АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Наталья Гарбер

МАРИО СОЦЫАЛИЗЭЙШИН. Несколько маленьких невозможных историй



ПОСАДКА В БЕЛИЗЕ

Аэропорт города Белиза, бывшей столицы и самого крупного населенного пункта в одноименном маленьком тропическом государстве Центральной Америки. Март, время весеннего карнавала.
Борт 33, частный американский самолет: Доброе утро, Бельмопан, столица Белиза!
Аэропорт: К вашему сведению, говорит город Белиз, но мы не столица страны Белиз.
Борт 33: Что за черт? Я захожу на посадку в Бельмопанский аэропорт.
Аэропорт: Но здесь действительно Белиз. А в Бельмопане аэропорта нет.
Борт 33: Точно?
Аэропорт: Абсолютно.
Борт 33: Но почему? Нам нужно в Бельмопан.
Аэропорт: О’кей! Тогда прекращайте заход на посадку и летите влево. У нас сегодня карнавал по всей стране, может, по этому поводу в столице что-нибудь и соорудили.
Борт 33: А почему бы и нет? Попробую...
Борт 12-А, российский частный самолет.
Капитан борта 12-А : Второй пилот, дайте мне жалобную книгу! Каждый pаз, когда я лечy на этом самолете, мне достается одно и то же место. Я не могy смотpеть фильм. И на окнах нет штоp, так что я не могy вздpемнyть.
Второй пилот борта 12-А: Не дурите, капитан! Скоро посадка.
Аэропорт: Борт 12-А, сообщите нам, пожалуйста, ваше предполагаемое время прибытия.
Капитан: Хм-м-м-м... Меня устроил бы вторник.
Аэропорт: А, это русские. Борт 12-А, русские у нас садятся в море. Удачи!
Капитан – Аэропорту: Да, это русские. Будем у вас через полчаса. Готовьте клочок суши.
Аэропорт: Понял. Ваша высота и местонахождение?
Второй пилот: Во мне метр девяносто, сижу впереди справа. А вы?
Аэропорт: Катапультируйтесь, у нас население не выше метра семидесяти. На карнавал не принимаются иностранцы выше этого роста: вы будете выглядеть, как папа, пришедший на детский праздник. И всем его испортите.
Второй пилот: А я не умею плавать!
Аэропорт: В рамках карнавала объявлена специальная акция «Поиск затонувших сокровищ». Приз – три кило кокаина. Так что, будьте уверены, вас найдут даже на дне морском.
Второй пилот: Я пошутил. Во мне метр сорок.
Новый голос в эфире: Я «Аль Италия», я «Аль Италия», у меня ударом молнии парализована работа половины приборов! (Скрежет.) Ничего не работает! Даже высотомер ничего не показывает...
Второй пилот борта 12-А: Заткнись и умри как мужчина!
Аль Италия: Господи! (Скрежет, взрыв.)
Аэропорт: Слышу тебя, сын мой. Вычеркиваю. Борт 12-А, кстати, чтобы избежать шума, отклонитесь, пожалуйста, на 45 градусов вправо.
Капитан борта 12-А: Что за шум мы можем создать здесь, на такой высоте?
Аэропорт: Грохот, если столкнетесь с тем, кто развернулся и направляется в Бельмопан.
Капитан борта 12-А (отклоняя самолет): Ой, ё!
Аэропорт: Борт 12-А, у вас проблемы?
Капитан: Компас потерял.
Аэропорт: Не мудрено. Так, как вы летаете, можно потерять все приборы.
Капитан: Не твое дело.
Борт 33: Аэропорт, я заблудился! Лечу над большим озером в направлении солнца.
Аэропорт: Сделайте несколько поворотов на 90 градусов, чтобы я нашел вас на экране радара (пауза). Oк. Это озеро – Карибское море.
Борт 33: А Бельмопан?
Аэропорт: Бельмопан – дыра, которую сделали столицей в 1960-х. И там до сих пор пять тысяч человек и ни одного приличного кинотеатра! Какого черта вам вообще туда надо? Весь карнавал – здесь!
Борт 33: Ладно, уговорили, сейчас развернусь и полечу обратно. Куда мне направляться?
Аэропорт: В сторону земли.
Борт 33: А поточнее нельзя?
Аэропорт: А че, сам не видишь, где домики на берегу?
Борт 33: Ну да, конечно, какого еще сервиса ждать от страны, в которой за главное место в списке экспортных товаров борются кокаин и марихуана?
Аэропорт: Да, сэр, мы входим в четверку стран, поставляющих наркотики в США. И, похоже, вам досталось с нашего импорта – вон как вас крутит, аж на радаре видно.
Борт 33: Вы ответите по всей строгости закона!.. Ой, что это?! Ой!.. Аэропорт, аэропорт, у меня на дисплее бортового компьютера появилась надпись: «Двигатели остановлены из-за ошибки (неизвестная) в модуле 6h000y03. Попробуйте перезагрузить компьютер. Если ошибка повторится – обратитесь к производителю». Что это значит? (Длинный свист, потеря связи.)
Аэропорт: А это значит – хамить не надо поставщику своих удовольствий. Так, борт 33 вычеркиваю. Борт 12-А, вы еще здесь?
Капитан борта 12-А: Здесь! Принимайте меня, Белиз!
Аэропорт: Кто у вас на борту?
Капитан: Пилот, пассажир, который думает, что он второй пилот, и собака.
Аэропорт: А почему пассажир думает, что он второй пилот?
Капитан: У меня есть место для второго пилота, но там работают только наушники. Так что болтать он может, а вести – нет.
Аэропорт: А, может, наушники тоже отключить?
Капитан: Это мой сын. Мне нужно знать, что он не вывалился по дороге. И потом – я с ним болтаю. Лететь-то долго.
Аэропорт: Вы летите из России?
Капитан: Вот еще, дурак, с нашей виллы в Малибу!
Аэропорт: Понял. У вас достаточно топлива или нет?
Второй пилот: Да!
Аэропорт: Что, да?
Второй пилот: Да, сэр!!!
Собака с борта 12-А: Гав! (Хрипит, кашляет.)
Аэропорт: Капитан, вы умираете?
Капитан: Нет, собаку укачало, но блевать ей уже нечем, поэтому она только лает и стонет.
Второй пилот: Рокфреллер, бедненький, давай я тебе за ушком почешу. Смотри, аэропорт уже близко.
Аэропорт: Зачем вы вообще повезли собаку куда-то самолетом?
Второй пилот: Не учи меня, Британский Гондурас! Я знаю, что у вас есть порт, но в море Рокфеллера укачивает еще больше!
Аэропорт: Мы с 1973 года не Британский Гондурас, щенок!
Второй пилот: У тебя монархия, мужик! У тебя тетка – начальник, ты ходишь под королевой Великобритании Елизаветой, ха-ха!
Аэропорт: Мою страну возглавляет Белизский генерал-губернатор!
Второй пилот: Какой, говоришь, генерал? Бе-бе-бе-склизкий?
Аэропорт: Я вас сейчас отправлю обратно в Россию! Наш генерал-гу...
Капитан: Отставить перебранку! Это я тебе как генерал ФСБ говорю.
Аэропорт: ...А не врешь?
Капитан: Хочешь проверить? Прислать тебе моих ребят?
Аэропорт: Не-а, не надо... (бурчит). Вот денек. Генералов на каждом углу – как собак нерезаных... (собака на борту 12-А снова хрипит и чавкает). Второй пилот, а дома твоего пса оставить нельзя было? Он мне весь эфир слюнями залил.
Второй пилот: Ты чего, а кто нас на карнавале охранять будет?
Аэропорт: А какая порода?
Второй пилот: Шпиц!
Аэропорт: Ясно. У него справка есть?
Второй пилот: Что он шпиц, у него на морде написано!
Аэропорт: Справка, что он здоров есть?
Второй пилот: Конечно. Сейчас зачитаю.
Аэропорт: Не засоряй эфир!
Второй пилот: Так он же не у тебя там обкакался, а у меня на коленках!
Капитан: Кончайте препираться, дайте сесть.
Аэропорт: Даю. Борт 12-А, занять коридор 2 и спуститься на 500 метров!
Капитан: Понял! Снижаюсь!
Аэропорт: Борт 12-А! Полоса свободна! Можете садиться!
Капитан: Понял! Сажусь! (Промахивается мимо полосы и снова набирает высоту.)
Аэропорт: Борт 12-А, полагаю, за штурвалом сидел Рокфеллер?
Капитан: Практически. Колька, убери собаку с панели управления! Попробуем еще раз.
Аэропорт: Ну, попытайтесь. (12-А садится.) Что это за ужасное изображение на борту вашего самолета, ребята?
Второй пилот: Это папа смотрит в иллюминатор.
Аэропорт: О, пресвятая Дева!
Капитан: Сам такой!
Аэропорт: Сам я лучше. Борт 12-А, после посадки, пожалуйста, на стоянку по рулежным дорожкам Alpha7, Whiskey 2, Delta 1 и Osсar 3.
Капитан: А где все это? Мы здесь не ориентируемся.
Аэропорт: Не знаю, я сам здесь только второй день.
Второй пилот: Диспетчер, ты салага – ты мог нас всех угробить!
Аэропорт: Я не диспетчер. Я режиссер карнавала.


МАРИО СОЦЫАЛИЗЭЙШИН


– We are fucking bloody imperialists! – с жутким акцентом орал рыжий кривоногий Марио, итальянский коммунист лет двадцати пяти, экспрессивно привскакивая в пролетке, несшейся по Санкт-Петербургу летом 1991 года.
Марио вел семинар по микроэкономике в Летней школе, которую Лондонская школа экономики (LSE) привезла в Петергоф. А я прошла конкурс и училась у него. У него и у лектора в белой расхлябанной рубашечке, объяснявшего нам, что в Британии побочный эффект богатства – externality – это когда ваша улица оказывается ярко освещена, потому что у живущего на ней миллиардера юная дочь, которая имеет привычку поздно возвращаться домой. А в России externality – это когда Кировский завод спускает отходы в речку, вниз по течению которой находится рыболовное хозяйство. И хозяйство это загибается. А продукцию Кировского завода все равно никто не покупает, потому что завод не провел marketing’а и производит никому не нужное барахло.
При этом прилагательное «Кировский» лектор в расхлябанной рубашечке произносил с ударением на втором слоге – получалось «КирОвский» – как «ВорОвский» – вроде фамилии с двойным дном. Звучит не как воровскОй, но всем ясно, откуда пошло.
До сих пор не знаю, понимал ли британский лектор смысл своей филологической шутки, но точно знаю, что в тот день, о котором пишу, у нас был выходной и немного денег. Немного их было у всех, включая Марио, который казался по европейским меркам нищ и гол как сокол. И на его рыжей и страшно довольной роже было яркими веснушками написано, что капитала у него не будет никогда. Потому что Марио слишком интересует сама жизнь, чтоб губить ее обретением богатства и сидением на нем. Поэтому он подхватился с нами из пригорода в Питер, радостно отряхнув с подошв прах микроэкономики, и понесся на электричке «социализироваться» в город.
Социализация – это было новое для нас слово, калька с английского socialization. В их, иностранном, понимании это значило то же, что у нас тусовка. Но со смыслом – типа пообщались, сблизились, и случилась consolidation. В качестве externality, значит. У Марио, с его жутким акцентом, «социализейшен» звучало почти по-русски. Я вообще думаю, что он в Лондонскую школу прорвался от безденежья, чтоб можно было мотаться везде, слегка преподавая и ни о чем не думая. Потому что самая скромная по меркам богатой LSE оплата преподавателя вполне обеспечивала его совершенно спартанские потребности в пище и предельно гедонистические – в развлечениях. А уж в странах третьего мира вроде России из-за дороговизны фунта зарплата Марио делала его fucking bloody imperialist’ом, в которого ему так нравилось играть. И, похоже, LSE не требовала с него смены коммунистических взглядов, вполне довольствуясь преподавательской живостью и способностью решать экономические задачки базового курса.
На Руси, куда Марио занесло в тот день, были голод и неразбериха. И итальянец, как и все мы, явно чувствовал себя, как поселковая шпана, совершающая «налет» на столицу. Однако близкая его тусовочному сердцу идея социализации, как тот самый externality, придавала процессу воскресной тусни значение международной консолидации. Поэтому, вывалившись из Эрмитажа, Марио одновременно с коммунистическим и преподавательским экстазом попался всей душой и капиталами на мою идею прокатиться по Невскому.
– А как это будет? – спрашивал он, желая оторваться по полной и ничего не упустить из возможностей раздольной русской гонки.
– Какой же русский не любит быстрой езды? – орала я. – Мы сейчас нарушим все правила!
– Ага! – заводился он со всей своей итальянской рыжей страстью. И, как только слегка вздернутый нашей оравой ямщик как мог степенно вырулил с Дворцовой площади на Невский, Марио вскочил и заорал бельканто то самое: We are fucking bloody imperialists!
– We are fucking bloody imperialists! – распоясывался Марио и махал руками, в экстазе вскидывая в воздух невидимый чепчик и одновременно дирижируя нашим итальянским джаз-бандом, нестройно вскрикивающим на ухабах…
Кибитка в ответ покосилась, лошади, выправляя ее, понесли быстрее, Марио повалился на сиденье, а проспект забибикал нам машинами, печенью чуя революционный экстаз от знакомого до боли слова «империалист». Марио продолжал орать про fucking! bloody! imperialists! – и на светофоре на нас вскинулся милиционер – да так и застыл, не понимая, что значат остальные слова, прилагаемые к понятному слову «империалист». Термины «fucking» и «bloody» отечественные менты тогда только осваивали. Черт его знает, что значат эти externality в жизнерадостном вопле явно иностранного гостя, – подумал, видно, мент, и пропустил нас. Тем паче, что пока он соображал, мы уже и так пролетели мимо в своей кибитке удалой. А, ладно, вы аррррр факинг блади империалистс! – заорал он нам вслед, за компанию.
Тогда мы все страшно обрадовались, что можно, и тоже заорали в голос «We are fucking bloody imperialists!» – нестройно, зато уже хором с извозчиком и даже ошалевшими лошадьми.
Мы орали, повозка неслась, а наши карманы гремели мелочью, потому что после оплаты коммерческой пролетки у нас почти ничего не осталось. Ничего, кроме главного. Кроме счастья – ослепительного, бесшабашного счастья нищих свободных головастиков, которые балдеют от того, что могут запускать свои идеи в мир, как бабочек – и наблюдать потом эффект бабочки, ни хрена не имея за душой. Восторг был бешеный. И это было главное, а никакое не externality.
Поэтому, когда, вывалившись из пролетки в конце путешествия, Марио наконец перестал качаться и поймал вертикаль, он поднял указательный палец вверх и сказал, что «соцыализэйшин» случилась. «Верняк!» – подтвердили мы.

ЛОНДОН ЕМУ ПОНРАВИЛСЯ

Лондон ему нравился, потому что в нем богатые люди одеваются просто. Он и оделся просто, когда приехал – зашел в Harrod’s и оделся. Пиджак, рубашка, брюки, цилиндр, трость – куда уж проще, даже без галстука.
И что же? Все на него оборачивались: «Ишь, разоделся, как павлин!» Но английский он знал без совершенства, так что слов не разобрал. Кроме того, взрослые в толпе шептались тихо, а глазами выражали приличествующую британцам дистанцию. А молодежь, конечно, шумела и пальцами показывала, но что с них взять: они ж шалуны, да еще половина из них мулаты, как и он. Горячая кровь!
Так что в ответ на смешки и улюлюканье наш герой только улыбался и приподнимал цилиндр. И для себя решил, что вполне достаточно понравился лондонской публике.
Так, в прекрасном настроении, бормоча «как dandy лондонский одет – и наконец увидел свет...», он не спеша добрел до Букингемского дворца. Не задумавшись, пускают туда сегодня или нет, путешественник просто вошел в ворота, продефилировал по дорожке сада между высоких, отменно подстриженных кустов, и оказался у широкого озера. Повернулся и... увидел королеву.
Монаршая особа сидела в задумчивости, у ног ее играла белая собачка английской породы. Королеве наш герой очень обрадовался, потому что та была одета почти столь же просто, как и он: шляпка, костюмчик, перчатки, туфельки – все очень скромно и, что важно, ровнехонько по последней моде, которая была ему известна.
Осталось решить, как к королеве подойти. Он подумал так: времена сегодня демократические, а я человек не безвестный. Подойду прогулочным шагом, заведу с высокородной особой приятную беседу, а потом поэму напишу или, может, повесть. А если Муза закапризничает, так по возвращении домой просто придумаю историю для друзей – и пусть гадают, было иль нет.
С этими мыслями он приосанился и медленно подошел к Ее Величеству, уважительно играя тросточкой. Раскланялся, собрался было что-то сказать, а та посмотрела на него и говорит: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» И собачка тут же залаяла, вторя ей: «Ай, ай!»
Наш национальный герой подумал, вынул из кармана потертый блокнотик и карандашом в нем начеркал:
В высоком лондонском кругу
Моя придирчивая Муза
Не хочет должного союза,
И я с ней спорить не могу.
Убрал записную книжечку в карман, откланялся и пошел дальше – парк был великолепен, а в голове уже начинали кружиться легкие строчки.

СЛОВО, К КОТОРОМУ СБЕГАЮТСЯ ЧУВСТВА


Он пришел на творческий семинар читать нам свои стихи – немолодой Поэт, слегка отрешенный, с парой книжек в руках. Его пригласил Мастер. В качестве введения к встрече Поэт сказал, что больше трех стихотворений подряд читать бессмысленно – слушатель не воспринимает – и прочел пять или семь. Он шепелявил, грассировал, картавил. Я с трудом разбирала текст, но почему-то вслушивалась. И постепенно, на третьем или четвертом стихотворении, услышала ровное волнение его стихов в прибрежном шуме плещущегося произношения.
После восьмого стиха Мастер приостановил чтение и просил задавать вопросы. Аудитория была юная, вчерашние школьники. Зал зашевелился, и кто-то вежливо спросил:
– Что такое рифма?
– То, что стоит в конце строки.
Молодежь смущенно засмеялась. Поэт добавил: «Можно иначе: рифма – это слово, к которому сбегаются мысли». Зал задумался и вздохнул.
– А что отличает хорошее стихотворение от плохого?
– Энергия. От хорошего идет мощная и важная энергия, от плохого – ничего или почти ничего.
Вопросов больше не было. Поэт продолжил читать, а я куда-то поплыла, как по волнам – в ровном ритме легкого и глубокого дыхания. Через несколько стихотворений Мастер опять спросил аудиторию, не хочет ли она задать вопросы. Мальчишеский голос спросил:
– Вы часто читаете свои стихи?
– Я вообще не очень люблю выходить на публику. Мне не интересно, кто мой читатель. Но положение обязывает – и читаю где-нибудь, когда издательства просят. Или вот здесь, потому что Мастер позвал. А так я предпочитаю Индию. В последние годы я в основном – там. Пишу и никому ничего не читаю.
Мастер еще подождал вопросов, но зал молчал и сидел очень тихо. Поэт чуть повернулся, оказался лицом ко мне и стал читать дальше.
И тут меня стало укачивать. Стихи пошли насквозь, как магнитные волны. Я физически чувствовала, как сквозь клетки тела идет какой-то поток, унося вредные вещества и принося полезные. Организм стал перестраиваться от этой детоксикации и полностью погрузился в себя – оздоровление требовало полной концентрации. Что это было? Дух поэзии? Кундалини? А может, просто всемирная энергия жизни?
Я не запоминала ни строчки: стихи плыли в воздухе, протекали сквозь меня и уплывали, оставляя внутри частички настоящей, глубокой правды – и вымывая яды и боли. Тело стало стремительно расслабляться, сознание начало расширяться и расплываться по волнам невидимого моря.
Стало тяжело сидеть прямо, я оперлась на руку, потом легла на стол, положив подбородок на руки. Улетучилась способность думать. Самоконтроль, покачиваясь на волнах, постепенно отделялся от меня. Голова склонилась набок, тело растеклось по столу окончательно. Стало нечем сопротивляться, и я растворилась в потоке поэзии как капля в море. В этот момент Поэт закончил читать.
Слушатели встали, гремя отодвигаемыми стульями, и я с трудом разлепила глаза: мобильник на столе показывал, что прошло полтора часа с начала семинара. Тело не желало собираться, мышцы отказывались напрягаться. Самое разумное было бы погрузиться в сон окончательно, и я было собралась это сделать, но испугалась: а вдруг я потом проснусь, уеду в Индию и больше не вернусь? И мне станет все равно, кто читает мои стихи? Вдруг мое сердце сбежит туда, где можно лечь под дерево и безмятежно наблюдать собственное сознание в виде дождя, листьев, падающих с дерева, облаков, плывущих по небу, и стихов, парящих в эфире, как песня?.. А вдруг я просто стану жить во сне и не захочу просыпаться? И не вернусь из этого сна никогда?
Не скажу, что я это подумала. Скорее, это подумали остаточные напряжения в моем расслабленном теле. И старые страхи в ответ привычно зашевелились в душе.
Что ж, и то, что произошло – уже много, подумала я. Не стала себя терзать, усилием воли встала и по ослепительно солнечной улице медленно добрела до ближайшего кафе. Глоток за глотком выпила большую чашку крепкого кофе. Волшебный сон слегка развеялся, а внутри звучало: рифма – это слово, к которому сбегаются чувства.

КОСМОНАВТ

– До полета я боялся, что будет скучно. Ну, понимаете, замкнутое помещение, график расписан по минутам, только трое человек экипажа, и все это в течение полугода. Оказалось, что первые два месяца мы только успевали привыкать к этой жизни, а потом я понял, что в каждую свободную минуту иду к иллюминатору и смотрю на нее.
Он замялся, глаза повлажнели. Маленький такой мужичок – лысина пробивается, усы седеют, пиджак узковат в плечах. Улыбнулся и продолжил:
– Она живая. Живое существо. Переход от ее атмосферы к космосу – бархатного цвета. Я смотрел на нее сотни раз – и мне никогда не надоедало.
Он снова остановился, развел руки в стороны, прокашлялся, автоматически потрогал горло.
– Вот видите, до сих пор как вспомню, так волнуюсь.

Он влюблен в нее.
Влюблен в нашу планету.

Он был влюблен в нее всегда.
Но большое видится на расстоянье.
Поэтому он подписал согласие на смертельный риск и пошел в космонавты. Чтобы стать ее спутником – внутри такой же круглой и беззащитной микро-планеты в огромном Космосе.
Ты и я, мы вместе, – хотел он сказать ей.

Ради этого момента он отказался от своей свободы жить на земле, не думая о ней. Согласился на раннюю пенсию и соотношение «полтора года в космосе за десятилетия пахоты на режимном предприятии». Годами тренировался по жесткому графику и ждал запуска. Ведь можно, в конце концов, еще и не полететь – не сложится, и все…

Но он дождался. Ему – повезло.
Вот он, наконец – взлет. Перегрузки, тряска, отделение ступеней, выход из атмосферы, невесомость и… Снова работа в жестком графике.
Разница лишь в том, что теперь даже к умирающей матери нельзя вернуться с орбиты до конца полета. Что общение с остальными жителями Земли, кроме экипажа, ограничено телефоном. Что спишь ты стоя, как слон, потому что в невесомости это все равно. Что еда сухая, а водные шарики надо размазывать по телу полотенцем. Потому что вода в космосе не течет, она в нем висит, превращаясь в прозрачные спутники – только внутри корабля.

Зато можно смотреть в иллюминатор и говорить: «Мы вместе». И работать, работать, работать.

В чем его работа? Он учится жить в невесомости, быть далеко от мира, выходить в открытый космос и оставаться человеком.

Зачем он это делает? Он влюблен. Влюблен в Землю. Он улетает от нас, чтобы быть с ней. Он преданный. Он – однолюб.

И она – тоже.

Земля мудрая. Она знает, что у него есть выбор, потому что где-то в космосе есть другие обитаемые планеты и живые существа. И он мог к ним улететь. Но нет...

Почему же он не ищет с ними контакта? Потому что знает людей. Мы агрессивны, говорит он. А еще раздражительны, ненадежны и суетливы. Мы пока не очень высшие существа, а только учимся жить в космосе. И у нас не всегда получается. Так что нам бы со своей жизнью надо разобраться, говорит он и тепло улыбается...

Земля дала нам приют. И теперь у нее с нами полно проблем. Но она терпелива – она наша Вселенская мать.

Она взялась нести тяжесть развивающейся жизни – и несет ее по мере сил… Почему? Похоже, она нас любит. Иначе – зачем мы ей? Ведь мы опустошаем недра и природные запасы, уничтожаем редких животных и постоянно воюем друг с другом, загрязняем моря и сушу отвратительными отходами нашей жизнедеятельности. А ведь у Земли достаточно тайфунов и вулканов, вирусов и прочего биологического оружия, чтобы смести нас со своего лица за один день. А потом просто подождать, когда прорастет трава и животные займут наше место в мироздании.

Но Земля решила, что будет местом для жизни. И для нашей жизни – тоже. Поэтому она терпеливо учит нас жить в мире и знает, что пока ее любовь не остынет, она будет продолжать мудро заботиться о нас.

Она – хорошая мать. Любит и ограничивает, учит правилам и дает свободу, дарит красоту и радость, благодарно принимает ответную любовь и справедливо наказывает за нарушения законов. Она сильна, естественна и примирена с жизнью и смертью. Она все о нас знает – и принимает нас с любовью.

И мы тоже стараемся. Выделяем из своих рядов тех, кто лучше всех умеет любить, и посылаем их в космос – быть ее спутниками. Трудиться. Расти над собой. И помогать в этом нам.

Я стою на Земле, задрав голову. В ночном небе медленно движется светящаяся точка. И я радуюсь.
Потому что я и Земля – одно. Одно живое существо. Мы дышим и чувствуем вместе.

И наш с ней посланец смотрит на нас из космоса. С любовью.


К списку номеров журнала «УРАЛ-ТРАНЗИТ» | К содержанию номера