АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Алексей Яшин

«Вот мчится тройка почтовая»

 

В каждой избушке свои игрушки.

 

Из русского фольклора

 

Помню, в детстве я видел деревянный храм, построенный в пивной бутылке. Это поразило мое воображение, и тогда я не спрашивал себя зачем? Татлин идет противоположным путем: стеклянную бутылку для всемирного совнаркома он хочет вделать в спиральный железобетонный храм.

 

Л. Д. Троцкий «Литература и революция», 1923

 

♦ Доказав – сами себе – путем сложных арифметических действий, что лучше «новогодние каникулы» сделать длиннее, нежели дать для разминки трудовому и прочему народу целых три дня выходных перед звоном курантов и оливье на закуску, в этом году ответственные за календарь в стране последнюю декабрьскую субботу постановили считать рабочей. Именно поэтому доцент с военно-технического факультета Николай Андреянович шел по свежевыпавшему снежку к своему приятелю профессору Игорю Васильевичу Скородумову** на биологический факультет именно в эту субботу – за два дня до окончания года столетия Ленинского комсомола... «А причем здесь, собственно говоря, наш славный шестиорденоносный комсомол?» – тоже сам себе задал вопрос размышлявший на неторопком ходу по приятно похрустывающему снежку, еще не раскатанному до ледяной скользкости на территории университетского студгородка ошалевшей к окончанию семестра учащейся молодежью, доцент кафедры ракетостроения. А тренированная память тотчас выдала и ответ на такую ассоциацию: во вчерашних вечерних местных теленовостях, загодя поздравляя народ с Новым годом, почтенный зампред областной думы, особливо напирая на все возрастающие успехи губернии в капиталистическом строительстве, в частности же по линии новомодной, только что «спущенной сверху», цифровой экономики.

Николай Андреянович, вне всякого сомнения, все эти «песни народностей», как у одесских литературных классиков, пропустил бы мимо ушей, если бы не собственно фигура зампреда. Был тот из обкомовского комсомольского начальства, а сорок лет назад, в чине второго, то есть по идеологии, секретаря вручал молодому еще инженеру Николаю – без обязательного Андреяновича – знаки лауреата комсомольской премии за разработку с сотоварищи «изделия». Понятно какого, без расшифровки в лауреатском дипломе, оборонпромовского. По окончании процедуры, вальяжный секретарь произнес прочувствованный спич, в котором напирал принятым набором слов на скорое явление коммунизма и всемирную погибель «гнусного, изжившего себя частнособственнического капитализма – зловонной плесени на лике нашей прекрасной планеты, все более и более открывающей свои просторы для возделывания нив и пашен освобожденного от гнета и эксплуатации вольного труда!»

...Как тогда сообразил молодой инженер-изобретатель Николай <без обязательного Андреяновича>, причиной оригинального синтаксиса и литературного «штиля» спича являлась не утренняя похмелительная стопка коньяка, но природное – от сохи пращуров – косноязычие комсомольского выдвиженца на высокий обкомовский пост... И во вчерашних теленовостях след такового качества речи присутствовал. Точно также проживший сорок лет в инонациональной среде человек так до конца не может избавиться от акцента: родной аул или кишлак крепко держится за язык. Было по всему видно, что зампред только усилием воли удерживается от произнесения стародавних обкомовских клише навроде совкового «партии и правительства».

Опять же вспомнив об опохмелительной стопке, Николай Андреянович инстинктивно дотронулся левой рукой до борта пальто в том месте, где во внутреннем кармане покоилась плоская коньячная посудина – для гостевого статуса. В предварительном телефонном разговоре пару часов назад Игорь Васильевич на вопрос приятеля, намекнувшего шифровальным словом «тара» на цель прихода, ответил так же шифровально в том смысле, что «бдительность украшает строителя капитализма, но турецкая гора Арарат по-прежнему красуется на гербе свободолюбивой республики Армении». Николай же Андреянович тотчас перевел шифровку на разговорный язык: дескать, дагестанский коньяк в последнее время очень уж стали бодяжить турецким, почти техническим, спиртом, поэтому можешь прихватить бутылек армянского московского рóзлива. Он, конечно, тоже не на коньячном спирту, но все же способнее к введению в организм. И у меня тоже найдется чем «догнать». Закуску не покупай – только что свой кабинетный мини-холодильник затарил. Что же касается бдительности, то по уже сложившейся традиции профессиональные факультетские доносчицы-вестовщицы из числа незамужних доцентш и лаборанток в предпраздничный день тоже устраивают себе отдых, мечтают в своем кругу подружек о свободных и богатых мужиках с достойной потенцией, стараются, тоже усилием воли, не принюхиваться к мужикам-преподам...

Как и положено в шифровальном деле, перевод намного словоохотливее оригинального текста.

Проходя мимо центральной городской библиотеки – уже в видимости корпуса биофака, что через дорогу,– Николай Андреянович по давней привычке притормозил у левого от входной двери «витринного» окна, на внутренней поверхности которого вывешивались плакатики-объявления о текущих мероприятиях библиотеки. Самый красочно оформленный извещал о проведении в рождественские каникулы викторины к девяностолетию первой публикации «Тихого Дона». Сверху иллюстрации: Аксинья с ведром и Гришка с георгиевскими крестами, с чубом из-под фуражки. Ниже же вопросы-тесты викторины с пояснением: кто больше наберет в сумме правильных цифр,– тому честь и хвала. Внимательно прочитал тесты и дошел до последнего: «В каком жанре написан роман «Тихий Дон»? Варианты ответов: детектив, эпопея, очерк». Остальные вопросы были подстать, что огорчило даже оптимиста Николая Андреяновича: «Цифры, цифры, цифры... заменить цыфирью остатки мышления и той же литературной грамотности... увы, уже полной безграмотности; мд-а-а, детектив «Тихий Дон»! – бормотал доцент, пережидая на обочине мчащийся нескончаемый поток машин,– не зря же друг мой ситный Игорь Васильевич, большой мастер на сочинение всяких едких и вредных словечек – как потомок ядовитых на прозвища калужских крестьян-старообрядцев, по его же признанию,– еще летом выдал новый перл: цифрозамещение...» Поймав себя на том, что к его озвученным рассуждениям начинают недоуменно (вот, мол, препод, что-то бормочет, а мобилы или шнура с микрофоном у рта не держит?) прислушиваться тож собирающиеся перебежать дорогу студенты, Николай Андреянович стиснул зубы и губы, суровым взглядом окинув недорослей.

Опасливо перейдя дорогу, когда потоки авто в обе стороны застыли в образовавшейся пробке, доцент с досадой вновь затормозил – уже на другой обочине: переждать приближающийся трамвай. И тотчас очередную ассоциацию выдало его натренированное на такие кунштюки подсознание: живо представилась морозная неделя, нагрянувшая на среднерусские просторы в первой половине декабря. Николай Андреянович засиделся в гостях у профессора Скородумова, благо и тема беседы – об умственной деградации молодых поколений с преимущественно «компьютерным» мышлением, и повод – годовщина сталинской конституции, требовали обстоятельного обсуждения и сопутствующей сервировки стола...

♦ Словом, вышли приятели из корпуса с намерением завершить разговор в недлительной прогулке по бодрящему умеренному морозцу – в направлении своих семейных очагов: почти весь недолгий маршрут по пути.

Однако, человек предполагает, а бог располагает: именно в этот день годовщины достопамятной конституции русский бог-мороз, явно недовольный глобализмом вообще, а инсинуациями-спекуляциями по части глобального потепления в особенности, к вечеру шарахнул градусом как следует – десятым сталинским ударом! От духмяного тепла уютного профессорского кабинета идти в наступившей темноте по ощутимому морозу желание прогулки мигом исчезло, поэтому, не дебатируя, свернули по выходу из корпуса к ближней, в сотне метров, трамвайной остановке, на которой уже топтались согревающе пяток человек: два мужика, столько же студенток и женщина постарше. Пристроившись к ожидающим, приятели обреченно приуготовились мерзнуть неопределенное время, поневоле прислушиваясь к диалогу между слегка нетрезвым, потому и мыслящим здраво, мужчиной и женщиной, что постарше. Последняя все причитала: дескать, на что нам власти городские даны, если трамваи раз в час идут. Да старье еще из советских времен, да неотапливаемые. На это мужик резонировал, что власти хотя и ворье первостатейное, но здесь они вовсе не виновны. «Посмотри,– он указал на дорогу вдоль трамвайной линии, сплошняком забитую легковушками,– сам народ, из последних сил прикопивших на машину, совершенно ему ненужную, но чтобы как у соседа Петьки она в наличии имелась, разрушил весь общественный транспорт в стране! Все на авто свои пересели, половину дня в пробках стоят, а для кого же властям трамваи через каждые пять-десять минут пускать? Для нас что ли – казне в убыток!» – и грамотно мыслящий оратор ленинским жестом обвел рукой жалкую кучку мерзнущих ожидальцев...

Здесь обе студентки, доселе без конца елозившие мерзнувшими пальчиками по экранам своих смартфонных гэджиков, радостно в голос сообщили: «Вышел, вышел с конечного кольца!» Мужик-правдоруб хмыкнул: «Вот и вся недолга. Через четверть часа и мы удостоимся!» И женщина, ругавшая власть, обрадовалась: «Вот и хорошо! Надо и мне свой старый мобильник на такой, со слежением за трамваями, заменить с получки. А то все ждешь, ждешь, мерзнешь... здесь же посмотрела на экран – все видно: идет или застрял где». Мужик расхохотался, а женщина обиделась: «Чего это я не так сказала?» – «Все, уважаемая, все правильно сказала: пусть трамваи раз в час-два ходят, а может и вовсе на линии в сугробах нечищенных застряли. Зато хреновина эта, извиняюсь, душу теплом согреет: теперь знаешь, что ждать тебе трамвай до морковкиных заговений! И спокойно станет. Это и есть новомодная цифровая экономика по-русски, точнее по-российски...»

Женщина, уловив негатив в отношении к официальному словосочетанию, тотчас насторожилась и молча отвернулась от смутьяна. Их сестра подкожной генетической памятью мигом соображает: какой год на дворе стоит!

...Пропустив трамвай, Николай Андреянович зашагал по тротуару вдоль стены корпуса биофака ко входу, у самого которого он отпрянул от вывалившей толпы студентов-двоечников, до самого последнего учебного дня года тянувших с зачетами, отработками и прочими задолженностями, накопившимися за семестр. Кому удалось их спихнуть – сейчас ржали сивыми меринами и кобылицами, не удостоенные же преподского ободрения хмурились: парни молча, девицы – с разговорным матерком.

Пропуская счастливцев и неудачников, Николай Андреянович, отошедший на край тротуара, опять же по ассоциации с девическим матом припомнил недельной давности утреннюю радиопередачу – из кухонного динамика, за завтраком,– посвященную актуальной во все времена теме русского мата и его роли в развитии национальной культуры. Почетным гостем передачи был назван доктор новомодных культурологических наук, профессор, член многих советов и обществ и пр. и пр. Судя по хамоватому голосу, человек достаточно молодой. Уже после первых его слов, как то принято сейчас в таких передачах,– обязательного плевка в советское прошлое, что-де «в советское время мат являлся индивидуальным протестом человека против тирании и тоталитаризма...», Николай Андреянович, чтобы не спугнуть утренний аппетит, хотел было выдернуть шнур громкоговорителя из розетки, но чуть попридержал гневливую руку: культурологический профессор и «многочлен» перешел к происхождению мата на Руси. Николай Андреянович от смеха поперхнулся утренней яишенкой с деревенским (с базара) салом, когда услышал от культграмотея, что-де мат исходит от языческой Руси, как словесная символика плодородия... и прочей чуши – не славных язычников, конечно, но современных профессорских недоумков. А тот же перешел к оригинальному решению болезненного для современной литературы вопроса: как в печатном тексте сохранить матерно-фольклорное богатство русского языка и одновременно соблюсти требование недавно принятого думцами закона о неупотреблении на бумаге нецензурных слов и междометий. Решение было в духе новейших веяний и склонении мышления людей к цифре, а именно: негласно, явочным порядком, «одна бабка на рынке говорила», привязать каждое матерное слово к порядковому числу: 1, 2, 3... Оною же цифру и ставить в нужном месте в печатном тексте. «В духе цифровой экономики»,– заметил культуртрегер.

...Чтобы не сойти временно с ума, доесть яичницу и запить ее чаем с лимоном, Николай Андреянович выдернул-таки штепсель (как доктор Моргулис в песне Высоцкого) из радиотрансляционной розетки. Аппетит мгновенно восстановился.

Про происхождение же мата он еще в инженерной молодости, будучи в командировке в Челябинске в Конструкторском бюро при знаменитом танковом (официально тракторном) заводе, что с пятью боевыми орденами на фронтоне административного здания, доподлинно узнал от соседа по гостиничному номеру. Был тот татарином, коих много проживает между Волгой и Уральскими горами и далее в Сибирь, профессором-филологом; за холостяцким ужином под домашние еще бутерброды и бутылку местной, вполне недурственной на вкус и последействие, водки он и прочитал соседу-инженеру лекцию о происхождении русской нецензурщины.

Возник мат на Руси, под названием Улуса Джучиева входившей в состав Золотой орды. Причем, уточнил профессор, только после убийства князя Михаила Тверского в Сарае и восшествия на престол хана Узбека, поверставшего своих подданных, исключая русских, в магометанство. До этого ордынские ханы-язычники с уважением относились к православию, то есть грабили церкви и монастыри наравне с городами и селами Улуса Джучиева – не выделяя их гневом и милостью. В Сарае же в ханском совете русский епископ заседал на почетном месте – одесную хана. И вообще, начальники орды склонялись к принятию православия, потому татарские воины-нукеры, баскаки и их челядь на (русских) «местах» имена Христа, Богородицы, небесных ангелом и архангелов всуе произносить остерегались.

Однако после исламизации орды те же самые нукеры и баскаки совершили в отношении к православию разворот на 180о: к случаю и без случая богохульствовали, что называется «ниже пояса», в отношении священных для православных имен. Причем эти, присовокупляемые к именам, существительные и глаголы, произносимые татарами, понятно дело, на родном языке, являлись для этого языка и вообще для тюркского наречия совершенно цензурными... Филологический профессор для обстоятельности произнес их по-татарски и разъяснил инженеру Николаю, тотчас уловившему фонетическое созвучие с родным матом, смысловое значение; ничего бранного: все бытовое и даже близкое к высоким чувствованиям...

Но русские-то мужики татарской мове не обучены, ориентировались на злобные интонации чем-то недовольных баскаков и рядовых нукеров. Потому соединенные синтаксически со священными для них именами тюркские глаголы и существительные понимали как неодобрительные, богопротивные. И сами, тоже разозлясь, порой употребляли богохульные словосочетания, тут же крестясь и каясь перед Господним оком всевидящим... «Так и возник феномен русского мата, дорогой Николай»,– закончил свой ликбез командированный из Казани профессор – на межрегиональную филологическую конференцию – и, на правах старшего по возрасту и званию, наполнив стаканы на треть, предложил тост за дружбу советских народов, каковой и закусил с чувством бутербродом с лично посоленным, с чесночком, салом; как он похвастался Николаю. В дружеской беседе, еще без Андреяновича.

...Войдя в холл корпуса, Николай Андреянович дружелюбно поздоровался с давно знакомыми ему вахтершами, поздравил «с наступающим» и вручил загодя припасенные сувенирные шоколадки-медали. То, что уже третий месяц во всех корпусах на пост заступают две, а не одна, как ранее имело место быть, почтенные возрастом охранницы, в основном из вышедших на пенсию лаборанток и «преподш» без ученых степеней и званий, никого не удивляло: в целях кампании по борьбе с международным терроризмом. Надо полагать, служба безопасности университета также перешла на цифровой стандарт мышления: одна вахтерша – это (усреднено) шестьдесят лет возраста, а две – сто двадцать в сумме и в бдительности.

– Давненько вас не видели, почитай месяц без малого к нашему профессору не заходили. Да оно и понятно, Игорь-то Васильевич каждодень с озабоченным видом по разу, по два куда-то все уходит. Видать, чем-то важным весь декабрь занят. И сегодня выходил, только-только возвернулся. А сейчас у себя, милости просим!

Поднимаясь на третий этаж, Николай Андреянович все размышлял, прикидывая туда-сюда: чем это всему предпочитающий свой уютный кабинет приятель его озаботился, да еще по нескольку раз на день выходящий на мороз и прочую непогодь? Может какие хлопоты с редактируемым им журналом «Феномены разума. XXI век»? Или седина в бороду – завел интрижку с той незамужней, привлекательной доцентшей молочно-восковой спелости, которую в день их празднования сталинской конституции зазывал к себе в кабинет и угощал коньячком под икряные бутерброды? Ха-ха! Тоже ведь способ противостоять эпидемии цифрофрении на наших суконно-цинковых, бюрократических просторах. Но как знать... не чурающиеся мужского внимания дамочки фертильного возраста иногда озабоченно поглядывают в некие заветные календарики, теперь виртуальные, на экранах гэджиков, с разноцветно обозначенными цифрами...

♦ Хотя в последний рабочий день года корпус почти опустел от студиозусов и преподов, но дверь в кабинет профессора Скородумова была, явно по привычке, машинально, хозяином заперта на замок. Как сам Игорь Васильевич всем охотно пояснял, по той причине, что нынешние студенты без начатков воспитания и соображения, не говоря уже об условных «иностранцах» – от горных арыков, кишлаков и аулов бывших союзных республик, без доклада лезут в первую попавшуюся дверь с самыми диковинными просьбами: «А-а гдэ сейчас Александр Маркович?» или совсем ошарашивают заслуженного профессора требованием выдать два куска мела и девятнадцать (не двадцать!) листов чистой бумаги.

Не реагировал по той же причине двойной профессор и на постукивания в дверь, откликаясь только на кодовое: цифру «73» азбукой Морзе (в школьной и институтской молодости являлся радиолюбителем-коротковолновиком), что на международном жаргоне таковых спортсменов значило «С наилучшими пожеланиями», а сочетание точек и тире подходило под монотонную мелодию: «Дай-дай закурить, я на речку шла!»

Николай Андреянович воспроизвел речевку костяшкой указательного пальца по двери, был впущен, но тут же, с порога, поразился необычному виду обычно жизнерадостного, собранного, подтянутого, хотя и с некоторой барской окладистостью, профессора. С волевым выражением лица, сочетаемым с ленинским прищуром глаз; дескать, мы, батенька, другим путем пойдем против заразы цифрофрении...

Сейчас же, вяло пожав руку гостю, разлаписто вернулся к рабочему столу, мешкотно и кривобоко плюхнулся в кресла. Выражение же его лица тотчас вызвало у Николая Андреяновича малоприятное воспоминание о визитах в стоматологическую поликлинику пару лет назад, когда он всерьез занялся зубами...

Молча, страдальчески глядя сквозь разоблачающегося от уличной одежды приятеля, Игорь Васильевич даже на извлеченную гостем из внутреннего кармана пальто плоскую коньячную бутылку никакого видимого внимания не обратил.

– Что с вами, герр профессор? – не удержался Николай Андреянович, видя, что хозяин не только не делает попытки сервировать «гостевую» тумбу – впритык к рабочему столу, но и имеет внешность полного отрешения от мирской суеты, предновогодней в том числе.

– Знаешь, Андреяныч, я сейчас немного отойду. Ты же пока из холодильника достань что надо; тарелки, вилки и стопки тоже знаешь где.

– Да что случилось-то, Васильич? Как будто черти на тебе трое суток горох молотили, а? Неприятности дома или с журналом твоим что приключилось? И почти месяц – со дня сталинской конституции – не звонишь? На-ка, дерябнем по разгонной за уходящий год! Хотя бы футбол мы с тобой не смотрим, а детям-внукам нашим пятерик лишний предпенсионный набросили за здорово живешь... Но все одно, традицию соблюдем.

...То ли перед Новым годом «армянский» московской фабрикации разбили слегка настоящим коньячным спиртом, а может и акцент гостя на то, что достопамятный год уже уходит в прошлое, но Игорь Васильевич, порозовев кожей лица, пришел в осмысленное состояние, распрямился в своем кресле и наконец-то заговорил:

– Андреяныч, против лома нет приема, потому перед тобой полностью подавленная жертва цифрозамещения. После почти месячной борьбы сегодня признал полное и безоговорочное поражение. Разливай вдогонку – заиграть обиду – по второй! Я же тебя посвящу, так сказать, в этюды о цифрозамещении в суконно-цин­ко­вых тонах. Почти как у Конан-Дойля; там тона багровыми были.

Как прекрасно знаешь, в наступающем году у моего журнала юбилей: полтора десятка лет изданию стукнет! Правда, в конце года...

– И отпразднуем это богоугодное дело...

– Притормози, Андреяныч, с поздравлениями, а послушай про наболевшее. Когда журнал создавался, зараза эта интернетовская с ее почтой-«мылом» еще не опутали своей сетью весь мир, тем более сознание людей. Потому в переписке с авторами и читателями в основном использовал старинчатую «бумажную» почту. И посейчас использую, тем более, постоянные авторы, зная мое пристрастие в эпистолярной части к рукописанию «именным», настоящим паркером, подаренном мне по случаю своей защиты самым умным в моей практике аспирантом Володькой, и сами стараются подыгрывать: «от руки» мне пишут. Особенно авторы, стремящиеся опубликоваться вне очереди редакционного портфеля... Опять же я номера журналов и свои книги посылаю; мне аналогичное шлют.

Короче говоря, первые год-два пользовался университетской почтовой экспедицией, как когда-то такие службы приема-доставки именовали. Потом мне это претить стало: по принятому еще со стародавних времен порядку все приходящие мне отправления в канцелярии вскрывали, после чего передавали с посыльными факультетской секретарше, а от нее уже я получал. Мало того, что эта цепочка по времени могла и на месяц затянуться, а то и просто письмо или бандероль терялись при неспешной передаче через халатные руки. Главное, личную корреспонденцию, зачастую весьма откровенную в части политкорректности, толерантности и верноподданичества, если равнодушные ко всему на свете канцелярские бабенки пенсионного и близко к нему возраста вряд ли читали, тем более рукописную, то востроглазая факультетская секретарша от скуки рабочего дня уж обязательно сверху вниз и по диагонали по строчкам пробегала. О самом интересном из почерпнутого докладывала декану, а то и просто зачитывала ожидающим приема начальником доцентшам-вестовщицам. Те же все разносили по факультету и многочисленным – с преобладающим женским составом – службам административного главного корпуса.

Словом, Андреяныч, как на такой счет говорили древние римляне, motiva moralia non sufficientia non obligant, sed motiva sufficientia obligant – недостаточные моральные мотивы не обязывают, мотивы же достаточные обязывают. Потому к окончанию второго года издания журнала завел я в ближайшем почтовом отделении свой абонентский ящик. Дешево и сердито: за год платишь поменее тысчонки, заходишь раз в неделю, своим ключиком открываешь ячейку, забираешь накопившуюся почту – и никаких тебе сквалыжных очередей, квитанций и прочего удовольствия общественных мест. Через пару минут уходишь и – гуляй не хочу! Никакой тебе перлюстрации...

– Лихо ты, Васильич, на латыни стрекочешь. Сразу видно заслуженного профессора, хватившего подряд пару стопок. А если по-военному, ближе к делу?

– Ближе некуда. Поболее десяти лет забот с почтой не ведал. Главное, не забыть ближе к концу года там же на почте заполнить в трех экземплярах бланки продления аренды абонентского ящика и внести оплату. И здесь все без очереди, в десяток минут укладывается. Вот и сейчас, без году неделя, на другой день после отмеченной нами с тобой сталинской конституции зашел за почтой и заодно осведомился насчет бланков – не торопясь у себя заполнить и в следующий визит занести. Что-то меня проинтуичило почтой за месяц до окончания срока поинтересоваться. ...Вот ты меня, Андреяныч, по своей военно-технической дисциплинированности и краткости изъяснения все торопишь, а как раз во вроде бы малосущественных мелочах и суть произошедшего со мной заключена.

♦ – Избранное мною почтовое отделение крохотное, рассчитанное на обслуживание пары-тройки кварталов пятиэтажек-хрущевок. Из числа тех, где, как говорится, обслуга своих клиентов в лицо знает. Так оно и было с десяток лет: пожилые почтарки дорабатывали до пенсии, до пополнения потомства внуков; опять же проживают в этих самых окрестных кварталах. Вот и не менялся их состав: год от года все те же лица, добрые и улыбчатые к постоянным клиентам, в число которых и я под разговорным именем «профессор» через год моего абонирования прочно вошел.

Но пару лет назад как-то в одночасье весь личный состав улыбчатых пожилых почтарок подал в отставку, говоря, Андреяныч, твоим военно-уставным наречием. То ли к подоспевшей пенсии урожай внуков случился, а может суеверно напугал их появившийся компьютер для регистрации почтовых операций, за который усадили самую «продвинутую» товарку, некогда учившуюся в радиотехникуме... Кто знает, что случилось, какое поветрие вмиг сдуло всю домашность маленького почтового отделения? Я вот точно не знаю – быть крестным новонародившихся внучат почтарок зван не был. Тем более, сейчас в фаворе никонианское православие, нас с тобой, Андреяныч, как потомков «двуеперстников», поостерегутся в кумовья звать. Ладно, к делу все же перейду.

Взамен уволившихся сотрудниц стали присылать молодых девиц, как я сообразил, явно из числа стажерок ихнего, почтового пэтэу, или как там сейчас называется на американо-европейский лад: колледж, лицей, может и похлещет чего. Начали эти малоудачницы в жизни, бюстами и ногами не вышедшие в жены или содержанки успешных молодых дельцов и папиков, соответственно, беспрерывно сменять друг друга. Скорее всего, поумнев за время короткой практики на малоденежной и хлопотной почтовой докуке, девицы, окончив пэтэу, пристраивались продавщицами на рынках и в супермаркетах.

С девицами этими дела прежнего домашне-уютного почтового заведения пришли в полное ничтожество. Понятная бестолковость практиканш все более усиливалась еженедельными новыми инструкциями от главпочтамта о переходе, причем, скорейшем, на полную компьютеризацию в обработке всех видов корреспонденции: от простых писем в новомодных удлиненных a la Europa & America конвертах до ценных бандеролей и посылок. Как на грех, поувольнялись по причине пенсионного возраста и удивительно низкой зарплаты все почтальонши-разносчицы. Замены им не предвиделось: прокатившаяся – с телевизионными показами и комментариями – серия столичных коррупционных скандалов в почтовом ведомстве, резко сменившаяся похвалами работы оного, ясно показала: слишком самонадеянно ждать прибавки жалованья рядовым почтаркам (мужиков сюда и на аркане не затащишь – работать за прожиточный минимум).

Прекрасно зная, что более двух-трех месяцев стажировки они в этом бедламе не задержатся, юные пэтэушницы в своей почтовой жизни руководствовались русским фольклором, а именно: умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего! То есть, окончательно запутавшись в противоречивых инструкциях и безоговорочной компьютеризации почтовых дел, к тому же умея на этих самых компьютерах только «Одноклассники» почитывать, опять же при полном отсутствии наличия разносных почтальонш... и вообще – будь она, безденежная жизнь без надежд на замужество за начинающим миллионером (хотя бы и в рублях) проклята! – пэтэушные девицы скоренько вывели свое почтовое заведение за рамки работающего. Хотя бы верхнее начальство, учитывая их несмышленость и отсутствие старшего, опытного наставника, и разгрузило их до минимума: оставив только едино выдачу отправлений, упразднило «до лучших времен» прием корреспонденции, подписку, выдачу пенсий и оплату «коммуналки». Тем не менее всякого входящего в такое выхолощенное почтовое заведение от одного взгляда охватывала тихая паника: за барьером-прилавком, отделявшем посетителей от служебной части, беспорядочное нагромождение неразобранных посылок, тарных пластиковых ящиков, набитых письмами и бандеролями. То же самое наблюдалось через внутренний проем и в дальней комнате, пышно именуемой «помещением первичной обработки корреспонденции». Благо пэтэушные почтарки в возрасте девичьей гибкости; турнюры, бедра и бюсты только в угловатой наметке; иначе как бы они лавировали между угрожающими свалиться на них «красноярскими столбами» пудовых посылок, высившихся до потолка?

Юные почтарки растерянно огибают эти «столбы», роются в ящиках с письмами и бандеролями, отчаявшись разыскать нужное по идентификационным номерам, что переписаны ими со смартфонов выстроившихся в длинную очередь студентов-ино­странцев: ближневосточных арабов, мелкорослых вьетнамок и шриланкиек с Цейлона, высоченных камерунских негров, робких посланцев бывших среднеазиатских советских республик – все из ближних университетских общежитий. Тем сложнее почтаркам из недавних школьных двоечниц найти в этих авгиевых конюшнях требуемое, заказанное «импортными» студентами в китайском гиганте интернет-тор­говли «Али Баба», что все надписи на бандеролях и посылках на английском с добавлением иероглифов.

Пара-тройка окрестных бабок, зашедших по совковой еще привычке прикупить поздравительных новогодних открыток, потерянно толкутся в уголку, оглушенные гортанной нерусской речью веселящихся разноцветных ликами ребят...

Но вот очередь перед окошком выдачи дошла до затесавшейся в иноземный ряд русской молодухи, тож завлеченной рекламой и интернетом в сети «Али Бабы». Протягивает она листок бумаги с загодя записанным полудесятком номеров бандеролей с китайским ширпотребом, горделиво окидывая взглядом почтарок и – боковым зрением – азиатских студентов: дескать, и мы не лыком шиты, не на блошином рынке китайскую мягкую рухлядь покупаем, а цивилизованно по «инту» заказываем! Операторша передает бумажку стажерке и переводит затравленный взгляд на следующего клиента.

...Не подумай, Андреяныч, что я в очереди этой долготерпеливой и разноязычной стою и вынужденно ко всему приглядываюсь и прислушиваюсь! Нет, я в сторонке жду, когда столь же молодая, все же решившая после окончания пэтэу здесь остаться, начальница почтового отделения выйдет из служебной комнаты, ибо по части продления аренды ячейки только к ней и можно обратиться. Потому и слушаю легкую перебранку этой самой молодухи с персоналом.

Удалилась стажерка с бумажкой в руке в дальнее помещение и удивительно быстро, всего лишь минут через шесть-восемь, вынесла одну бандероль, на вид упаковки – с чем-то мягким и легким. Отдала ее молодухе вместе с бумажкой. Далее, Андреяныч, для аутентичности передам ее диалог с операторшей – постарше возрастом и опытом работы:

– А где еще четыре?

– Не знаю, откуда вы эти номера списали.

– Как откуда? С компьютера, конечно. Там же сообщение: все пять бандеролей уже в нашем городе. А значит и на вашей почте.

– Так может по городу до нас еще не дошли?

– Как не дошли? Это сообщение двухнедельной давности. Просто я в отъезде была, поэтому только сегодня пришла.

– Вовремя, женщина, надо приходить. И почему это решили, что ваши бандероли должны отслеживаться по интернету?

– Когда и куда мне идти – мое дело. А по правилам вашей же почты все бандероли и посылки стоимостью больше десяти долларов на всем пути следования отслеживаются.

– Вот что, женщина, видите сколько всего у нас скопилось? Со временем разберем. Получите свои бандероли китайские.

– Так вы извещения по моему адресу доставите?

– А кому доставлять-то? У нас уже давно все почтальонши-разносчицы поувольнялись... от такой зарплаты и жизни. Заходите, интересуйтесь...

Здесь в интересную беседу вступил усатый мужик лет сорока, стоявший в конце очереди. Поскольку был он слегка выпивши, то уже успел рассказать мне, что пришел получить посылку от брательника из Тамбова с сушеные подлещиками, мол, уважает их под пивко.

– Слышь, барышня? Не отвлекай почтовых тружеников от работы. Намедни получил письмо от московской тетки, брезгует она вашим интернетом, так эти двести верст «шло» почти месяц! А тут Китай... ты бы лучше и быстрее сама туда смоталась за барахлишком. Если самолетом боишься, то на поезде «Москва – Пекин» неделю туда и столько же обратно – вот и вся недолга! И нехрена будет все по интернету-то отслеживать. Где этот «нет» и где мы? Зимой дороги в городе не чистят, только китайскими опять же химикатами травят. Опять же почтальонши все поувольнялись...

– Я давно, Андреяныч, подозревал, что наши студиозусы из иностранцев азиатских только на зачетах и экзаменах придуряются, дескать, плохо по-русски понимаем. Все они прекрасно, особенно в бытовом плане, маракуют. Иначе чего бы им над словами мужика с подлещиками всей очередью гоготать! Но и молодуха явно не дурой оказалась, не выказала обычной в такой ситуации бабской остервенелости, рассмеялась сама над собой, помянула всуе интернет-магазин с почтой впридачу и добавила уходя: «Буду теперь на рынке покупать. Ближе чем в Пекин ездить!»

...В июле этого лета, когда вся жизнь замирает, в том числе в части корреспонденции, я почти три недели не захаживал на почту: все одно мой абонентский ящик пуст – как голова школьника и студента в это время от излишка знаний и нравоучительных установок. Когда же отправился перед самым началом августа, то, подойдя к пятиэтажке с угловым входом на почту, даже испугался: неужели отделение связи, к которому так привык, ликвидировали... например, по программе столь модной сейчас «оптимизации», а помещение городские власти сдали в аренду процветающей частной мини-клинике, естественно, диагностической, ибо лечение менее доходно, да и площадь бывшего маленького почтового отделения не позволяет койко-места разместить. Мысль же такая потому в голову вспорхнула, что вместо обшарпанной двери из древесно-стружечной плиты и протертого за полвека и даже поболее до арматурных прутьев крылечка с двумя ступеньками передо мной предстала стеклянная евродверь с лаково отсвечивающей «под орех» обвязкой. Заново отлитое крылечко обложено фигурной керамической плиткой и по всем угловым изгибам подковано, словно норовистый конь, профилем из нержавейки. И хотя всего лишь две ступеньки как были, так и остались, но с обеих сторон этого крыльца и порожка установлены перильца. Для ощущения же полного восторга – слева изогнутый, до стены метра четыре, после поворота на крыльцо еще полтора-два, пандус из рифленой стали. Естественно, с обоюдосторонними перилами.

Все же увидев на двери знакомое название, с робостью вступил в храм службы-правопреемницы ямской гоньбы, далее почтовых перекладных троек с императорским гербом, затем сталинского Наркомпочтеля* и брежневского Минсвязи, работавших не по дням, а по часам... А завидев за служебным барьером давешних юных почтарок, одетых в униформу с иголочки: синяя юбка, белая кофточка и красная косынка вокруг прелестной загорелой шейки, вовсе решил, что вернулись времена Псурцева.**

Но здесь же обреченно поник головой, увидев все те же «красноярские столбы» неразобранных посылок, раскиданные по полу и по столам ящики с бандеролями и письмами, а главное – полнейшее отчаяние в подведенных глазках униформированных почтельработниц. Два красочных плаката украсили стены обок входной двери: один – к футбольному чемпионату, другой настойчиво призывал в полной мере обращаться к услугам почтовой связи on line. Одни фасады...

♦ – Как уже говорил, Андреяныч, пошел я на почту заполнить бланки и заплатить за абонентский ящик сразу после предыдущей нашей встречи в начале декабря, который вместе с уходящим годом мы с тобой сейчас и провожаем. Что-то меня подтолкнуло не тянуть до конца месяца. В точку попал!

То ли очередная партия пэтэушных стажерок совсем никудышная попалась, ни замуж, ни в универсамовские продавщицы негодная, а скорее всего затянувшийся уже на начало третьей пятилетки кризис по всех делах уравнял в скромной зарплате почтарок с продавщицами, но, как бы там ни было, все они остались трудиться на обновленной фасадом почте. Это меня приятно поразило: стабильный коллектив – залог надежды на возможное наведение порядка.

Поздравил я их, уже хорошо запомнившихся миловидными – а кто из девиц в шестнадцать лет хотя бы на «троечку» не миловиден даже без косметики? – с первым серьезным зимним морозцем. Заулыбались, а здесь и начальник отделения, молодая, но исхитрившаяся сразу после окончания пэтэу выйти замуж, вышла из служебного отсека. Тоже уже запомнив меня, поздоровалась. Сказав нехитрый комплимент о розах-морозах, попросил тройку бланков для продления «абонентки» на следующий год. Лариса, так зовут начальницу, по причине совсем недавнего медового месяца пребывавшая первую половину каждого трудодня в опасливо-блаженной рассеянности (в соцсетях хулиганили: все аптеки торгуют не настоящей, а китайской противозачаткой из мела и витамина «С»), с минуту изображала розовым личиком мыслительные вспоминания, после чего радостно сообщила, что с этого года абонирование открывается и продлевается только на главпочтамте.

Вернулся я к себе в корпус безмерно огорченный; это ведь полдня потратить: туда-сюда через полгорода ехать и там в бестолковой суете искать нужную службу и прочее. А я ведь сугубо кабинетный человек! Учитывая молодость и медовомесячное блаженство юной начальницы, решил предварительно проверить достоверность ее слов. В лаборантской кафедры – как-то случайно видел его там – взял толстый, неряшливый том городского справочника «Желтые страницы», нашел нужную страницу с телефонами почтамта. Сделав с полдесятка звонков по номерам «методом тыка», выяснил: к кому обращаться по абонентским делам. Позвонил, представился профессором, узнал имя-отчество обладательницы моложавого контральто без курительной хрипотцы, хотя и она придает женскому голосу этакий чувственный окрас, разъяснил свою докуку. Марина Витальевна, хотя и крохотная, но все же начальница, дозволительно усмехнулась – в адрес почтарок – и разъяснила: «Девушки в вашем отделении молодые, не совсем верно информировали. Действительно, по новым правилам с окончания этого года и на следующий оформление и оплата абонирования проводится on line через главпочтамт, но – для юридических лиц. Физических же лиц, каковым вы, профессор, по вашим словам являетесь, по-прежнему обслуживают почтовые отделения на местах. На такой случай мы разослали по ним новую программу компьютерного оформления – для отказа от устаревших заявлений на бумаге. Там же и оплату внесете. Только захватите с собой паспорт и документы, дающие вам право на льготы, с учетом которых за календарный год с вас возьмут пятьсот пятьдесят семь рублей. Если девочки что не поймут – дайте им мой телефон».

Сердечно поблагодарил обладательницу контральто без никотиновой хрипотцы. Заодно игривая память услужливо вывела в мое активное сознание образы прежних знакомых девушек-женщин с таким тембром голоса: получалось, что все они подтянутые, на вид даже слегка суховатые шатенки со стрижкой, в интимных контактах порывисты... Здесь я свои аналитические рассуждения волевым усилием прервал. Как мало надо человеку для довольства жизнью? Вот разъяснила мне, разложила все по полочкам телефонная Марина Витальевна – и легко на душе, даже этак игриво стало! Завтра, мол, сходу на свою почту и все за десять минут улажу. Тем более, что уже не от руки бланки в трех экземплярах заполнять на неудобной служебной стойке-барьере. А почтарка сама все на «компе» пощелкает по клавиатуре. ... Даже загодя, чтобы не беспокоить тружениц бывшего Наркомпочтеля поиском сдачи, отсчитал и в левый карман пальто уложил эти магические пятьсот пятьдесят семь рублей. Жизнь прекрасна и удивительна, господа присяжные заседатели!

...Радость потому и ценится, что она слишком быстротечна. И в моей душе не долго волнующе играла сладостная музыка горних сфер, уступив – природа не терпит пустоты, говоря словами мудрого Лейбница – место «хрустальным бубнам печали» – по Гарсиа Лорке. Назавтра и началось мое почти месячное хождение по мукам «оцифрованной почты». Долго и муторно-нудно, Адреяныч, подробно рассказывать, до курантов с оливье времени не хватит. Потому до предельной краткости все скомкаю: все прошедшие четыре недели, что я регулярно, словно устроился по совместительству на полставки, ходил на почту. Уже и не говорю – ночью во снах эти хождения дублировало подсознание, приукрашивая до изумительного невероятия вроде бы обыденные, хотя и несуразные, хлопоты ходатая по заранее обреченному на неуспех делу.

Словом, первую неделю, каждодневно поутру, я убеждал еще не отошедшую от нирваны медового месяца начальницу, что программа on line по обслуживанию физических лиц (при этом для полной наглядности я по-пионерски указывал большим пальцем правой руки на самого себя) в части абонентских ящиков существует. Та садилась перед компьютером, нажимала буковки на клавиатуре, потом в полном отчаянии вздыхала полной (где-то ближе в третьему размеру после медового месяца...) грудью и... молчала. Марине Витальевне звонить она робела. Закончилась неделя тем, что я набрал на мобильнике номер обладательницы замечательного контральто, назвал себя и передал гэджик начальнице. Та выслушала, с убитым видом согласилась и опять скорбно замолчала.

Следующая неделя не отличалась от предыдущей: начальница искала в «компе» таинственную программу. Не находила. На третьей седмице вроде как нашлась. Обрадованная и измученная моими (по почтовой части) домогательствами, начальница ввела-таки в программу данные моего паспорта и «льготных» документов, распечатала в трех экземплярах и протянула мне со словами: «Оплатите в Сбербанке». Уже ко всему настороженный, внимательно прочитал и пришел в ужас: с меня за год абонирования причиталось 5801 рубль 62 копейки. Даже обрадовавшаяся было начальница (как выяснилось, я являлся единственным физлицом в отделении по части абонирования, един как перст назойливый...) согласилась: это многовато. «Зайдите через пару дней. Будем уточнять». Через два дня на третий распечатка выдала сумму в 271 рубль 00 копеек. Я еще более засомневался. К тому же на отпечатанном договоре не значились реквизиты оплаты, что явно свидетельствовало об оплате наличными здесь же в отделении. Оставив оба вопроса (сумма + место оплаты) снова горестно замолчавшей, как будто увидевшей две полоски на известном тесте (а погулять еще хочется год-другой...), начальнице, я ушел до следующей, четвертой по счету, недели. И до сегодняшнего, предпраздничного дня распечатки выдавали самые странные, то высокие, то явно заниженные, цифры, но никак не желала программа пропечатать искомое пятьсот пятьдесят семь рублей... без копеек. Единственное, с чем горестно согласилась начальница, что платить мне следует не в банке, а здесь, на месте. Но она не знала: по какой документной форме оформить мою оплату и как совместить компьютеризацию почтовой услуги с бумажной квитанцией... без четко обозначенной этой самой формы?

Вчера она же обещала клятвенно, оставив иные дела на потом, окончательно «разобраться с вами в этом году». Сегодня же с утра, хмуро поздоровавшись, объявила, что компьютер еще вчера «заглючило».– Приходите в следующем году; мы с третьего января начинаем работать».

Стиснув зубы, я невидяще оглядел примолкших почтарок и бледной тенью выскользнул через приотворенную евродверь.

♦ – Да-а, Васильич, дела-а... Я тоже порой думаю: а может проще следует жить, как все люди, смотреть по «ящику» футбол, вечером – Вову Соловьева и Малахова, купить задешево подержанную б/у – 4 «иномарку» калужской отверточной сборки, бросить цыбульки смолить, избегать застолий в «Наливайке» и, извиняюсь, вот в этом кабинете...

– Заодно на манную вегетарианскую кашицу перейди и заставь себя поверить в благо экономических реформ и неуклонный рост материального благосостояния! Эк тебя, Андреяныч, с двух-то стопок шибануло в благонамеренность!

– Нет, утрирую, конечно. Просто досадно за тебя стало: архизаслуженный профессор как жертва цифрозамещения... Разливай на правах хозяина. Заиграем, как говорится, обиду... Вот хорошо-то пошла!

– Закусывай, Андреяныч, бутербродами с икоркой. И рыбку красную вниманием не обдели. Не экономь, не у себя ведь на кухне, ха-ха-ха!

– Ну и хорошо, герр профессор. Вижу, с юморком тебе и ровное, предновогоднее настроение вернулось. Тем более, история обратного хода не имеет, а на пути ее в будущее постоянно все усовершенствуется...

– Несомненно, Андреяныч, совершенствуется, но только в сторону расчеловечивания – термин нашего выдающегося философа-социолога Зиновьева. Бывший же человек разумный все больше погружается в виртуальную реальность, в on line пресловутую. Это наше поколение еще осознает цифрозамещение болезненным, все более и более вспухающим, наростом. Своего рода наше донкихотство, этакая безнадега, фантастическая ностальгия по недавнему еще прошлому. Почему фантастическая? – Да по той простой причине, что это прошлое, которое все продолжает по инерции нам казаться «протянутым» в настоящее, уже пройдено историей, то бишь социальной эволюцией, поэтому все наше с тобой и вообще со счетным числом людей сопротивление тому же цифрозамещению есть сражение с ветряными мельницами. Мы цепляемся за обломки того, что отброшено ходом истории, чего вернуть нельзя. И не только вернуть, но даже в личной повседневной жизни невозможно для себя же самого отстоять. Как на подводной лодке, идущей на глубине погружения, нет способа отъединиться от коллектива, от команды... если только в гальюне? Но это на считанные минуты. Там с газеткой не посидишь!

– Выходит, уважаемый профессор, всякий отторгающий себя от оцифровыванья и виртуального бытия следует учению Толстого: начни с себя самоусовершенствование? Из окон твоей квартиры, Васильич, виден памятник Льву Николаевичу. Не он ли «магнетически» навевает всякие антитолерантные, явно неполиткорректные мысли о болезненной сущности оцифровывания человейника наших дней? Ха-ха, смеюсь, конечно.

– А можно и без смеха. Значит – навевает. На то и ставят памятники. Каждой эпохе – свои монументы. Вот сейчас, в наше время активного цифрозамещения и всякой толерастии, повадились по городам и весям с холерически-эпидемическим усердием где ни попадя раскидывать пародии на скульптуру, герои которой – от черепашек-ниндзя до уродцев, якобы обозначающих литературных героев книг. Судя по всему, штампуют их по компьютерным программам в пресловутом «3-D».

...Нет, Андреяныч, толстовство есть то же самое донкихотство. Кстати говоря, всеобщий отрицатель современной ему цивилизации и, как сейчас принято говорить, успехов науки и технологий, Лев Николаевич редко ошибался в части прогнозов – от их исторического корня. Не помню название одного из его «нигилистических» очерков, но совершенно справедливо и провидчески, на примере изобретения Иоганна Геннсфляйша Гутенберга, показал: всякое усреднение в обиходе людей по части доступности чего-либо неизбежно ведет к опрощению этого «чего-либо». Сказал же просто, что книгопечатание явило миру и цивилизации самое мощное средство усреднения человечества в невежестве! Это я своими словами, по памяти, передаю. Но ведь так и есть, дорогой мой. Неофитов и дилетантов дает ознакомительно-поверхностное восприятие запечатленной в книгах мудрости. И выдающийся наш поэт, современник Льва Николаевича, еще раньше в точку попал: «Мысль изреченная есть ложь».

А оцифровывание человейника в наши дни, создающее гидру «компьютерного мышления», при абсолютном уравнивании умственных проявлений еще и ставит таковым самую низкую планку...

– Как у твоих почтарок?

– К счастью, Андреяныч, они не мои: ни в каком качестве. Разумеется, не с Толстого началось предвидение превращения человечества в усредненный по цифровому мышлению человейник. Все идет уже от первых, ранних греческих философов – эпических теокосмогонистов и атомистов. Кстати говоря, Томас Мор в своей «Утопии», сам того не ведая, а может гениально предвидя за четыреста лет до нас – не зря состоял в должностях председателя палаты общие и лорда-канцлера! – описывая принятые у утопийцев развлекательные и поучительные игры, отмечал особо: азартные, навроде костей, им неизвестны, а в массовом употреблении родственное принятым у нас <то есть в Англии, в Европе> шахматам сражение чисел. Суть такой игры состоит в объединении усилий пороков, пронумерованных цифрами, борющихся с таким же образом оцифрованными добродетелями. В такой игре весьма доходчиво показывается спор пороков в своей «компании» и, напротив, единство и согласие в достижении выигрыша пронумерованных добродетелей...

– Ха-ха-ха, надо же! Ну и лорд, ну и канцлер сукин, извиняюсь перед предшественником научного социализма, сын! Прямо как у Ильфа – Петрова в «Золотом теленке» ребусник старик Синицкий сочиняет для газеты алгеброид, в котором сложными арифметическими операциями доказывается преимущество советской власти по отношению ко всем другим властям. Наверное, по такому же подобию сражения чисел и мыслится новомодная «цифровая экономика»: преимущество рубля над всеми иными валютами. Но это пусть Владимир Соловьев или кто иной из пиар-теле­ве­ду­щих трудовому народу разъясняет. По магистральной же теме нашего разговора дозволь, герр профессор, поинтересоваться: почему во всех западных странах, промышленных восточных тож, глобалистские штучки навроде оцифровывания всего и всея, различных вольнолюбивых толерастий как-то ровно и гладко, без надрывов и сбоев проистекают, а у нас все по Черномырдину: «Хотели как лучше, получилось как всегда!» То есть, хотя и доцент, но не совсем дурак, в общих чертах все понимаю, но ты умеешь в строгую логику понятий и фактов привести...

– Логика, Андреяныч, здесь сверхпроста, не выходит за рамки Евклидовой и Аристотелевой... впрочем, на заданный тобою вопрос уже ответил почти столетие тому назад такой авторитетный человек как Лев Давидович Троцкий!

– Васильич, с какого перепугу ты в троцкисты записался?

– Я по моему характеру отродясь никуда не «записывался» и не «примыкал». Просто на днях дома искал одну книжку, точнее философские сочинения Ламетри, а как ты прекрасно знаешь, это все одно, что отыскать иголку в стоге сена, на моих-то стеллажах в три ряда... Ламетри так и не нашел, после новогодних каникул проще взять в университетской библиотеке, зато попался томик Троцкого – купил еще в самом начале девяностых, да как-то запамятовал про него в бурных перипетиях тех «лихих» лет. А сейчас с неподдельным интересом знакомлюсь. То есть надо отличать Троцкого, как «иудушку» по ленинскому определению и автора теории перманентной революции, и Льва Давидовича – образованного гуманитария, знатока искусства и литературы, высококлассного публициста, причем не только политического. А в части ответа на твой вопрос – его фраза, тотчас запавшая в память: «Мы пришли слишком поздно и потому осуждены проходить историю по сокращенному европейскому учебнику».

То есть не следует стыдиться, «догонять и перегонять» – начиная с Петра Первого мы все силимся, отказавшись от самобытной, полуазиатской автаркии, поспеть за Европой, которая в движении социальной эволюции, увы – и это есть сугубая реалия истории,– обогнала нас если не на тысячелетие, то уж на три-четыре века точно. Я не про науку и технику говорю, здесь дело поправимое: Советский Союз с «ледоколом» Сталиным – Троцкий бы не сдюжил! – за считанные десятилетия, включая Великую Отечественную, догнал и в чем-то перегнал Запад. И абсолютно перегнал уже на столетия в эксперименте Истории по созданию социально ориентированного общества-государства! Но у нас не было традиции эллинского и римского мира, а главное – не присутствовал феномен Возрождения, который, с одной стороны, явился знаком «предбуржуазья», но с другой – аккумулировал в себе все предбывшее из истории цивилизации и культуры, начиная с их европейского корня – Средиземноморья. И этот-то «аккумулятор» дал мощный заряд энергии небывалого взлета общей культуры, искусства, философии, естествознания... словом, всего того, что составляет непреложный духовный и мыслительный остов эволюции социума и отдельного человека – дал на весь период взлета, стабилизации, трансформации в глобализм европейской буржуазной общественно-экономической формации. Догоняющей же России История на весь период возникновения и развития этой формации «щедро» отпустила точное число лет: от 1861 по 1917 год. Понятно, что нынешнее status quo нашей страны никакого отношения к «капитализму» не имеет: после исторического эксперимента социально ориентированного СССР бывшую 1/6 части земной суши мгновенно поглотил омут глобализации. А это уже иная ипостась: глобализм суть высшая стадия империализма и тягостный переход к уже всемирному социуму. Здесь провидчески правым оказался как раз Карл Маркс! Другое дело, что этот «всемирный коммунизм» заставил бы современного нам человека ужаснуться: полное социальное и иное равенство роботов, винтиков виртуальной в своей основе глобалистской машины-молоха. И это равенство прежде всего в полном подавлении индивидуального мышления – роботу оно не требуется. Словом, «фюрер за нас думает», то есть виртуальный Великий Глобализатор! Кстати, «золотых унитазов», которые наши основоположники коммунистического учения прямо взяли из упомянутой «Утопии», там тоже не будет: все золото, исчерпав исторически роль денежного базиса, пойдет на микросхемы-процессоры суперкомпьютеров...

– Осади, осади, Васильич! Не вскакивай, выпивши, на любимого конька! Поводья растеряешь, понесет тебя! Ты ведь сейчас не передовицу для очередного номера своих «Феноменов разума» выговариваешь. А в отношении слов твоего нового друга Льва Давидовича о «сокращенном европейском учебнике» и только что произнесенного комментария понимаю так: потому у нас все «по-черномырдински», с ног на голову и наоборот, бюрократически суконно-цинково, задом наперед... словом, открывай словарь Даля или трехтомник Афанасьева и все нелестные для русского характера пословицы-эпитеты оттуда черпай без устали! – именно потому, что в европейской традиции имеется основательный базис, позволяющий ровно, последовательно, не перескакивая через века и десятилетия, даже через считанные годы, двигаться в неумолимом эволюционном прогрессе, а у нас – вынужденное торопыжество. Это как две пушки: безоткатная с ровной скоростью снаряд за снарядом выплевывает, а которая с откатом торопится угнаться за такой подружкой, но принцип действия у нее такой, что очередной выстрел должен дожидаться возврата стола на исходник! Вот отсюда – я уже не о пушке говорю – и анекдоты, являющиеся былью, о современном нашем оцифровывании. Постоянно нас попридерживает реверс-ностальгическое цеплянье за «прекрасное прошлое»... которое и было таковым, но ход Истории все человечество метлой глобализации подгоняет.

– Сразу, Андреяныч, видно матерого оружейного и ракетного конструктора! Пример же с откатной пушкой просто великолепен: несколько слов – и все ясно-понятно... не хуже, извиняй великодушно, чем у Троцкого. Отсюда и загадка для народа: что такое «цифровая экономика» и зачем она потребна; объемы нефти и газа и так счетчики на трубопроводах выщелкивают исправно: они не китайские, но солидных американских и европейских фирм. Я же эту загадку на своей шкуре в почтовом отделении только что апробировал, потому сам себе глупых вопросов не задаю. Давай, мой друг, отойдем от дел наших скорбных хотя бы на часок-другой. Наполняй! За уходящий год! Ничего о нем доброго в голову не приходит, но – прожит и то хорошо. Будь здоров!

 

* * *

 

От автора. Не то чтобы являюсь кондовым реалистом, но при написании своих вольнолюбивых сочинений на заданную тему постоянно держу в голове то ли свой афоризм, а может и прочитанное <неакцентированно> некогда в умной книжке: ни одна фантазия не создаст такого монстра, которого порой нам ненавязчиво подкидывает самая обыденная жизнь. Это не своеобразное tentatio Dei (искушение Бога, лат.), дескать, «мир наш полон радостных чудес, зеленеет лес...» и так далее из давней оптимистичной песенки.

...Тем более, «в реалисте вера не от чуда рождается,– писал Достоевский,– а чудо от веры». И такие чудо-монстры, как гласит наука психология, создаваемые фантазиями досужих людей – скучающих по замужеству перезрелых барышень или собственно литераторов фантастического жанра,– зиждутся исключительно на субъектах и объектах реальной жизни, но только в трансформированном виде: гипер- или гипо- масштабированных. То есть выше себя не прыгнешь (даже спортсмены по части прыжков в высоту, например, легендарный советский Брумель, и то делают это с использованием шеста...), не дано человеческому разуму придумать нечто, не имеющегося в объектах или законах материальной основы. Это с огорчением признают даже субъективные философы-идеалисты, тот же Шопенгауэр, наиболее далекие от диалектики и материализма.

Сказанное только что – не каскад красноречия, обычно охватывающего сочинителей на указанную, см. выше, тему ближе к завершению своего opusa. Нет, это только пояснение к личной авторской манере: самые невероятные и занимательные сюжеты брать все из той же архиреальной жизни. Самое интересное, давно за собой замеченное: если «вставишь» в сюжет, тем более в фабулу, откровенную фантазию, то и чувствуешь себя во время написания opusa и долго-долго после его опубликования несколько неуютно. Все мерещится: отыскался-таки читатель, а может и целых два, моего сочинения, оторвался от телека с футболом и сериалами, от зарабатывания деньжонок на замену автомобиля более престижным в их дворе, и на пропитание если останется что, взял в руки журнальчик или книжку, нимало дивясь, что есть еще досужие сочинители, главное – сам не разучился читать что-либо помимо рекламы <на авто> и двух-трехстрочных e-mail’ов, и осилил, хотя с трудом, мудроватый рассказик. И все мне мнится: вот читает, морща от непривычных умственных усилий лоб, некто N. или М., потягивает пивко, хрустит чипсами и в душе ехидничает, дескать, и я, кабы имел свободное время, не хуже бы нафантазировал... нет, сочинитель безгонорарный, ты мне, труженику ООО «Русский банан», правду-матку жизненную выдай на гора!

...Вот в таком опасении избегаю беспочвенных фантазий разыгравшегося вдохновения, но беру исключительно эту самую, востребованную <виртуальным> читателем правду-матку. Так и эпизод с перипетиями моего героя профессора Игоря Васильевича не с потолка взял, но услышал под самое окончание минувшего <футбольно-пенсионного> года от своего знакомца, по роду своего увлечения коллекционированием... впрочем, не важно чего, не популяризовавшего в наше «предпринимательское» время свой домашний адрес, а потому абонирующего почтовый ящик. Посочувствовал ему, пожелал в наступающем году все же одолеть почтовую цифрофрению. Уже в новом году опять же случайно встретил коллекционера в преддверии весны. «Ну как,– спрашиваю его,– одолел тружеников Наркомпочтеля?» – «Куда там,– обреченно махнул рукой,– уже и начальница почтового отделения забеременела, впрочем, от законного мужа, и неоновую вывеску над евродверью этого заведения соорудили, а со мною воз и ныне там. Все программа компьютерная продолжает выдавать несуразные цифры. С Мариной Витальевной с почтамта заочно почти что подружились, подолгу телефонные беседы ведем. Она меня жалеет, все сокрушается: терпите, мол, Борис Семенович, либо мы цифру победим, либо, по нашему обычаю, завершится горячка кампании, вернемся к бумажным бланкам. Вся-то недолга! Голос у Витальевны очень уж чувственный... эх, мне бы лет двадцать скинуть! На майские праздники слетаю в Израиль, навещу в Ашдоде дочь, внучат потетешкаю. Заодно на тамошнюю почту наведаюсь, поинтересуюсь ихними делами с поголовным переходом на цифру. Может что подскажу Марине Витальевне».– «А как же сейчас свои письма, бандероли и посылки получаете, дражайший Борис Семенович?» – «Да чего проще! Я намекнул свежебеременной начальнице почты, что племянница моя – опытная врачиха-акушерка в областном роддоме, а та алаверды «в долг» разрешила пользоваться абонентской ячейкой. «До окончательного решения вопроса»,– как она сказала».

Господа-товарищи! До чего же весело во все времена жить на Руси!







** Наши постоянные персонажи; см.: Алексей Яшин. Административный восторг, или картинки с выставки: Роман-новеллино.— М.: Московский Парнас», 2014. 327 с.; Алексей Яшин. Задушевные беседы об умозамещении: Роман-новеллино.— М.: Московский Парнас», 2017.— 343 с. (В электронной форме см. на сайте www.pz.tula.ru — раздел «Библиотека главного редактора»).



  * Народный комиссариат почты и телеграфа.



** Во времена Брежнева бессменный министр связи, доведший работу своего ведомство до достижимого совершенства.



К списку номеров журнала «Приокские зори» | К содержанию номера