АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Дмитрий Чернышков

Колокольчик. Памяти Наташи Гайденко



Ну а тогда все мы были живы, и, как я сказал уже, стоял в зените долгий-долгий день, один из тех летних дней, которые, когда мы вспоминаем о них через годы, кажутся нам бесконечными.

Ю. Казаков. Во сне ты горько плакал…



На моей ладони лежит ракушка. Обыкновенная веерообразная морская ракушка, лёгкая, прохладная, мелкоребристая: полез на верхнюю полку за книгой и наткнулся на это непритязательное создание природы. Повертев в руках, смотрю внутрь раковины – там чёрная бисерная надпись: «На память от Гайденко Наты. Лето 2003 г. 30.09.03». Подпись… Она привезла её с юга, кажется с Кубани, где работала вожатым в школьном лагере недалеко от Сочи. Когда начался осенний семестр, Наталья дарила нам такие сувениры. На память. Никто не думал, что – на вечную.



«Мне вот вчера сказали, что девушка погибла из Новосиба, что втроём ехали, похоже, как раз эта авария. Там мне сказали, лобовое с камазом…»

«Трое погибло, врезались в фуру. Я не поверил, думал, это розыгрыш… Так до сих пор и не верится… Это просто ужасно!»



Маленькая ветка маленького интернет-форума. Май 2008 года. Призывы прийти попрощаться, вынос во столько-то.

Я узнал о том, что её не стало, только через несколько недель. Случайно.

Говорят, на похоронах был кто-то из наших.

Никто не позвонил, не сказал.



…Её назначил старостой деканат. В группе не возражали: никто друг друга не знал, да и таскать с собой на занятия журнал посещаемости, ходить на оргсобрания и делать кучу всяких других мелких вещей от имени институтского начальства не хотел. В России, приобретая даже малейшую власть, ты невольно оказываешься в изоляции и начинаешь на личном опыте убеждаться в дивном сплаве трусости и фронды своей «паствы», постоянно сталкиваясь с саботажем и лёгким презрением с её стороны.

Наташа Гайденко ничего этого не боялась. Маленькая, близорукая, в очках, полноватая, некрасивая девушка. Самое красивое в ней было – голос, её заливистый смех, за который её прозвали Колокольчик. Она почти всегда улыбалась, хотя умела быть жёсткой: «Э, народ!..» – и мудро манкировала своими обязанностями, стараясь никому не досаждать административным азартом. На пары Наталья заглядывала нечасто, поэтому списки присутствующих для «преподов», матерясь про себя, обычно приходилось составлять другим, – свои организаторские способности она предпочитала реализовывать на стороне.

Ещё на первом курсе она ударилась в партийное строительство: вступила в путинский комсомол, когда он ещё назывался «Идущие вместе» и туда брали всех желающих, и не подозревавших об открывающихся перспективах; потом, перед выборами, таскала партийные растяжки на режимное предприятие, куда мы ездили учиться, – её ловили на проходной, таскали к начальнику по режиму, с которым она боролась за свои гражданские права… Попутно работала в деловом журнале, была где-то «мерчандайзером» (чтобы написать это слово правильно, пришлось заглянуть в словарь), – по очереди или всё вместе, уже не помню, – и т. д. и т. п. Мы любили шутить по поводу её социальной гиперактивности: дескать, с такой энергией рано или поздно она обязательно станет президентом России. «Ладно, Димка, я когда стану президентом, ты будешь у меня председателем правительства…»

Я хорошо к ней относился, хотя и немного свысока. Жизненного опыта у Натальи было куда больше, но она с интересом слушала мои мрачные сентенции, вставляя короткие реплики и смеясь звонко, звонко… Оказалось, мы с ней встречались ещё на каких-то подготовительных курсах, куда она ходила недолго, а я – долго. Как она рассказывала, даже сидели рядом, но я совершенно этого не помню: периферийное зрение выхватывало что-то ядовито-зелёное справа, однако я почему-то так ни разу и не взглянул на неё. Да если бы и взглянул, вряд ли бы запомнил.

Жила она очень быстро и социально, – быть может, потому, что личная жизнь не очень складывалась, или ещё почему… «Хочешь, я буду твоей девушкой?» – весело спрашивала она во время перерыва, садясь ко мне вдруг на колени. Я не хотел. И было стыдно, что ко мне садятся на колени. Я как-то отшучивался, все вокруг смеялись… У всех вокруг уже кто-то был, у меня нет – и я знал, что это правильно, что так и должно быть, что так будет всегда. Я считал себя не очень пригодным к тем отношениям с женщинами, которых они, даже не сознавая того, от тебя ждут. В дальнейшем мне предстояло убедиться в своей правоте…



Как они погибли? Было ли это вечером или днём? Врезались в грузовик, обгоняя кого-то ещё, или водитель «КамАЗа» не справился с управлением и выехал на встречную полосу? Был он трезв или пьян? Тряслись ли у него руки, когда он вышел из кабины и увидел искорёженный кусок металла, впаянный в его заглохшую фуру? Умерла она сразу или ещё была некоторое время жива? И успела ли в момент удара испугаться, подумать о чём-то? А если успела, то о чём? И пошёл бы я на похороны, если бы узнал о них? Постыдно, но я не могу, у меня нет и никогда не было сил видеть мёртвых, – всё сжимается внутри комком тошноты и муки… Я не боюсь смерти – я боюсь чужой смерти.



Мы возвращались с учёбы, болтая в трамвае о чём-то ни о чём. Я рассказал ей какой-то свой сон. «Ты скоро далеко поедешь!» – сказала она. Я только хмыкнул: я никогда никуда не выезжал за пределы края. Тем временем мы проезжали мимо двух старых, обшарпанных двухэтажных домов, на одном из которых, словно в насмешку, зеленела новенькая памятная табличка, гласящая, что в этом доме родился и жил солдатик, сложивший голову не то выполняя интернациональный долг, не то принимая участие в контртеррористической операции. «Вот ты активистка, – с раздражением бросил я, указывая на дом, – займись этим. Ведь это же стыдно – рассыпающийся дом героя! От него скоро одна табличка останется. Ты думаешь, это один только дом такой? Это вся Россия такая». Она внимательно посмотрела и замолчала… Мы все обращались друг с другом так, будто с нами не могло ничего случиться, – так, как может позволить себе только молодость.

В декабре того же года я впервые полетел на самолёте, и впервые – в «столицу нашей Родины», в тот маленький «большой мир», где до невероятия много пилось, елось, допоздна говорилось о литературе и судьбах любезнаго Отечества, перемывалось неисчислимое количество костей, а также беззастенчиво вралось в широко раскрытые глаза осчастливленных провинциальных дурачков с рудиментарным чувством собственного достоинства… Я заворожённо глядел в иллюминатор на белый кучистый покров под самолётом – и задал стюардессе, наверное, самый глупый вопрос в своей жизни: «Скажите, под нами – это снег или облака?..»



Она попросила меня написать статью для своего делового журнала – что-то о современной семье: нужен был сторонний взгляд, почему-то именно мой. Я написал коротко, честно и довольно категорично про то, что семья в нынешнем её понимании и виде доживает последние дни. Она смеялась потом, цитируя моего риторического юношу, который риторически обращался к своей риторической девушке, наивно рассчитывающей на штамп в паспорте: «Зачем, если и так хорошо? Чего тебе не хватает?» Статья так и не вышла, и мой литературный дебют, к счастью, состоялся намного позднее…



1 июня 2008 года – запись в дневнике:

«11 вечера. Встал, чтобы записать это.

Идёт дождь, я не могу заснуть, слушаю его.

Не выходит из головы мысль о Наташе Гайденко.

Смерть несправедлива.

Не думал, что это произведёт на меня такое впечатление.

Душа моя скорбит о ней».



Эти слова так мелки, так пафосны и гадки в своей тривиальности. Но известие о том, что её больше нет, я воспринял неожиданно для себя тяжело: смерть впервые упала так близко… Долго носил его в себе, никак не мог переварить. Я отсиживал с восьми до пяти на мучительно неинтересной работе, доведшей меня в конце концов до тяжёлого невроза и отнявшей два года жизни, но даже это монотонное мучение не могло сравниться с впечатлением от Натальиного небытия. Это казалось невозможным, это не умещалось во мне. Я страдал – и это было странно: я никогда не был эмпатом, считая себя эгоистом и стоиком.

Именно тогда я, абсолютно деморализованный, пришёл к знакомой девушке в её химическую лабораторию. Она, едва взглянув, спросила, что со мной стряслось, и я не выдержал, расплакался от приступа острой душевной боли. Милая Аня, у которой к двадцати четырём годам умерли уже два мужа и которая осталась с ребёнком на руках, гладила меня, у которого всё было хорошо, по голове и успокаивала как могла, хотя утешить меня тогда не могло ничто…



В последний раз мы виделись тем летом, когда защищали дипломы. Студенты сидели по домам и дописывали работы, мне моя уже осточертела, я не мог на неё глядеть. Собранный материал не желал складываться в стройное целое, я невероятно устал от всего, с научным руководителем, оказавшимся редкостным самодуром, разругался, – в общем, всё было плохо. Мне даже казалось порой, что диплома мне не дадут.

Наталья с двумя одногруппницами собирала деньги на послезащитную «поляну» для членов аттестационной госкомиссии. Я из принципа полез в бутылку: «Почему я должен скидываться? Я с этого стола есть-пить не буду, а кормить этих… не собираюсь». Поскольку я всегда был «особенный», от меня отвязались. Сразу после защиты своей дипломной я уехал домой: остальное меня не интересовало. На общей фотографии, где запечатлены усталые, в потных блузках и пиджаках студенты и экзаменаторы, меня нет, о чём не жалею: мне всегда нравились снимки, фиксирующие моё отсутствие, которое порой является наилучшей формой присутствия...

Когда я поступал на мою редкую специальность, в проспекте к ней писалось, что она «элитная», что для её освоения требуются глубокие знания в математике и физике. Это оказалось преувеличением: в группе была чуть не половина тех, кому высшее образование просто противопоказано, но кто, как и в школе, продолжал упорно получать его на подоконнике. Самой группы как целого тоже никогда не существовало – было несколько почти не пересекающихся кругов общения. И, как всегда и везде, я был самый младший.

Учился я добросовестно, занимаясь сложными и порой очень интересными вещами, – правда, Родине мои, да и не только мои знания не понадобились, о чём нам заявили ещё на третьем курсе: Родина больше не готовила себе научно-инженерные кадры – она осваивала бюджетные деньги… И, как ни силюсь припомнить что-то хорошее о вузовских временах, ничего не получается: особенностью студенческой жизни нашего института было полное её отсутствие, а убогие пивные тусовки меня никогда не интересовали. Даже на «посвящении в студенты» я не был… Самое яркое воспоминание об альма-мачехе – образцы современной наскальной живописи, выкорябанные ножом на столах в поточной лекционной аудитории:



Встану рано утром,

Выпью чашку ртути

И пойду подохну

В этом институте…



Я что-то нёс сдавать на кафедру по длинным пустым аллеям нашего суперрежимного предприятия, последние секреты с которого вынесли ещё лет пятнадцать назад, а навстречу шла она – в сиреневом с цветочками лёгком платье, тесно облегающем её полноту, которую она так легко носила. Мы остановились и как-то особенно хорошо поговорили. Она уезжала в другой город, где «выше зарплата и больше возможностей», звала тоже перебираться в «мегаполисы» – «с твоими-то способностями»… Наша последняя встреча. Июнь 2006 года.

Потом я вспоминал о ней время от времени, всегда с теплом. У меня был её телефонный номер – я всегда мог позвонить, если бы захотел. Но не делал этого, – мне было достаточно самой возможности, одного осознания того, что человек, который по каким-то причинам мне дорог, просто живёт на этом свете, что он где-то есть… Сколь малым я всегда довольствовался. Сколь многого вы от меня недополучили. Простите меня, я виноват перед вами…



«Всё прошло на высшем уровне. Простились и похоронили. Рад, что форумчане присутствовали. Наталья, я всегда любил тебя как сестру. У меня останется светлая память о тебе на долгие годы…»

«Наташа, мы тебя любим! И никогда не забудем. К сожалению, теперь ты с нами останешься только на фотографиях, такой молодой и задорной…»

«Натусик, я тя помню! Ты всегда будешь у нас в сердцах!»



Меня передёргивает от отвращения: люди, кажется, больше не умеют облекать чувства, даже самые искренние, во что-нибудь не пошлое… Смотрю на ракушку: может быть, всё же сходить к её родителям, отнести? Я знаю адрес. Интересно, что я им скажу? И как меня примут? Печаль или радость вызовет моё посещение? И эта нелепая, мелкая вещица, преисполнившаяся вдруг теперь такого странного значения.

Нет, этого не надо. Ведь тогда ничего не останется у меня от Натальиной жизни. Ничего, кроме эфемерной памяти, которая тоже исчезнет – и уже исчезает – вместе со мной…



«Жаль Наташку. Таких людей, как она, можно пересчитать по пальцам. Мои соболезнования родственникам».



В том-то и дело, что таких людей, как она, – много. И всегда остаётся много, когда кто-то один вдруг исчезает на том берегу Леты… Но кто вспомнит о них, кто расскажет? Я смотрю на рифлёную ракушечью скорлупку, на тонкую надпись, сделанную по эмалевой полости чёрной пастой, и никак не могу этого понять.

В сущности, мне ведь ничего неизвестно об её жизни: я не знаю, кого она любила и любила ли вообще; из-за чего страдала, если страдала; на что надеялась, если у неё были надежды; о чём думала, когда оставалась наедине с собой…

Спасибо, Таля. Председателем правительства мне уже никогда не стать.



2010

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера