АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Геннадий Маркин

Горькое воскресение. Глава из повести «Звезда над копром»

Заместитель главного редактора, заведующий отделом прозы литературно-ху­до­жественного и публицистического журнала «Приокские зори», лауреат литературной премии им. Н. С. Лескова «Левша», член Союза писателей России.

 

 

Январь 1953 года выдался суровым. Сразу после рождественских дней наступили крещенские морозы и зима залютовала с новой силой. Деревенские избы с заиндевелыми крышами и причудливыми морозными узорами на окнах дышали печными трубами и словно парили в сладковато-горьком печном дыму. Днем на морозе звенел над окрестными полями воздух, а ночью в садах трещали деревья.

У Петровых в избе было тепло. Матвей Кузьмич печь растопил еще затемно, пока все спали, и теперь только поддерживал в ней огонь, периодически вороша кочергой дышащие жаром угольные каменья. Сноха Татьяна собиралась в Тулу в областную тюрьму, чтобы передать мужу передачу. Проснувшиеся внуки Колька и Васька сидели здесь на табуретах и, протирая еще сонные глаза, смотрели, как мать собирает сумку.

– Ты там в сумке-то еще раз погляди повнимательней и проверь, все ли там на месте? А то кабы чего не забыла,– в который раз уже Матвей Кузьмич предупредил Татьяну. Не дождавшись, пока сноха исполнит его просьбу, сам раскрыл сумку и начал проверять содержимое в ней, перекладывая с места на место аккуратно уложенные Татьяной продукты и папиросы.

– Отец, опять ты в сумке все вверх дном перевернул,– вздохнула Татьяна.– Я уже несколько раз все перепроверила, все разложила, а ты опять все перевернул,– с сожалением произнесла она. Матвей Кузьмич покряхтел, повздыхал, а затем подошел к печке, открыл заслонку, взял кочергу, присел на колени и вновь начал ворошить в горниле уголь.

– Обязательно узнай там, почему его не выпускают до сих пор? Десять лет прошло еще в прошлом году, а его все нету?! Уже лишний год пересидел! – вставая с колен и закрывая печную заслонку, сказал он.– До тюремного начальства сходи, у них узнай, в чем дело. Попроси их, пускай скажут Мирону, что у нас дома все хорошо, а то тоже, небось, сидит там и переживает за нас. Пускай скажут ему, что мы его ждем домой, уже соскучились по нему. Авось не трудно будет сказать-то, язык-то, небось, не отвалится от того, что скажут,– начал приказывать Матвей Кузьмич снохе.

– Схожу,– кивнула Татьяна головой.

– Мам, ты гостинчика нам привези из Тулы,– попросил ее Колька.

– Какого-нибудь пряничка,– уточнил Васька.

Татьяна улыбнулась, поцеловала сыновей в макушку, погладила им головы.

– Хорошо, сделаю все, о чем вы меня все просите, а вы тут деда слушайтесь и кушайте здесь без меня, а то никакого гостинчика не получите,– предупредила она сыновей.

– Ну, ступай с Богом! – Матвей Кузьмич наложил на Татьяну крестное знамение, и она вышла из дома.

На улице, несмотря на яркое солнце, холодный воздух ударил ей в лицо, а ресницы и брови вмиг покрылись инеем.

 

Автобус на Тулу был переполнен, и Татьяна с трудом втиснулась в салон. Стоять было неудобно и тесно, к тому же мешала хозяйственная сумка, которую она держала в руках. Был воскресный день, и в Кочаках на остановке сошло много народа в церковь, в основном – старушки, а после Ясной Поляны Татьяне даже удалось сесть на освободившееся сиденье. В Тулу приехала спустя час, и направилась к зданию тюрьмы. К двери, за которой принимали передачи, вела огромная очередь, чтобы передать своим родным продукты или вещи, люди простаивали часами. Татьяна стала в конце очереди за худенькой, маленькой и согбенной женщиной, одетой в коричневое старое поношенное пальто и валенки. На голове ее был повязан темно-синий платок. Рядом на снегу стояла сумка.

– Вы последняя? – спросила она у женщины.

Та обернулась к Татьяне. Лицо ее было худое и, несмотря на мороз, бледное. Из-под платка на Татьяну взглянули выцветшие старушечьи глаза с каким-то грустным и затравленным взглядом.

– Я,– ответила женщина и потупила взгляд.

В очереди в основном стояли женщины, изредка среди платков и шалей, то тут, то там, мелькали мужские шапки. Несмотря на женское преимущество, в очереди было тихо. Никто ни с кем не разговаривал, а если и разговаривали, то вполголоса, несмело и редко. Рядом с ними – высокий каменный забор с тяжелыми железными массивными воротами, старинное трехэтажное кирпичное здание тюрьмы с маленькими решетчатыми окнами в стенах, за которыми томились их родные и близкие люди. Все это психологически давило на стоявших в очереди людей. И это давление угнетало, пугало, сковывало волю и, несмотря на общую беду, отстраняло их друг от друга и не располагало к разговорам.

Спустя четверть часа за спиной Татьяны уже выросла очередь, а через полчаса, она вытянулась почти до центральной улицы города. Стоять было холодно и, чтобы согреться, многие начинали приплясывать или похлопывать себя руками по бокам.

– Как думаете, долго сегодня простоим? – вполголоса спросила Татьяна стоявшую впереди себя женщину, скорее не для ответа на свой вопрос, а чтобы затеять разговор, за которым, как известно, и время быстрее бежит.

– Наверно, долго,– тихо ответила та.

– Меня Татьяной зовут, а вас как? – вновь обратилась к ней Татьяна, увидев, что женщина опять замолчала.

– Зинаидою,– ответила та.

– Издалека ли вы, Зинаида, приехали?

– Из Черепети.

– А я из Шахтерска. Мужа моего еще вначале войны посадили, сначала в Крапивне держали, а потом сказали, что сюда в Тулу перевели, вот и приезжаю сюда уже не один год.

– Много ему еще сидеть-то? – спросила Зинаида.

– Уже год, как должен был вернуться, но почему-то не отпускают его,– Татьяна пожала плечами.– Я сюда приезжала в прошлом году в январе, справлялась о нем, мне сказали: ждите, скоро придет, но пока еще почему-то не пришел. Сейчас передачку буду отдавать, опять за него спрошу.

– Может, сослали куда? Бывает так, что отсидит человек свой срок, а его вместо того, чтобы домой отпустить, ссылают куда-нибудь,– высказала предположение Зинаида.

От услышанного Татьяна забеспокоилась. У нее вдруг заболело под ложечкой, запульсировала в висках кровь, заныло сердце, а в душу вкрались тревожные нотки.

– А что пишет-то? – после недолгого молчания, спросила Зинаида.

– Его посадили без права переписки,– грустно вздохнув, ответила Татьяна.– Обвинили его в предательстве, а какой же он предатель? Кого он предал? Никого. Знамо дело и вправду кого-то предал, а то ведь душа его невиноватая. Сосед на него донес, вот и арестовали его,– Татьяна заплакала.

Она редко проявляла свои чувства на людях, старалась скрыть свои слезы от детей и от свекра, чтобы не расстраивать их. Но сегодня, здесь, при посторонних людях она дала им волю. Все те невыплаканные за долгие годы слезы, которые она накопила и носила в себе, сейчас выплеснула наружу и выбросила их вон из своего сердца. 

– Успокойся, милая. Разве ты одна в таком положении оказалась?! Вон сколько нас, баб, тут в очереди стоит, посмотри,– Зинаида указала рукой на очередь.– И у всех мужики в таком-то положении находятся, как и твой муж. Да разве теперь кому-то что-то докажешь?! Вернется мужинек твой, вернется. Ты только верь в это и надейся,– начала успокаивать Татьяну Зинаида.

– Не трогайте ее, пусть поплачет. Видно, что давно не плакала. Слезы-то, вон, видите, у нее потоком льются, а слезы они душу очищают, лечат они душу-то, особенно нашу – женскую,– вступила в разговор стоявшая перед Зинаидой молодая женщина. На вид ей было не более тридцати лет. Одета она была в темное пальто с искусственным воротником, поверх головы повязана шаль, из-под нее выбивались локоны темных волос. На ногах черные из толстого сукна чулки, обута она была в зимние сапожки. Ее худое лицо было румяно, в голубых ясных глазах застыл смелый, даже какой-то вызывающий взгляд.– Меня Оксаной зовут. Я с родителями жила в Ефремовском районе. Отец мой был председателем колхоза, а мама работала в сельской школе учительницей. Когда началась война, отца на фронт не взяли, председателей колхозов не брали, они должны были обеспечивать хлебом воюющую армию. Как только нашу деревню оккупировали, немцы собрали всех жителей и приказали выбирать себе старосту, и все выбрали отца. А что он мог сделать, отказаться? За отказ его бы расстреляли, вот и пришлось ему быть старостой. Когда пришли наши, отца арестовали и расстреляли, маму, как жену изменника родины, посадили в лагерь, а нас с младшим братом отправили в детский дом.

– А маму-то вашу за что посадили? – удивилась Татьяна. Она уже стала успокаиваться и вытирала платком заплаканные глаза.

– Посадили, как жену изменника родины. Она сидела в лагере в Казахстане...

– В Алжире,– перебила Оксану Зинаида.

– В Алжире? – удивилась Татьяна.

– Алжир – это Акмолинский лагерь жен изменников родины. Моя свекровь там сидела,– ответила ей Зинаида.

– Да, все верно – в Алжире. Тот лагерь так сокращенно называется,– пояснила Оксана, после чего продолжила: – Там же в лагере мама и умерла. Я в детском доме окончила школу и приехала сюда в Тулу, работаю сейчас на заводе. И брат мой после детского дома тоже приехал сюда и поступил учиться в ФЗУ, но связался со шпаной, начал воровать, его и поймали. Теперь здесь сидит, суда ждет. Вот привезла ему поесть, может быть примут,– проговорила она и замолчала.– А вашу свекровь за что в лагерь посадили? – спросила она у Зинаиды.

– Ее муж, свекор мой, до войны в райкоме истопником работал, топил печку. На войну-то его не взяли, он безногим был, еще в гражданскую войну ногу потерял, вместо нее у него деревянный костыль был. Когда к нам пришли немцы, то велел ему и дальше продолжать печку топить, он и топил. А как наши город освободили, так его и забрали. Сказали, что на немца работал, мол, обогревал его. Свекра расстреляли, и свекровь вскоре забрали, сказали ей, что она жена изменника родины. А Коля мой на войне был, а когда пришел с войны стал добиваться, чтобы мать освободили. Пришел в райком, где свекор работал, и стал просить их о помощи. Но ему отказали, и тогда он разозлился и высказал им, что, мол, фашисты парня-партизана у нас в городе повесили, а его родных за него не тронули. А наша родная власть за отца и мать посадила. И сказал им, что наша власть хуже фашистской получается. Вот его за эти слова и посадили. Восемь лет дали. Был в лагере, а теперь вот сюда в тюрьму перевели. Как письмо-то от него получила, так сразу и приехала, передачу вот привезла,– Зинаида указала на стоявшую рядом с ней на снегу сумку.

– Ты хоть от своего письма получаешь, а от моего ни слуху, ни духу,– вздохнула Татьяна.

Долго еще женщины рассказывали друг дружке о своих бедах, о выпавших на их долю испытаниях. Плакали по-бабьи, а облегчив слезами души свои, замолчали, каждая о своем задумалась. «Вот так и меня, как тех женщин, тоже могли бы посадить в тюрьму. Я же тоже являюсь женой изменника родины,– начала мысленно рассуждать Татьяна.– А почему же Мирона моего домой не отпускают? А вдруг он что-то совершил и ему добавили срок или, как Зинаида сказала, его куда-нибудь выслали? А вдруг и меня тоже посадят?! Вот сегодня, например, подойду передачу отдавать, а меня возьмут и арестуют?! И домой не приеду сегодня, и никто не будет знать, что со мной случилось?! Ни свекор, ни дети! Дети!!! А как же дети-то мои без меня жить будут, когда меня посадят?! – Татьяну охватил ужас. Она уже даже мысленно решила уехать домой, как вдруг опомнилась.– Да что это я? Что за чушь я какую-то несу?! Что за околесицу горожу? Мирон мой сидит там мучается, наверное, голодный, ждет меня, а я тут незнамо что горожу! Никто меня не посадит. Не за что. Если было бы за что, уже посадили бы. А те женщины, о которых Зинаида с Оксаной говорили, может быть, что-то сделали не так, что-то сказали не то, вот их и посадили»,– начала успокаивать себя Татьяна.

– Примут сегодня передачку-то? – прервала ее рассуждения стоявшая за ней женщина примерно одного возраста с Татьяной. Одета она была в бардовое чуть ниже колен пальто с темно-серым меховым воротником, на голове была надета черная, пошитая под шляпку зимняя шапочка, на ногах были надеты коричневые легкие чулки, обута она была в черные кожаные остроносые полусапожки. На руках надеты черные лайковые перчатки.– А то я недавно приходила и у меня передачку не приняли.

– А почему же не приняли-то? – спросила у нее Зинаида.

– Не знаю. Не приняли и все, ничего не объясняя,– ответила женщина, и после ее слов вновь все замолчали.

– Не холодно вам в таких тоненьких чулочках на морозе стоять? – спросила у нее Оксана, глядя на ее тонкие чулки, и во взгляде ее сквозила зависть.

– Немного холодновато,– улыбаясь, ответила женщина.– Но ничего, не замерзну. Я здесь недалеко живу, вот передам передачу, приду домой и согреюсь.– Ее темные глаза на слегка полном и румяном от морозца лице ровным счетом не выражали никакого сочувствия, как это было заметно у большинства ожидавших своей очереди женщин. Даже наоборот, в них отражался любопытный взгляд на стоявших людей, их сумки, плетеные корзины и даже мешки.

– А у вас здесь тоже кто-то из близких сидит? – спросила у нее Татьяна.

– Муж,– кивнула головой женщина.– Мы с ним на войне познакомились. Я на войне связисткой была при штабе, а он штабной офицер, вот там и познакомились. После войны нас не демобилизовали, а оставили служить в Германии. Муж был начальником продовольственной службы полка, а я телефонисткой, и только в сорок восьмом нас с ним демобилизовали. Он не стал возвращаться к своей семье, а приехал со мной сюда в Тулу, на мою родину. Я устроилась работать телефонисткой на телефонную станцию, а Виктору предложили стать завмагом, он человек образованный, да и опыт большой имел в этом деле. Жили мы с ним не бедно. Дачу за городом собирались построить, и вдруг под самый Новый год ревизия нашла у него крупную недостачу. Чтобы эту недостачу покрыть, нужны были большие деньги, у нас таких денег не было. Вот сидит теперь здесь за хищение, уже скоро суд будет.

– А где же семья-то его? – спросила Зинаида.

– На Урале.

– И детишки есть?

– Да, есть и детишки,– ответила женщина.– Да какие они теперь уже детишки? Уже, наверное, все взрослые люди. А у меня вот детей нету. И никогда не будет,– с грустью в голосе проговорила она. А затем вздохнула и отвела взгляд в сторону.

– Прячешь глазищи-то свои бесстыжие! – вдруг громко произнесла стоявшая за ней старуха.

От громкого голоса женщина вздрогнула, оглянулась назад и взглянула на старуху. Маленькая и толстая, похожая на куклу-неваляшку, одетая по-крестьянски в фуфайку, валенки и платок, она буравила женщину злым взглядом серых выцветших глаз на округлом, словно опухшем лице.– Бесстыжая, семью разрушила, детей без отца оставила. Все беды от таких, как ты! Раздавила бы, как гадюку! – лицо старухи то ли от мороза, то ли от гнева было красным, глаза слезились, и нельзя было понять – это слезы боли за оставшихся без отца детей, слезы ненависти к виновной в том женщине, или это слезы, выступившие от яркого, искрящегося от солнечных лучей, снега.– Поэтому Бог тебе и детей не дает, из-за твоего бесстыдства. И мужик твой – человек не порядочный, раз семью бросил. Да и хапуга, видать, хороший, раз недостачу нашли. Воровал, наверно, много, тебе все тащил. Вон разодета-то как, как барыня! – не унималась старуха.

– Что вы обо мне знаете, чтобы судить меня? – женщина смотрела на старуху проницательным взглядом, лицо ее побелело.– В то время, пока вы там у себя в деревне под немца стелились, я воевала. Я, между прочим, на фронт добровольно пошла, а детей я не имею от того, что меня на войне ранило осколком в живот, а не от того, о чем вы подумали. А если я человека встретила хорошего и полюбила его, то в чем моя вина? Или вы сами никогда не любили? – она достала из сумочки портсигар, взяла папиросу и, чиркнув спичкой, закурила, нервно затягиваясь табачным дымом.

«Женщина, ну что вы и в самом деле напали на нее?», «Что она вам плохого сделала?», «Прекратите ее обзывать!», «Как вам не стыдно?»,– стали раздаваться голоса, и старуха замолчала, лишь изредка бросая злобный взгляд в сторону совестивших ее людей, при этом нервно жуя губами и прищуривая глаза.

Так за разговорами незаметно подошла Татьянина очередь, и она вслед за Оксаной и Зинаидой, вошла в комнату свиданий и приема передач. В комнате было многолюдно и шумно. У дальней стены стоял длинный стол, за которым сидела женщина в военной форме и задавала вопросы подходившим к ней посетителям, а услышав ответ, начинала перелистывать толстый журнал, выискивая нужную ей фамилию. На вид ей было чуть больше сорока лет. Ее собранные на затылке и заколотые шпильками черные волосы тронула седина, а ярко накрашенные губы и искусственно наведенный румянец на лице не скрывали болезненной бледноты.

– Следующий! Фамилия, имя, отчество и год рождения заключенного, его адрес? – спрашивала она громким охрипшим голосом.

– Фролов, Анатолий Павлович, 1920 года рождения, родился в Черепети,– быстро, почти скороговоркой, ответила Зинаида.

Женщина раскрыла журнал на нужной ей странице и начала водить пальцем по листу.

– Есть такой,– ответила она.– Передачу привезли?

– Да, продуктов и папирос.

– Не больше пяти килограммов.

– А поболе-то нельзя? – спросила Зинаида, заглядывая женщине в глаза просящим взглядом.

– Больше нельзя,– ответила та.– Проходите к весам,– она указала пальцем в сторону мужчины в военной форме, от которого уже уходила Оксана.

– Кладите продукты на весы,– приказал тот. На вид ему было около пятидесяти лет, он был высокого роста и среднего телосложения. Под синей форменной фуражкой седые волосы. Через левую его щеку пролегал шрам.– Все, пять килограммов, остальное забирайте назад.

– А поболе-то нельзя? – вновь спросила Зинаида.

– Нет, нельзя,– ответил мужчина, внимательно рассматривая Зинаиду черными с прищуром глазами.– Валя, где у нас Фролов содержится? – спросил он у женщины. Та начала листать толстый журнал со списком арестантов.

– Фролов Анатолий Павлович, двадцатого года рождения, Черепеть, в тридцатой камере,– ответила она ему и тот, собрав с весов содержимое, сложил в специальный мешок, написав на нем цифру 30. Затем отложил мешок в сторону.

– Следующий! – громко сказала женщина, и Татьяна не без волнения подошла к ней.

– Фамилия, имя, отчество, год рождения, место жительства арестованного?

– Петров, Мирон Матвеевич, 1907 года, деревня Озерки Шахтерского района,– ответила Татьяна.

Женщина вновь начала перелистывать журнал арестантов.

– У нас такого нет,– сказала она после долгого перелистывания журнала.

– Как нет? – Татьяна растерялась от такого ответа.

– Нет такого,– вновь подтвердила женщина.– Давно здесь находится? – спросила она.

– Давно. Его в январе сорок второго года осудили. Сначала в крапивенской тюрьме держали, а потом уже сюда в тульскую тюрьму перевели.

– А когда в последний раз приезжали сюда? – вновь спросила женщина, не переставая листать страницы журнала.

– В прошлом году в январе. Спрашивала, когда его отпустят домой, десять лет-то уже прошло, но мне сказали, что пока здесь сидит. Здесь тогда не вы были, а другая женщина, и мужчина тоже другой был, которые мне говорили,– пояснила Татьяна. Она разволновалась, мысли в голове стали путаться, мешая сосредоточиться, а голос задрожал.

– Я вас поняла, подождите минуточку,– распорядилась женщина и повернулась к сослуживцу.– Вась, подай мне журнал выбывших, он вон там в том дальнем сейфе лежит,– она указала рукой на сейф. Мужчина подал журнал.– Так, так, будем искать здесь,– проговорила она вполголоса и, раскрыв журнал на нужной ей странице, начала водить пальцем.– Петров, Петров... ага, вот, нашла. Петров Мирон Матвеевич, одна тысяча девятьсот седьмого года рождения, деревня Озерки, Шахтерского района, Тульской области, осужден в январе сорок второго года особым совещанием по пятьдесят восьмой статье на срок десять лет без права переписки. Все правильно? – спросила она.

– Да, да, это муж мой. Где он? Почему он уже лишний год сидит? Его что, куда-то сослали? – взволнованно начала спрашивать Татьяна.

Женщина замолчала. Лицо ее неожиданно покраснело, она отвернулась от Татьяны и взглянула на своего коллегу. Тот молчал. Шрам на его лице побагровел, веко правого глаза задергалось.

– А вам никакие извещения не присылали? – спросил он у Татьяны.

– Нет, ничего нам не присылали,– ответила она.– Так где же он, муж мой? Его что, сослали куда-то? – Татьяна разволновалась пуще прежнего.– Или ему новый срок дали? Почему вы молчите? – почти крикнула она, устремив взгляд на мужчину, тот отвернулся. Татьяна перевела взгляд на женщину.

– Помер он,– ответила та.

– Как помер?! – не поняла Татьяна.

– Как, как? Как люди помирают, так и он помер. Жил, жил, а потом раз и нет человека,– ответила женщина.– Уже три года как от чахотки помер. Вы присядьте вон там на лавочку,– женщина указала рукой на стоявшую вдоль стены длинную скамейку,– мы вам сейчас справку выдадим о смерти, раз вы ничего не получали,– сказала она.

Татьяна ощутила, как на нее вдруг напало какое-то нехорошее состояние. Как оно, это состояние, окружило ее, начало до онемения, до бесчувствия выкручивать руки и ноги, стало сдавливать в висках голову, огнем выжигать в груди, душить ее и швырять в глаза мелкие мошки. Много мошек, десятки, сотни, тысячи мошек. Они закружились вихрем вокруг нее, а вместе с ними закружилось и все вокруг – стены, потолок, пол, стол для приема передач, люди, и как это нехорошее состояние больно ударило ее и прижало спиной к чему-то холодному, мокрому и грязному... В себя она пришла на улице. Куда ее, потерявшую сознание, подняли с пола и вынесли на свежий морозный воздух находившиеся в комнате люди. Расстегнули ей пальто, ворот, натерли снегом грудь, шею, лицо и руки. Вышедший к ней тюремный врач, небольшого роста худощавый мужчина пожилого возраста, поднес к ее лицу пропитанную нашатырным спиртом вату, протер ею виски, дал выпить воды.

– Ну, как вы себя чувствуете? Вам получше? – спросил он, внимательно смотря на Татьяну из-под толстых стекол роговых очков. Из-под его шапки-папахи выбивались пряди седых волос.

– А может быть, это не он умер? Может быть, это какой-нибудь другой Петров умер? – стала спрашивать у доктора Татьяна, крепко схватив рукой за его наброшенное поверх белого халата пальто.

– Как вы себя чувствуете? – вновь спросил доктор, но Татьяна молчала, продолжая удерживать его за рукав пальто.– Помогите завести ее в помещение,– попросил он у стоявших у двери людей.

Несколько человек приподняли Татьяну и провели в комнату, усадили на скамейку.

– Как вас зовут? – задал вопрос доктор.

– Татьяною.

– Откуда вы приехали? – вновь спросил он.

– Из Шахтерска.

– А вы знаете, где сейчас находитесь?

– Да, знаю.

– Где? – задал доктор наводящий вопрос, видя, что Татьяна замолчала.

– Я приехала в тюрьму, мужу передачку передать,– ответила она.

Доктор вопросительно взглянул на стоявшую рядом женщину-надзирательницу.

– Да, она все правильно говорит,– подтвердила та слова Татьяны.

– Ну, я больше никаких для нее опасений не вижу. Она адекватно воспринимает действительность,– сказал доктор и хотел уйти, но Татьяна вновь вцепилась руками в его пальто.

– Может быть, это ошибка какая? Может быть, он жив? Почему же в прошлом году у меня передачку взяли для него? Почему? – стала спрашивать она и по ее щекам потекли слезы.

– Поезжай домой, милая,– проговорил доктор, и, осторожно освободив из Татьяниных рук свое пальто, поспешно ушел.

Татьяна не помнила, как ей вручили справку о смерти мужа, как она садилась в автобус и как ехала домой. По Озеркам она шла медленно, волоча за собой сумку. Платок сбился с ее головы, пальто было расстегнуто. Встречавшиеся ей на пути деревенские жители с удивлением и с тревогой смотрели на нее, о чем-то спрашивали, пытались застегнуть пальто и поправляли ей платок, но она никого перед собой не видела и ничего не слышала.

Матвей Кузьмич сидел на табурете и смотрел в окно, внуки гуляли на улице. Татьяну он увидел, когда она подходила к дому. Он сразу заметил произошедшие с ней изменения. Расстегнутое и перепачканное грязью пальто, съехавший на бок платок, из-под которого выбились растрепанные волосы, почти волочащаяся по снегу не опустошенная от продуктов сумка, испугали его, внесли в его разум нехорошие мысли, в сердце беспокойство, а в душу леденящий страх. Он постарался отогнать от себя нехорошие мысли, выгнать страшные предчувствия, но они, словно змей, опутыва­ли его и все сильнее и сильнее сковывали руки и ноги. Как Татьяна входила в калитку, он не увидел, услышал лишь привычный скрип петель. С трудом поднялся Матвей с табурета и еще труднее ему дались шаги, когда он направился к двери встречать Татьяну. Он уже слышал, как она поднималась по порожкам, а он все никак не мог дойти до двери. Он словно тащил за собой налившиеся свинцом ноги, и каждый его шаг доставался ему с огромным трудом. Каждый его шаг с болью отзывался в сердце, большим церковным колоколом звонил в голове, отнимал у него последнюю надежду. Каждый его шаг отнимал у него годы жизни. Он не расслышал, как Татьяна постучала в дверь, а скорее сам машинально отодвинул засов. Сноху он не узнал. Это была не Татьяна. Это была чужая, страшная, с пустыми глазницами вместо глаз и с отсутствующим взглядом женщина. Его страшные опасения оправдались, в дом входила не Татьяна, в дом входила – смерть.

– Что? – тихо спросил Матвей, глядя на сноху.– Что там? Почему сумка полная? Ты что, передачку не передала? – начал спрашивать он каким-то чужим, вмиг осипшим голосом. Его губы дрожали, он с трудом стоял на ногах. Татьяна молчала. Она долго не могла снять с себя платок не слушающимися руками. Наконец, она стянула его с головы и бросила на пол.

– Что?! – вновь спросил Матвей Кузьмич и, схватив Татьяну за ворот пальто, начал трясти ее.– Что?! Говори! – крикнул он в голос.

Татьяна заплакала и, словно стесняясь своих слез, уткнула лицо свекру в жакетку. Матвей Кузьмич все понял. Откуда-то из глубины души, мешая дышать, к его горлу подкатился ком, в сердце засаднило, в голове зашумело. Он прижал к себе сноху и затряс головой. Плакал Матвей тихо, без криков и воплей, лишь при вздохе, когда он хватал сухим ртом воздух, в легких слышался какой-то страшный посвист, да при выдохе едва слышался исходивший из души стон. При каждом потрясании головой его седые волосы спадали на лоб, но он этого не замечал, слезы ему застилали глаза, стекали по впалым щекам, солью оседали на усах.

– Крепись, Татьянушка, крепись, милая, что же теперь поделаешь? На все Божья воля,– каким-то чужим, срывающимся голосом сквозь душившие его слезы произнес он и провел рукой по Татьяниным волосам. И та дала волю своим чувствам – зарыдала в голос, заохала, запричитала и медленно сползла на пол, подергивая при этом плечами. Матвей Кузьмич опустился рядом с нею на колени, прижал к себе.

Они плакали долго, а когда выплакались, замолчали опустошенные от навалившегося на них горя.

– Вставай, Татьянушка,– тихим голосом произнес Матвей Кузьмич, поднимаясь с пола и помогая подняться Татьяне.– Вставай, а то сейчас дети с улицы придут, напугаешь их,– проговорил он и вновь смахнул с глаз навернувшуюся слезу.

Татьяна поднималась медленно. Вздыхала при каждом движении, всхлипывала, вытирала рукой мокрые от слез глаза.

Вскоре пришли и Васька с Колькой. Увидев приехавшую мать, они бросились к ней в объятия.

– Мам, ты нам никакого гостинчика не купила? – спросил Васька.

– Нет, не купила,– ответила она и, прижав к себе детей, вновь заплакала. Матвей потряс ее по плечу, давая таким образом понять, чтобы она при детях сдерживала свои чувства.

– Дед, а почему мама плакала? – спросил у Матвея Кузьмича Колька после того, когда Татьяна ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

– У нее голова болит,– ответил тот.– Пусть мама немного поспит,– сказал он.

– У нее тогда голова пройдет? – спросил Колька.

– Когда поспит, тогда пройдет,– кивнул Матвей Кузьмич головой

– А почему она нам гостинчика не купила?

– Некогда было, автобус уезжал, а она боялась на него опоздать,– вновь соврал дед внукам.

– А когда она в магазин пойдет, купит нам гостинчика? – спросил Колька.

– Купит. Ну, хватит вам мне докучать. Идите, поиграйте во что-нибудь,– приказал он внукам.

– А можно мы опять на улицу пойдем?

– Можно, только далеко не убегайте,– приказал он.

После того, как внуки ушли, Матвей Кузьмич осторожно подошел к двери комнаты, в которую ушла Татьяна и, приложив ухо, прислушался. За дверью было тихо. «Кабы чего не начередила над собою»,– тревожно подумал он.

– Татьянушка, ты спишь, ай нет? – негромко спросил он.

– Нет, не сплю. Я скоро выйду,– ответила из-за двери Татьяна.

Постояв еще немного у двери, Матвей Кузьмич ушел на кухню и присел на табурет. Спустя некоторое время из комнаты вышла Татьяна.

– Надо жить, Татьянушка, надо жить, голубушка. То, что случилось, на то воля Божья, а нам надо с этим горем смириться и жить дальше, так как жили до этого.

– Как же жить-то теперь, когда знаешь о таком горе? – вздохнув, спросила Татьяна.

– Бога просить надо, чтобы терпения дал. Я – старый уже, а тебе надо жить и ребятишек поднимать. Изведешь себя горем, детишки твои никому будут не нужны,– тихо произнес Матвей Кузьмич, глядя на сноху.

– Да, надо жить,– согласилась та, отворачивая от свекра опухшее от слез лицо. Затем повязала на голову косынку, убрала под нее волосы, надела фартук и подошла к печи, – позови ребят с улицы, ужинать будем,– сказала она.

 

К списку номеров журнала «Приокские зори» | К содержанию номера