АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Полина Потапова

Этот розовый цвет. Стихотворения

ТАКАЯ РОЗОВАЯ ПОМАДА…

Она тебя младше настолько, насколько ты старше хотела бы сделать ее. Она уверяет, что розовый только румянец ей к телу – наверное, врет. Однажды при встрече коснется щекою, как кожица персика, мягкой, в пушке, ладони твоей, с наготою такою, что розовый свет от заката в щеке  
ее отразится. Но ты не заметишь тот самый румянец – наверное, тень, и с этой позиции тихо отсветишь, разбавив цианом примерно в сирень тот розовый цвет. Но вдвойне холоднее уже ты не станешь – ты выше ее настолько, что нет даже неба над нею: над ней, возвышаясь, томится твое
большое желанье. Ты знаешь, как надо вести себя с ней: так картинно бледна, рукою дрожащей сжимая помаду, стоишь перед зеркалом. Ты и она – вы только вдвоем, эта ночь у вас есть, и накрашены губы, и возраста нет… Так пробуйте ж, пробуйте, пробуйте вместе, какой он на вкус, этот розовый цвет!

ЧУВСТВА ПО КРУГУ

Не оставляй теперь меня
наедине с собой надолго,
не представляешь ты, как долго
тобой корежило меня,
как невозможно было мне
тебя выдавливать по капле,
и вот, когда почти ни капли
тебя не теплится во мне,
не оставляй меня одну
с собою даже на минуту,
ведь эту страшную минуту
я проживу не как одну,
всей кожей чувствуя тебя,
я буду лезть себе под кожу
и невозможно из-под кожи
вновь выкореживать тебя,
и, понимая, что сдаюсь,
я буду плавиться от боли,
и боль, знакомая до боли,
опять напомнит: я сдаюсь,
ведь мне совсем не по губам
огонь твоей сухой ладони,
и, чтоб сгореть в твоей ладони,
я поднесу ее к губам,
но – громыхнет дверной звонок,
и снова все перегорело,
и что в ладони не сгорело
взорвет собой дверной звонок,
и буду снова по частям
я собирать себя пол-жизни,
и отдавать тебе пол жизни.
Своей. Никчемной. По частям.

КАК-ТО ТАК

как-то все чаще стыдно и глупо как-то
люди знакомые мимо навстречу часто
прячешь глаза вовнутрь себя мол как там
и бестолково как-то и безучастно
выбор какой-то вечно не в пользу снова
светится монитором в балконной раме
смотришь в окно себя продлевая словно
млечное бездорожье в ночном экране
выключишь свет в окне монитора выйдешь
утром одни и те же все так же мимо
люди навстречу смотришь в упор не видишь
все повторимо как-то и поправимо

СОТЫ СОЗНАНИЯ

                Октябрь, золотая середина,
                окно в его пчелиный лабиринт...


Разрешите ей жить в октябре –
ни в январь, ни в апрель, ни в июль ей
не попасть в этот временный улей,
что открыт для нее в октябре.
Там встревоженный воздух кружим,
там движенье дрожит вихревое,
поднимая пчелиное рое
до высот кровеносных пружин.
И, пчелиной вознёй бередим
и напуган преддверьем признанья,
прячет улей по сотам сознанья
терпкий мёд золотых середин.
Но испить его можно едва ль –
эта истина рядом, но где-то
не зима, не весна и не лето,
не июль, не апрель, не январь.
Там иное, там манит пыльца
откровений, не собранных в мысли,
что в осеннем бездонье повисли –
ни начала им нет, ни конца.
Запах мёда почти различим
в межосенних фантазий жужжаньи,
мыслешмельем так сладостно жалим
спящий мозг без привычных причин.
Это всё для нее в октябре,
ей одной этот временный улей,
и январь, и апрель, и июль – ей...
Но они для нее – в октябре.

СОВРЕМЕННИКУ

Заведи на пораньше часы и побольше друзей,
завяжи навсегда со спиртным и глаза, чтоб не видеть
этот внутренний мир, что похож на большой Колизей,
на арене которого вовсе не новый Овидий,
а всё та же звериная травля, всё те же бои
гладиаторов страстной любви и бесстыдных пороков.
Отпусти лучше бороду и прегрешенья свои,
чем считать, сколько было обид и обитых порогов.
Это всё уже было с людьми, и, похоже, на том,
и наука его о любви – это вечные позы.
Всё равно превратились все люди в животных потом,
всё равно он потом написал эти метаморфозы.
Лучше встань рано утром легко на защиту друзей,
лучше окна открой и Его для себя, чтоб увидеть,
как легко был разрушен песочный большой Колизей
и лежат на песке гладиатор и новый Овидий.

СО-МНЕНИЯ

То ли чувства, то ли пусто,
то ли в сердце, то ли так
вечно нервный твой тик в такт
бьётся с пульсом; в глотке хрустом –
то ли соды, то ли снега –
то ли отче, то ли ом
с губ слетает, словно ком
в горле не был болью неког-
да; и руки, верно руны,
на груди, и на губах –
вечно юный Прапхупа-
да, и мальчик бледно-лунный
где-то рядом; и стоишь ты,
то ли Кришне, то ли Хрис-
ту молитву говоришь
ты, как мантру, только трижды;
то ли четки, то ли бусы –
точно ребусы, реша-
ешь, как с Богом, не дыша,
пьешь, как воду, мокроусый,
чьи-то мысли или чьи-то
полуночные слова,
но дотронешься едва
ли до них ненарочито –
это звезды, или просто
поздно что-то начинать;
если время, значит, на-
значишь – сам себе апостол –
либо мерить, либо верить,
точно в чудо; точно ча-
да Его, всю ночь кричат
то ли птицы, то ли звери –
чьи-то рифмы или ритмы,
словно черные грачи,
липнут к азбуке речи-
стой; и в формах колоритных
то ли люди, то ли куклы,
то ли буквы, то ли циф-
ры рифмуются, и рцы –
в центре сердца полукруглый;
но не речкой и не речью
эти строчки потекут,
и стихами нарекут
боль твою не человечью
вряд ли тут.

К списку номеров журнала «УРАЛ-ТРАНЗИТ» | К содержанию номера