в глаза. - А если возьму и не отдам?
Встречный взгляд его дрогнул на мгновение.
- Смотри - найду! - строго погрозил он ей пальцем. - Да не верю я: ты такая краси-вая, что... Не верю! - и снова его глаза стали приветливыми.
- Спасибо, - еще раз пробормотала она, повернулась и пошла себе, брезгливо держа пакет чуть на отлете.
Завернув за угол и пройдя метров двести, в сквере позади универмага она выбрала пустую скамейку и села на нее - подумать: что делать дальше? Во-первых, немедленно пересыпать деньги...
В сумке ее лежал пустой пакет из-под завтрака: у нее не было возможности выбра-сывать их и без конца покупать новые; она их берегла. Достала его, осторожно пересыпа-ла в него деньги, а освободившийся Русланов пакет, брезгливо держа двумя пальцами, выбросила в урну возле скамейки. Затем, тоже с брезгливостью, выловила из пакета бу-мажные деньги; их и в самом деле оказалось около двухсот рублей. Она переложила их в свой роскошный портмоне, подаренный поклонником (уж и забыла, которым): две пяти-десятирублевые бумажки - отдельно, десятки, тонкой стопочкой - отдельно. Дотрагивать-ся до монет ей пока не хотелось.
Во-вторых: куда теперь с этой грудой мелочи, чтоб хотя бы, для начала, пересчи-тать и разложить по достоинству монет? Не здесь же, на скамейке! Мимо без конца ходят - не хватало еще, чтобы нарисовался кто-то из знакомых... Возвратиться и обменять на купюры в универмаге, с ее-то статью? Стыдно, мочи нет! Домой? Там сестра Ирка: конеч-но, уже пришла из школы, и отделаться от нее в двух комнатах невозможно - обязательно пронюхает про мелочь; не хватало еще, чтоб дошло до родителей: они же истерзают ее, пока не выпытают: где взяла? И ведь не поверят, что у калеки выманила - а поверят, так отберут и понесут обратно, да с извинениями, и еще приплатят при этом! Ох уж эта щепе-тильность, которой нет ничего смешнее - при их-то нищете!.. Позору потом не оберешься; стыдно будет мимо Руслана пройти...
Выход один - к Светке: во-первых, она веселая и беспечная, сама - склонная к при-ключениям и авантюрам, и - без дурацких комплексов; а, во-вторых, у нее своя комната, предмет Люсиной зависти: по крайней мере, можно хоть запереться и иметь полное право на собственную жизнь и на тайны от родителей; и они не «достают» ее с ее тайнами и соб-ственной жизнью. Только бы дома оказалась!..

***
Светлана - ее подруга поневоле: единственная из их группы, кто живет совсем ря-дом, в соседнем квартале. Когда познакомились на первом курсе - подружились с разбегу, не разлей-вода, а потом тихонько разошлись - Люсю стала мучить тайная зависть к ней: Света, пышная смешливая блондинка, оказалась и развитее ее, и одета всегда лучше; от этого мучительного неравенства, от постоянного проигрыша рядом с ней, от вечного ощущения бедности появилась проклятая скованность, и, чтобы избавиться от нее и от зависти, она отказалась от дружбы, и Светлана, кажется, ее поняла и отступила без обиды. Нет, они не ссорились - иногда вместе возвращались домой, иногда бывали друг у дружки. Но все это случалось редко и спонтанно.
Еще один предмет зависти к Светлане был у нее: ее забойные предки, веселые и доброжелательные. Правда, тут было одно «но» - Светланин папа подлюбливал Люсю: ужасно радовался ее приходу, суетливо помогал снять куртку, тонко любезничал и сыпал комплиментами. Светина мама нисколько не сердилась на него и на Люсю (а, может, и сердилась, только не выдавала себя), и они, мама со Светкой, при этом потешались над отцом...
Светлана, к счастью, оказалась дома, и кроме нее - никого: любезность Светиного отца и приколы матери на его счет увели бы Люсю далеко от цели ее визита… Светлана как раз обедала и позвала обедать Люсю, весьма кстати, потому что Люся вспомнила вдруг, что жутко проголодалась. И, пока обедали, со смехом рассказала Светлане про только что случившееся с нею маленькое приключение: совершенно случайно, проходя мимо универмага, она заняла у инвалида, просящего милостыню на крыльце, мешок мело-чи (про бумажные купюры она умолчала) - потому что ей позарез нужны деньги - и теперь не знает, что с мелочью делать.
Светлана усомнилась, было, в происшедшем, но Люся предъявила ей тяжелый па-кет; Светлана стала хохотать до колик над Люсиной проделкой - про такие приколы слы-шать ей еще не доводилось - а, нахохотавшись, с энтузиазмом взялась Люсе помочь. Они тотчас же отправились в Светину комнату и там, вывалив мелочь на стол и продолжая хихикать над забавностью происходящего, пересчитали и разложили по достоинству мо-нет всю мелочь, заворачивая ее в отдельные бумажки. Причем мелочи тоже оказалось около двухсот рублей!
Затем Люся упросила ее пойти вместе с ней - обменять где-нибудь мелочь на купю-ры; Светлана согласилась - ей и это было за приключение. Пошли в ближайший продук-товый магазинчик. Но там менять отказались: своей полно. Они вышли на улицу: что де-лать, куда дальше?
- Слушай! - пришла Светлане мысль: - У меня есть знакомый, Вован: когда-то си-дели за одной партой, - он сейчас официантом в кафе-мороженом. Пойдем, сходим - мо-жет, ему надо? Если только он на работе.
                                              
***
Тащиться пришлось в соседний микрорайон.
Небольшое кафе в полуподвальном помещении, оформленное под ледяной грот: темновато, все кругом затянуто полупрозрачной тканью с подсветкой, мигают разноцвет-ные лампочки - но уютно, тепло; заняты только два сдвинутых вместе столика: за ними сидит шумная компания девчонок-подростков; остальные столики пустуют.
Вован оказался на месте; Светлана нашла его, пошепталась с ним в проходе на кух-ню, подвела познакомить с Люсей... Длинный, заметно суетливый, с уже заученной нагло-ватой улыбочкой на лице, Вован разборчивой Люсе не понравился,  и при знакомстве с ним ей пришлось вымучивать встречную улыбку.
- Давайте сюда, - сразу по-деловому протянул он руку за пакетом. - Мелочь нам нужна. Вон наша клиентура сидит, - незаметно кивнул он с легким презрением в сторону шумливых девчонок-подростков. - Нищета - а в кафе идти надо, и все им до копейки сдай.
Люся вынула и отдала ему пакет; он безо всяких эмоций взял его, встряхнул, про-буя на вес, удовлетворенно кивнул и спросил:
- Ну что, принести по мороженому, пока пересчитаю?
Светлана вопросительно взглянула на Люсю, не нашла в ее взгляде явного протеста и кивнула Вовану. Он ушел, а они сели за столик в противоположной от компании подро-стков стороне.
Вскоре Вован принес им по порции. То было крем-мороженое теплого сливочного цвета, украшенное поверху пурпурными ягодами свежайшей клубники, лежащее аппетит-ными холмиками в красивых креманках из дымчато-фиолетового стекла с золотыми звез-дочками.
- Может, шампанского принести? - галантно осведомился Вован, угодливо загля-дывая в глаза Люсе. - У нас маленькие такие бутылочки есть, как раз вам по бокалу.
- Возьмем? - спросила Света, тоже заглядывая ей в глаза.
У Люси испуганно вздрогнуло сердце: поначалу она восприняла предложение Во-вана принести мороженое как рыцарский жест или, может, как подарок за принесенную мелочь, и только теперь до нее дошло, что за все надо расплачиваться, и расплачиваться - ей; во сколько же это станет? Она ужаснулась - еще никогда в жизни она не расплачива-лась сама: в детстве ее водил в кафе отец, потом - мальчишки, потом - молодые люди, и никогда она в кафе не вникала в цены...
- Я тебе потом отдам свою долю, - подсказала ей Светлана, видя Люсино замеша-тельство.
- Д-да... Принесите! - сдавленно ответила, наконец, Люся.
Тот кинулся чуть не бегом и действительно принес маленькую бутылочку шампан-ского и два высоких бокала, сам ловко, с тихим хлопком откупорил бутылку и аккуратно разлил шампанское по бокалам.
С шампанским мороженое, действительно, было необыкновенно вкусным. И как раз, когда они покончили с ним, вновь подошел Вован.
- Может, еще по кофе-гляссе? - осведомился он.
- Да, конечно! - охотно согласилась Светлана, совсем размякнув от шампанского, но, спохватившись, спросила у Люси: - Как ты?
- Нет, спасибо! – грубо одернула ее Люся, холодно глянув на Вована.
- Пожалуйста! – пожав плечами, с противной улыбочкой ответил ей тот. - Тогда с вас сто тридцать пять рублей. Вот сдача, - он положил на столик шесть засаленных деся-тирублевых бумажек и принялся рыться в кармане, звякая мелочью.
- Мелочь оставь себе! - зло бросила ему Люся, забрала бумажки и так резко встала, что стул отлетел в сторону. - Пошли! - рявкнула она на Светлану, доскребающую мороже-ное из креманки; кажется, та готова была вылизать ее.
- Приходите еще! – сладенько вякнул Вован, маяча перед ними своей наглой улы-бочкой, на которую Люсе уже противно было смотреть.
- Непременно! - охотно ответила Светлана, вставая. - Спасибо, Вованчик - такое вкусное мороженое у вас!..
А когда выбрались из кафе и пошли обратно, Светлана, противно размякшая от бо-кала шампанского, без конца молола языком, вспоминая школу, класс и хулиганские про-делки Вована; Люся упорно молчала, злясь и на нее, и на этого хлыща - так ловко они ее растрясли, так нагло облапошили!
Прощаясь со Светланой, Люся надеялась, что та предложит зайти к ней и вернет свою долю, но - куда там!.. Так что по дороге домой, уже одна, думала с мрачной решимо-стью: ну, уж завтра дудки - вытрясет она из нее все семьдесят, до рублика!.. Утешало только, что двести шестьдесят Руслановых рублей все же осталось; да плюс стипендия; где-то надо добывать остальные...
  
***
Дома все уже были в сборе - ужинали на кухне.
Люся, нарочито нагоняя на себя раздражение - чтобы только отвязались - ужинать отказалась. Не потому, что не хотела - есть ей хотелось всегда - а потому, что мать или Ирка обязательно унюхают запах шампанского, и разговора о вреде алкоголя хватит по-том на весь вечер, еще и на утро останется, и доказывать, что уже взрослая, что сверстни-цы пьют, как лошади - бесполезно; и бесполезно доказывать, что ей этот алкоголь - как зайцу стоп-сигнал: она всегда предпочтет ему жареный кусок мяса; разве что трудно усто-ять перед бокалом шампанского... Она прошла в комнату, переоделась в халат, затем по-шла, вымылась под душем и снова вернулась в комнату, - все быстро, порывисто; села затем в их с Иркой общее - кто быстрей захватит - кресло и взяла в руки книгу - успоко-иться и привести в порядок мысли.
Но привести их в порядок не было никакой возможности: перед глазами вместо букв шла круговерть пережитого за последние четыре часа: сияющие золочеными каблу-ками, пряжками и цепочками сапоги, багровые культи Руслана, от которых по спине - оз-ноб ужаса, этот мерзкий пакет с деньгами, которые надо как-то теперь отдавать (черт дер-нул за язык просить их!), противная, с поджатыми губками, Вованова улыбочка, болтли-вая пустышка Светка, и опять - эти сияющие, как солнца, сапоги с золочеными каблуками, пряжками и цепочками... Она знала уже: никуда ей от них не деться - будут мучить и му-чить, пока не окажутся у нее на ногах. Что-то надо делать, но - что, что?.. И в голове вдруг родился стройный план. Только бы скорей они закончили, наконец, на кухне свой беско-нечный ужин, а, главное - дождаться, когда уйдет оттуда мать, пробраться, сунуть в рот щепоть чайной заварки, разжевать как следует, чтобы отбить этот чертов запах шампан-ского, и тогда - к матушке (к отцу - бесполезно: как мама скажет, так и будет): пускай от-дают в руки ту тысячу, на которые обещали купить ей какую-нибудь дрянь на ноги - дайте самой выбрать: сколько можно ходить убогой? Да припугнуть: не отдадите - так хоть на панель!.. Это будет ее последний довод. Обрыдло!..
                                            
***
На следующее утро она опоздала на первую «ленту» - но пришла в новеньких, ще-гольских, сияющих золочеными каблуками, пряжками и цепочками сапогах. Девчонок с потока ничем таким, конечно, не проймешь, но мальчишки заметили - она ловила их вос-хищенные взгляды на ее ноги. Ей хотелось без конца ходить по коридорам, бегать по ле-стницам - было чувство перебирающей от нетерпения ногами скаковой лошади, которую долго держат на старте; а ведь еще вчера хотелось сидеть и сидеть где-нибудь в уголке или за столом - только чтобы не шлендать у всех на глазах.
После лекций ее потащило еще на факультативный семинар, на который можно было и не ходить, а потом - в библиотеку. Есть хотелось ужасно, но она старалась не ду-мать о еде, потому что решила совсем не ходить теперь в буфет - и, странное дело, это у нее получилось!
А под вечер, возвращаясь домой, нарочно проехала свою остановку и сошла на следующей; оттуда до дома было минут на пятнадцать дальше, но идти теперь мимо Рус-лана не хотелось: заметит новые щегольские сапоги и решит, чего доброго, что куплены на его деньги... Хотя его денег тут - кот наплакал. Да и жалко его: будет смотреть вслед с еще большей завистью и досадой... Отдаст она ему деньги только со следующих стипен-дий - она это решила твердо - вот тогда и пойдет с чистой совестью прежней дорогой, а пока - ничего, побегает эти лишние пятнадцать минут, не расколется!..
И она упорно, день за днем ходила домой с другой остановки. Даже если возвраща-лась вместе со Светланой, с которой, кстати, те семьдесят рублей содрала как с миленькой – только, правда, через неделю...
И через неделю же примерно стала замечать: девчонки в группе перестают с ней здороваться и разговаривать, устраивая вокруг нее заговор молчания - сначала одна, потом другая, а потом вдруг - все сразу. Она поняла, откуда дует ветер: Светка, тварь такая, не вытерпела, разболтала всем!.. Пришлось клясть себя, что не предупредила сразу, чтоб та держала язык за зубами. Хотя толку-то - кого бы другого предупреждать, только не ее... Но еще когда замолчали две или три девчонки, подошла к ней и укорила:
- Как тебе не стыдно: зачем растрезвонила? Кто тебя просил?
Светлана даже не спросила, о чем это она - сразу поняла и, нагло глядя в глаза, тут же стала отпираться:
- С чего ты взяла? Не говорила я ничего!
- А откуда узнали?
- А я почем знаю? Их спроси!.. - и, нисколько не обидевшись, продолжала демон-стративно общаться с Люсей. А уж когда замолчали все до единой - подошла и сказала:
- Извини, Люсь, но я тоже перестаю с тобой общаться: девчонки на меня давят.
- Предательница! - только и сумела, что со злостью прошипеть ей вслед Люся, а сама подумала: «Ну и черт с вами!» Зато с нею продолжали общаться мальчишки, и она даже бравировала этим: гораздо охотней, чем раньше, общалась теперь с ними, на лекциях обязательно сидела рядом с кем-нибудь из обожателей и кокетничала вовсю, кидая зло-радные, вызывающие взгляды на девчонок: «Вот вам! Выкусите!»
Но и мальчишки постепенно переставали с ней общаться! Один, другой, третий и, в конце концов, все до единого: подмяли их проклятые девчонки! Бойкот, значит? Ну-ну!.. Люся ходила теперь с еще выше поднятой головой, злая на них, презирающая всех и ос-корбленная: «Сами-то лучше, что ли? На себя бы оглянулись, чистюли чертовы! И кати-тесь со своими принципами - без вас проживу! Да отдам я, отдам эти деньги калеке!..»
                                          
***
Но со следующей стипендии отдать Руслану долг не получилось: октябрь пришел вместе с холодами, и опять надо было делать покупки: теплые колготки, куртку поновее (купила по случаю в комиссионке); а поскольку долга Руслану не отдала, то, чтобы с ним не встречаться, продолжала по дороге домой сходить на следующей остановке.
В ноябре стало еще холоднее - совсем по-зимнему задуло, а, стало быть, нагрянули и новые проблемы с одеждой; но, несмотря на проблемность покупки каждой вещи, новые вещи у нее понемногу все же появлялись. И снова не получилось отдать долг. Да и куда торопиться? Отдаст, когда понадобятся: Руслан сам сказал, что – не к спеху.
В том же ноябре, выдержав месячный бойкот, слово за словом опять с ней в группе понемногу заговорили: то староста обратится по делу, то записной остряк прилипнет, пока вокруг никого, а брякнуть очередную остроту и посмешить - терпежу нет, то былой уха-жер заметит, что она стала еще краше, и привяжется проводить до остановки, то бесприн-ципная Светка соскучилась и, видя, что бойкот слабеет, снова навязалась в подруги.
И в том же ноябре, сойдя как-то по дороге домой на своей остановке по очень нуж-ному делу, глянула издали на то место, где сидел Руслан - а его нет! И так ей стало легко от этого - будто тяжкая ноша с плеч свалилась: спокойно прошла домой своим обычным маршрутом, которым ходила годами, и с того дня ничто уж больше не мешало ей ходить именно так. Чтобы не напрягать себя, не стала никого расспрашивать: куда делся этот Руслан, что с ним стало? - хотя кто-то же из местных сострадательниц должен был знать?.. Да зимой на этом месте вообще редко кто из калек выдерживал.
А весной появился новый: грязный, пожилой, серый, как филин, молчун, от кото-рого вечно несло перегаром; многие поскорей пробегали мимо, однако Люся кидала ему всегда: со стипендии - круглый рубль или двухрублевик, но чаще все-таки - несколько мелких латунных монеток.  
                                                                                      

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера