АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Юрий Поклад

Северное сияние. Рассказ

Foto 6

 


Родился в 1954 г. в Свердловской области. Окончил нефтяной факультет политехнического института в Самаре (тогда – Куйбышев). Работал в геологоразведочных экспедициях в Крыму и на Крайнем Севере, на нефтяных промыслах Западной Сибири. Строил нефтяные платформы в Южной Корее, работал в американской компании. Публиковался в газете «Волжский комсомолец», журналах «Северные просторы», «Милиция», «Кольцо А». В 1997 вышли две повести в издательстве АСТ, в 2002  – книга очерков об истории милиции (совместно с В. Смирновым), в 2012 – книга прозы «Осколки Северного Братства» («длинный список» премии «Ясная Поляна», 2013). Живет в г. Мытищи Московской области. Член СП РФ.

 

 

Долгое время полярные (северные) сияния

рассматривали как предвестие катастроф.

          Н.Л. Александров «Полярные сияния».

 

Почему-то мне кажется, что всё имеет отношение ко всему. Всё живое связано друг с другом. Но не знаю, как это доказать.

      Ю. Трифонов «Опрокинутый дом»

 

Раньше мне казалось, что для рассказов о Севере нужна особенная, жёсткая, интонация, теперь я понимаю, что это не обязательно. Что касается сюжета, то я считал, что он должен быть убедительным и аргументированным. Но жизнь порой кроит сюжет так замысловато, что бывает сложно его разглядеть, – нужно напрячь воображение, допустить возможность совпадений, сходство деталей, постараться не обратить внимания на логические несоответствия, – лишь тогда череда событий начинает выглядеть убедительно. Правдивость сюжета в данном случае зависит от того, сколь доверяет читатель собственной интуиции и фантазии.

Давайте, я расскажу несколько историй, а вы сами решите, составляют они достоверный сюжет или нет, я утверждать этого не берусь.

 

1.

Распахнулась дверь, в балок ворвался поток ночного морозного воздуха, дизелист Женя Вершинин прокричал:

– Там, вокруг буровой Чёрный Помбур (1) бродит! Я его видел!

Так хорошо лежать под толстым, ватным, хотя и прожжённым в нескольких местах сигаретами, одеялом. На Севере тепло ценится не меньше, чем еда. В то время я только начинал работать на Севере, но уже успел это усвоить. Меня пригласили механиком по буровому оборудованию, и я предполагал, что буду работать на базе экспедиции, но вышла путаница, вакансия оказалась занятой, пришлось пойти в буровую бригаду старшим дизелистом.

С Женей случилось вот что. Ночью, часов в двенадцать, он решил набрать дизельного масла из ёмкости неподалёку от буровой. Стоял декабрь, в небе творилось полное безобразие: белёсые сполохи возникали лёгкими вспышками, затем складывались в протяжённые столбы, которые то истаивали, то вновь появлялись, в ночном воздухе скопилась тревожная напряжённость. Северное сияние без привычки крепко бьёт по мозгам.

Жене было страшновато, хотелось поскорей набрать масла и вернуться в дизельную, но масло, загустев на морозе, сочилось ленивой струйкой.

– Дай закурить, – сказал вдруг кто-то за спиной.

Женя обернулся, и увидел человека в замасленной телогрейке и ватных штанах, капюшон низко надвинут на глаза, лица не разглядеть. Женя достал из кармана пачку сигарет, закурил сам и дал прикурить человеку, тот кивком поблагодарил, повернулся и не спеша побрёл в темноту, в сторону вертолётной площадки.

Вершинин дождался, пока наберётся ведро, отнёс его в дизельную, поставил перед радиатором дизеля, чтобы оно согрелось под потоком горячего воздуха, и лишь после этого его пронзила мысль о том, что человек, которому он дал закурить, совершенно ему незнаком и непонятно, откуда взялся.

До ближайшего жилья шестьдесят километров, людей на буровой двадцать человек наперечёт, все они Жене известны, ненцы со стадом оленей рядом не стояли, да и не похож этот человек на ненца, вертолёта с базы экспедиции уже дней пять, как нет, машин с трубами или химреагентами тоже не приходило. Посторонних людей на буровой быть не могло.

Не так давно Жене рассказали о Чёрном Помбуре, который живет в тундре, он неизвестно откуда появляется и неизвестно куда исчезает. Ничего плохого этот человек никому не делает, но встречаться с ним, ни у кого желания нет.

Женю бросило в дрожь, он решил доложить о происшествии своему непосредственному руководителю, то есть мне, старшему дизелисту.

Я слышал истории о Черном Помбуре, но не обращал внимания на этот северный фольклор.

Насчет Черного Помбура была такая версия: работал в буровой бригаде парень, однажды повздорил с мастером и тот избил его, парень обиделся и ушёл в тундру. Стояли лютые морозы, выжить он не мог, но выжил, и до сих пор бродит по тундре, стараясь не встречаться с людьми.

Тот мастер, с которым поссорился Чёрный Помбур, работает до сих пор, разговоров об исчезнувшем подчинённом не поддерживает, но и не боится его: «Пусть приходит, поговорим».

Чёрного Помбура видели стоящим у лебёдки, за тормозом на заброшенной буровой. Непонятно, что он там делал, бурил, что ли? Он даже, будто бы, помахал пролетавшему вертолёту. Но потом выяснилось, что это мистификация охочего до хохм топографа Петра Бусько: он набил старый комбинезон и подшлемник тряпьём, нацепил каску и привязал чучело к тормозу, чтобы не свалило ветром.

Человека в чёрной телогрейке и в каске видели водители трубовоза, съехавшего в пургу с зимника, неподалёку от буровой первой Нирейской. Трубовоз зарылся в снег по самую кабину, водители копали часов пять, и всё это время неизвестный человек стоял в поле видимости, но не реагировал на крики.

Другой случай. Караван из пяти машин сбился с зимника и куковал в пургу, не в силах найти вешки, чтобы выбраться на дорогу. Машины заметало, всё могло кончиться плохо, как вдруг в дверь кабины одной из машин кто-то постучал, водитель выглянул и увидел человека, замотанного по самый нос в какие-то тряпки. Человек показал вешки, которыми был обозначен зимник, они оказались метрах в двадцати. Водители благополучно добрались до Посёлка и рассказали о случившемся, однако их обвинили в пьянстве и галлюцинациях на этой почве.

Жене Вершинину хотелось, чтобы я пошёл с ним на буровую. Одеваться и выходить на тридцатиградусный мороз было лень, я не верил в существование Чёрного Помбура.

Женя выжидающе глядел на меня, было ясно, что один он не пойдёт.

Мы долго блуждали вокруг буровой, тускло освещавшей заснеженные окрестности, – емкости с маслом и дизельным топливом, контейнеры с цементом и трубы, сложенные в штабели. Мы дошли до вертолётной площадки и проверили там. Никого не было. Женя виновато улыбался и пожимал плечами.

Вернувшись в балок, я разделся и немедленно залез под ватное одеяло, которое ещё не успело остыть.

Женя топтался у дверей.

– Что ты ещё хочешь?

– Можно я топор возьму?

– Возьми.

Топор лежал возле двери, им каждый день рубили лёд на ручье, лёд доставляли на тракторных санях, в бочках, в столовую, вместо воды.

Уходя, Женя выключил свет, я долго лежал в темноте без сна, слушал гул дизелей на буровой, и думал о Чёрном Помбуре, который бредёт сейчас по тундре прочь от буровой вышки, похожей издали на новогоднюю ёлку, ему зябко, колючий ветер задувает под ворот и в рукава старой телогрейки, и Северное Сияние, мерцая всполохами, добавляет холоду, студит душу; он устал, ему хочется упасть в снег и заснуть.

Через несколько дней выяснилось, что в этом районе охотник-промысловик из посёлка Хорей-Вер промышляет песцов. Он или нет приходил на буровую, точно сказать было трудно.

 

2.

В высокие окна аэропорта билась ледяная крупа, стемнело, взлётно-посадочная полоса была почти не видна. По аэропорту объявили: «Прибытие и вылет авиарейсов сегодня не ожидается: боковой ветер».

– Будем спать, – сказал Миша Доброхотов, бросив полушубок на деревянный, плоский, как лавка в бане, диван.

Миша – мой напарник по вахтовым перелётам, мы работаем графиком месяц через месяц. Он невысок ростом, худощав, выражение глаз виноватое, одно ухо оттопырено заметно больше другого. Меня устраивает то, что Миша неразговорчив, с ним можно подолгу, без напряжения, молчать, чересчур оживлённые люди меня утомляют.

Я прилёг на диван напротив. В зале ожидания было сумрачно и прохладно, на дальней стене – огромная карта нашей страны с лучами авиарейсов, на противоположной – буровые вышки и призыв: «Больше нефти Родине!»

Мне доводилось ночевать во многих северных аэропортах, этот нравится за то, что сиденья имеют конструкцию, позволяющую высокому человеку, такому, как я, вытянуться во весь рост. Вахтовикам нигде нет радушного приёма, слишком много с ними хлопот: мусорят, шумят, курят, где попало, да и водка, опять же. Вахтовик бесправен, его можно выгнать из зала ожидания, можно забрать в милицию, заподозрив в нетрезвости. Жалуйся, кто тебя послушает?

Милиционер прошёлся по рядам, окинул нас недоверчивым взглядом и предупредил:

– Водку не пить!

Для нас с Мишей это предупреждение не имело смысла: я вполне обхожусь без водки, по крайней мере, в дороге, Миша – тем более, но наши коллеги примутся за водку сразу же, как только милиционер уйдёт. Водка имеет вкус свободы, вахтовики истосковались за месяц и по водке, и по свободе, – разве им запретишь?

За окном посвистывал пронзительный «боковой ветер», под этот звук замечательно спится, и я задремал. Вдруг Миша тронул меня за плечо:

– Давай выпьем водки. У меня есть.

Я удивился, но не подал виду: если Миша предлагает выпить водки, значит, есть веская причина, иначе б не предложил.

– Хорошо, давай выпьем водки, – согласился я, зевнув.

Пластмассовые стаканчики предательски проминались в руках, приходилось поддерживать их ладонью под дно; на закуску Миша запас холодные жареные беляши из буфета, их иногда называют «ржавыми», в горячем виде они вполне съедобны, холодные же никакого вкуса не имеют. Водка оказалась плохой, – жгучей, к тому же тёплой, – бутылка слишком долго лежала у Миши во внутреннем кармане пиджака. Водка встала в горле дыбом, приостановив дыхание, и я пожалел, что согласился её пить.

– Виктор, старший брат, два года назад в этот день пропал, – пояснил Миша причину ночного употребления отравы.

Он никогда не рассказывал о старшем брате, он вообще мало о себе рассказывал, но мне казалось, что я и так всё знаю, слишком незатейливой, обыкновенной казалась мне его жизнь.

Меня не слишком интересовала судьба Мишиного брата, но, чтобы проявить сочувствие, я спросил:

– Как это случилось?

Миша стал рассказывать историю исчезновения брата, при этом рассказал и о своей жизни, о поселке, в котором жил, о родителях, и о многом другом.

Витя и Миша выросли на небольшой, провонявшей запахом шпал железнодорожной станции Секачи, поезда день и ночь долбили колёсами по голове, этот звук был слышен в любой точке посёлка, местные жители привыкли, и не обращали на него внимания. Мать Вити и Миши работала кассиршей на вокзале, отец – составителем поездов. Есть такая профессия: висит человек с жёлтым флажком в кармане на подножке вагона, формирует составы, – цистерны, платформы, крытые вагоны. Профессия это опасная: Мише было восемь лет, когда отец соскользнул с подножки под колёса и погиб.

Их семья была самой обычной, и, как во всякой обычной семье, каждый жил сам по себе, своей личной, обособленной жизнью, никому друг до друга дела не было. Мать после работы часами смотрела телевизор, отец отправлялся пить пиво, Витя молча исчезал куда-то.

Миша скучал во дворе вместе с рыжей собакой Тарзаном. И если Вите ещё перепало какое-то внимание родителей, то Мише не досталось его вовсе. Атмосфера взаимного равнодушия в семье угнетала его, он не мог объяснить природу своих ощущений, но понимал, что так быть не должно, растить детей, это не значит лишь только кормить их. Однако, к этому всё и сводилось. Мать готовила хорошо и вкусно, варила холодец с хрящиками, по выходным затевала пирожки с капустой, с яблоками, с повидлом, на Пасху – куличи.

Такой глупости, как любовь, родители Вити и Миши никогда не обсуждали, они обошлись без неё. Мать была не слишком красивой, но миловидной и при теле, как говорили в Секачах, – «товарной», когда пришло время выходить замуж, она вышла. Отец неплохо зарабатывал составителем поездов, он маялся без постоянной женщины. Выражение «сошлись», лучше всего объясняет то, что произошло между ними. В семье полагается быть детям, и дети появились на свет. Дети, зачатые без любви, счастливыми не бывают, их вины в этом нет, но от этого им не легче.

Виктор был старше Миши на шесть лет, среднего роста, крепкий телом и удивительно красивый лицом, – «не в мать, не в отца, в проезжего молодца». Красота была для него обузой, от которой одни только неприятности. Его с малолетства прозвали «ангелочком»: длинные, светло-русые волосы вокруг медового лица, чистый высокий лоб. Правда, голубые, распахнутые глаза приобрели со временем нагловатое, агрессивное выражение.

Девчонки осаждали его с малолетства, пришло время и Витя без труда огулял всех девушек Секачей, которые попались под руку, одна из них даже пыталась отравиться уксусной эссенцией, но никто ей не посочувствовал, более того, выжив, она получила обидное прозвище «Уксусная».

Характер Виктор имел жестокий и властный, после смерти отца стал главным в семье, но и при живом отце его слово много значило. Был драчлив, контроля над собой не терпел, в Секачах считался бандитом, имел кличку Витя-Дибрик. Споры со сверстниками вёл своеобразно, – сначала бил собеседника в лицо, потом объяснял свою позицию. Спор после этого не затягивался.

Мать после гибели отца не то чтоб чересчур расстроилась, но как-то сникла, ушла в себя, может быть, поняла, что жизнь истрачена, повернулась к закату, и ничего уже измениться не может. Денег в семье после смерти отца меньше не стало, об этом заботился Виктор.

Была ещё бабушка, мать отца, жившая по соседству – высокая полногрудая женщина с надменным выражением на широком, одрябшем лице. Это был единственный человек, говоривший Виктору правду в глаза, видевший гибельность его пути и трагический финал. Виктор признавал её авторитет, но общаться с ней не любил, кому нравится слушать неприятности?

Хилого Мишу в школе обижали, разбираться ходил Виктор. Разборки получались жестокими, Миша перестал жаловаться брату, но Виктор всё равно откуда-то узнавал обо всём. Он поджидал очередную жертву после окончания уроков в школьном саду, преграждал ей путь и негромко спрашивал:

– Ну, что, сука, попался?

Лучше всего было бежать, те, кто внимал голосу рассудка, так и делали, кто не внимал, жалели об этом. Виктор молотил ногами и руками, экзекуция не прекращалась до тех пор, пока она не надоедала ему, или пока он не уставал.

Из школы Виктора выгнали в восьмом классе, он устроился на станцию грузчиком, но на работу ходил в зависимости от настроения, в свободное время. Деньги он добывал иным путём. В Секачах останавливались поезда, идущие на юг, – менялись тепловозы, – Виктор воровал и из пустых купе, когда пассажиры выходили из вагонов освежиться. Если б он воровал у жителей Секачей, его бы давно уже выловили и линчевали, но к воровству у чужих людей жители посёлка относились равнодушно, лишь поражались искусству и везению Дибрика. Начальнику линейного отдела милиции Соколову поступали жалобы, он впадал в ярость, но уличить воришку не мог. Проводил беседы с матерью, но мать влияния на Виктора не имела. У неё оставалась надежда, что сына исправит армия, но до армии дело не дошло.

Перебрав всех девушек Секачей, Виктор принялся шерстить соседние посёлки. Его предупреждали, но он на предупреждения внимания не обращал.

Доброхотовы жили на улице Новаторов, в самом её начале, неподалёку от мастерских, а в её конце, возле станции, находился клуб железнодорожников, – ветхое, послевоенной постройки здание с потрескавшимися колоннами и обсыпавшейся фрагментами штукатуркой на стенах. По воскресеньям в клубе были танцы. На танцах обязательно дрались, без драки, что за танцы. В тот день специально, чтобы «поучить Виктора», приехали ребята из соседнего посёлка. Виктор не боялся никого, всегда имел при себе нож, но учителей оказалось слишком много. Из местных за Виктора не вступился никто, не любили его, да и он никого не любил.

Утром мать нашла его, окровавленного, едва живого, возле калитки. Его пырнули ножом в живот и ударили «розочкой» от разбитой бутылки в левую щеку. Мать вызвала из района «Скорую помощь». Врач был поражён тем, что Виктор не умер от потери крови, живучесть в нём была удивительная, он даже сумел рассказать матери, где спрятаны дома деньги.

Виктор три месяца пролежал в больнице, рана на животе зажила, но левая щека так и осталась изуродованной, – пластических операций в районных больницах не делали. С правой стороны он выглядел, как и прежде, неотразимым красавцем, с левой – лучше было не смотреть.

Те, кто изувечил Виктора, предупредили, что ему всё равно не жить, Виктор таился некоторое время у родственников в районном центре, потом исчез, говорили, что уехал на Север.

На платформе станции Секачи находился продуктовый ларёк, там продавали минеральную воду, конфеты, холодных жареных кур, пирожки и сигареты. Кто-то сорвал ночью замок, набрал конфет и сигарет. Начальник милиции Соколов решил, что это дело рук Миши Доброхотова, его же научил воровать старший брат. Мстил, Виктору, скорее всего. Мишу забрали в милицию, побили и заставили сознаться в преступлении, которого он не совершал.

Миша совсем приуныл, но до суда дело не дошло, поймали настоящих грабителей. Соколов сказал Мише, что ему повезло, и отпустил. Мише и правда, повезло: из-за отбитых в милиции почек его не взяли в армию.

Он устроился работать на станцию, составителем поездов, как покойный отец, работу свою не любил, да и мать опасалась, что он сорвётся с подножки. Как вдруг написал с Севера брат, пообещал прислать вызов, и вся Мишина жизнь сосредоточилась на ожидании этого вызова.

Мать привела в дом мужика, лысого дядю Костю, человека весёлого, но пьющего. Веселье дяди Кости Мише не нравилось, он считал, что так веселятся только дураки, напившись, дядя Костя хохотал во всё горло даже когда ничего смешного не было. Миша перестал обращать внимание на него внимания, но дядя Костя, освоившись, принялся бить мать, сначала понемногу, потом всё сильнее.

– Выгони его, зачем он тебя бьёт? – говорил Миша матери.

– Ему положено, он мужчина, – отвечала мать, она понимала, что Миша скоро уедет, и не хотела оставаться одна.

Такое объяснение Мишу не устроило, он нашёл в сарае цепь, на которой содержался умерший к тому времени пёс Тарзан, подстерёг поздним вечером дядю Костю возле калитки и нахлестал по спине, дядя Костя убежал и больше не появлялся.

С матерью пошли скандалы, она, оказывается, дядю Костю любила. Дядя Костя написал на Мишу заявление в милицию, Соколов пообещал злостного хулигана посадить, Миша целый месяц жил на соседней станции Расторгуево у тётки, материной сестры, пока не пришёл вызов на Север.

Миша оказался в крохотном заполярном посёлке, в конторе геологоразведочной экспедиции. Контора представляла собой десяток балков под единой крышей. Толстая женщина в отделе кадров посмотрела Мишин паспорт, и спросила:

– Виктор Николаевич Доброхотов ваш родственник?

– Старший брат.

– Он домой не приезжал?

– Нет, а что случилось?

– Он пропал.

– Как это пропал?

– Ушёл с буровой, и до сих пор найти не могут. Целый месяц ищут.

Если человека в тундре зимой не могут найти две недели, то надежд на то, что его найдут живым, мало, но Миша этого знать не мог.

– Когда найдут, пусть скажут ему, что я приехал.

Женщина молча кивнула.

– Утром приходите на вертолётную площадку, вас отправят на буровую, к месту работы.

– А как я узнаю, что его нашли? – не унимался Миша.

– Мы вам сообщим.

Минула зима, Виктора не нашли, но ребята на буровой уверили Мишу, что брат обязательно найдётся в конце мая или в начале июня, когда снег в тундре растает, и начнут привозить «подснежников», их каждый год привозят в Посёлок в это время, набирается обычно штук пять, а иногда и больше. Миша догадался, о каких «подснежниках» идёт речь.

Наступил конец мая, потом июнь, привезли «подснежников», но Виктора среди них не оказалось. Прошёл год, и опять Миша не смог опознать среди «подснежников» брата.

Вахтовики в зале ожидания аэропорта выпили водку, немного пошумели, потом угомонились и заснули, кто-то храпел, кто-то стонал во сне, кто-то матерился, продолжая жить той жизнью, которой жил прошедший месяц.

Мы с Мишей снова выпили тёплой водки, она стала ещё хуже.

– Не хочу домой, – сказал Миша.

– У тебя ж там мать.

– Нет её, матери, умерла. В прошлом году. Я как раз на выходных был. Пришла с работы, разогрела ужин, мы с ней поели, потом она прилегла в комнате на кровать, и умерла. Нет, не хочу домой, не смогу я там жить.

– Почему?

– Витька приходит. Сядет, дверь закроет, чтобы я не видел, и сидит. А в комнаты он не идёт.

– Часто приходит?

– Каждый раз, когда я приезжаю.

Я не знал, что посоветовать Мише. Когда человек сходит с ума, ему трудно что-то советовать.

– Живи в Посёлке, места хватит.

Миша неопределённо пожал плечами, было ясно, что и в Посёлке ему жить не хочется.

– А если он и туда придёт?

В полутёмном зале ожидания замерла тишина, несчастный лопоухий человек сидел, сгорбившись, я не в силах был ему помочь. Вдруг Миша вскочил и, зажав ладонью рот, бросился вниз по лестнице на первый этаж, в туалет. Он вернулся минут через десять, осторожно прилёг. Только что блевавший человек распространяет отвратительный запах.

Миша бегал за ночь несколько раз, утром, чувствуя за собой вину, извинялся.

 

3.

Буровой мастер Варфоломеев был похож на американского актёра Кирка Дугласа, только постаревшего. Он, наверняка, видел кинофильм «Спартак», но на собственное сходство с главным героем, наверняка, не обратил внимания.

Когда меня перевели из старших дизелистов в механики, я стал летать по буровым, выполнять различные работы по ремонту оборудования, и близко знакомиться с буровыми мастерами. Варфоломеев показался мне наиболее любопытным среди них.

– Сколько раз сможешь на кулаках отжаться? – первый его вопрос при нашем знакомстве. По-видимому, количество выполненных упражнений, должно было установить в его глазах мою ценность, как личности.

Я прибыл на буровую пятую Приозёрную для того, чтобы проконтролировать замену тормозных бандажей на барабане лебёдки, попутно меня попросили передать Варфоломееву трёхлитровую банку жидкости для заливки в гидравлический индикатор веса*. Жидкость представляла собой этиловый спирт, заливали его для того, чтобы индикатор веса не замерзал.

Мы с Варфоломеевым прошлись по буровой, определили план работ и рассказали его бурильщику Валевичу. Бурильщик выслушал наставления с большим вниманием, на Варфоломеева при этом глядел преданно, если бы вместо замены тормозных бандажей потребовалось совершить подвиг, Валевич совершил бы его незамедлительно. В буровой бригаде Варфоломеева чувствовался армейский дух, Сергей Иванович не имел привычки говорить властно, наоборот, понижал голос, объясняя задачу, объяснив же, переспрашивал:

– Ну, ты меня понял? Всё понял?

Понимали Варфоломеева хорошо, с полуслова, те, кто не понимал, возвращались на базу экспедиции; тупости, тем более, неповиновения, Варфоломеев не терпел. План его бригадой выполнялся регулярно, заработки были отличные.

Идти на буровую Сергей Иванович больше мне не позволил, сказал, что там сами разберутся, повёл показывать балок, оборудованный под небольшой спортзал. Набор тренажёров, боксёрская груша, на которой была нарисована круглая рожа и написано «начальник», турник, на котором Варфоломеев несколько раз подтянулся, а потом длительное время держал «угол», не прерывая разговора со мной.

От Варфоломеева исходила мощная энергия, рядом с ним было беспокойно, словно на экзамене по предмету, который недостаточно хорошо выучил. Что, если он всё же заставит меня отжиматься на кулаках, и я не выполню норму?

Повариха накрыла стол в жилом балке Варфоломеева: сало, борщ, соленья, варенья, – всё по-домашнему. Повариха суетилась больше, чем требовалось, стремясь угодить.

– Иди, Петровна, не мелькай, – сказал Сергей Иванович.

Я отметил, что Варфоломеев всё делает аккуратно, ловко, обдуманно, так, что на это приятно смотреть, даже ходит он как-то особенно, – уверенно, слегка вразвалку, словно средних размеров медведь.

Вот он взялся резать охотничьим ножом застывшее на морозе сало, положил брусок, усыпанный сверху солью и перцем на деревянную доску, примерился, – рука плотная, сильная, с короткими пальцами, – неторопливыми, экономными движениями стал отхватывать от бруска прямоугольники, одинаковые по толщине, словно соответствующий механизм в магазине «Универсам». Попробовал я, изуродовал весь кусок, пока отрезал.

Жидкость для заправки индикатора веса Сергей Иванович налил в высокие, узкие рюмки, посмотрел на свет, удовлетворённо кивнул и опрокинул в рот.

Есть люди, которым дано иметь власть над другими людьми, Варфоломеев не оставлял возможности возразить ему и это не раздражало, воспринималось, как само собой разумеющееся.

Он требовательно глядел на меня, и я безропотно опорожнял рюмку за рюмкой, хотя понимал, что так много пить не следует.

Говорил Варфоломеев непрерывно, из его рассказов становился ясен простой секрет этого человека: он всегда находит возможность выполнить задачу, за которую берется; он «серьёзный мужик» в самом глубинном смысле этого выражения; он всегда держит данное слово и выполняет обещанное, во что бы то ни стало; он никогда не обещает то, что выполнить не сможет.

У него нет друзей, в общепринятом понимании этого слова, как раз, потому что другом он может считать лишь равного себе по всем этим статьям человека, но таких пока что не находится. Он стремится стать первым везде, и становится первым, добиваясь не умом, то упрямством.

Короче говоря, Варфоломеев был из породы победителей, жаль, что эта порода не особенно нравилась мне. На то были особые причины: мне казалось, что разноцветье окружающего мира эти люди видят в чёрно-белом варианте, они предсказуемы и труднопереносимы в больших дозах, как все эгоисты.

Спирта в трёхлитровой банке значительно поубавилось, когда я задал вопрос, оказавшийся роковым для сердечной дружеской обстановки нашего застолья, но откуда мне было знать, что он окажется таким?

На стене, над кроватью Варфоломеева, висела цветная фотография в рамке: красивая, молодая женщина, с глазами, напоминавшими два голубых драгоценных камня. Эта фотография вполне могла сойти за вырезку из иллюстрированного журнала, она невольно обращала на себя внимание, и я спросил у Варфоломеева, кто эта женщина.

В стальных глазах Сергея Ивановича мелькнуло совершенно не свойственное растерянное выражение, он замолчал на полуслове, словно шёл и уткнулся в незамеченную на пути, чистую до прозрачности, стеклянную стену. Он некоторое время сидел молча, опустив голову, сквозь серовато-седые, растрепанные лохмы, проглядывала лысина. Этот человек уже ничем не напоминал американского актёра Кирка Дугласа. Он поднял на меня мутноватые глаза и коротко ответил:

– Никто.

Я сразу же осознал свою ошибку, стало неловко за неуместный вопрос, но ситуацию было невозможно, застолье расстроилось, ничто теперь не радовало, – ни спирт, ни печорская сёмга, ни мясо, томлёное в духовке, – разговор не шёл, Варфоломеев отвечал на вопросы односложно, даже сердито. Мне стало ясно, что надо уйти.

Попрощавшись, я направился к выходу, но Варфоломеев остановил меня, сказав:

– Эй, подожди, – мне показалось, что он позабыл, как меня зовут, и я не обиделся, мало ли с кем ему случается пить спирт, предназначенный для гидравлического индикатора веса, – я хочу тебя предупредить. Тебе про меня будут всякую муть рассказывать, так ты этот базар фильтруй, всему подряд не верь, понял?

Что-то удивило меня в этих словах, даже не в словах, в интонации, в ней содержалась просьба, а мне казалось, что этот человек никогда ни о чём не просит.

Меня поселили вместе с бурильщиком Валевичем. Когда я вошёл в балок, Валевич лежал на кровати в синих тренировочных штанах и читал растрёпанную, состоящую почти целиком из отдельных страниц, книгу. Обычно так выглядят детективы. У Валевича живые, насмешливые глаза, мокрые, светлые волосы гладко причёсаны, – только что из бани, – ему не хотелось читать детектив, ему хотелось поговорить. Меня мутило после спирта, было не до разговоров.

Я разделся, упал на кровать и закрыл глаза.

– Как тебе наш батя? – спросил Валевич.

– Силён, – ответил я, не открывая глаз.

– Про Чёрного Помбура слышал? Так это из нашей бригады парень. Хочешь, расскажу? Только не спи, я понимаю, что вы с батей выпили.

– Хорошо, буду слушать, рассказывай.

И Валевич стал рассказывать.

Настя Шафирова считалась самой способной ученицей в школе, это было не случайно, потому что происходила из семьи, считавшейся в Городе наиболее интеллигентной. Отец – главный инженер экспедиции, хорошо разбирался в музыке и литературе, о матери – вообще разговор особый, она не просто писала стихи, – многие молодые женщины пишут стихи, – но и печатала их когда-то в Москве в журналах, у неё даже вышла небольшая книжка. За Шафирова она вышла замуж, как говорят, «скоропостижно», – Игорь Николаевич приехал в Москву на курсы повышения квалификации на две недели, друг пригласил в ресторан ЦДЛ, там и произошло знакомство с молодой поэтессой Инной. Курсы повышения квалификации Игорем Шафировым были забыты, с Инной они не расставались ни на минуту, когда настал день убытия на Север, Игорь с удивлением заметил, что прошло две недели. Вопрос расставания даже не рассматривался, Инна мгновенно согласилась лететь вместе с Игорем куда угодно. В резкой перемене жизни всегда есть элемент сумасбродства, оно, как выяснилось позднее, преобладало в характере Инны.

Опьянение романтикой Крайнего Севера длилось около года, потом подкралась северная тоска, томление души, а также прочие загадочные прелести, от которых мужчины, привыкшие к этим местам, впадают в меланхолию и безуспешно лечатся алкоголем. Наступило трезвое осмысление происшедшего, возвращение в столицу Инна, при любых вариантах, считала невозможным, и даже не потому, что за это время родилась дочь, которую Игорь Николаевич безумно любил, Инна не любила и не умела признавать ошибки.

Игорь оказался обычным, невыдающихся способностей, мужиком, сосредоточенным на производственной карьере; он был по уши загружен работой, дома появлялся поздним вечером, иногда выпивши, иногда – совсем пьяным. Инна пыталась работать в библиотеке, но занятие это показалось ей скучным, попыталась вновь взяться за стихи, но как-то не заладилось, настроя не было, не шли стихи, тогда она завела кучу подруг и стала весело проводить время в застольях, которые оформлялись, как интеллектуальные вечера, но выглядели обыкновенным пьянством. Игорь Николаевич, намучившись с душевными метаниями жены, всё чаще переходившими в истерики, был вынужден смотреть на эти посиделки сквозь пальцы, когда эти развлечения стали переходить все допустимые границы, хватился, но было поздно.

С Настей мать иногда, «в охотку», занималась, не часто, но и этого оказалось достаточно. Сочинения Насти зачитывались вслух на педсоветах, её посылали в областной центр на олимпиады по математике и химии, она свободно владела английским. Её вознесли на немыслимый пьедестал, совершенно не думая о том, что падение может оказаться болезненным.

Характер у девочки сложился надменный и властный, она могла встать и выйти из класса, если ей что-то не нравилось, – поведение одноклассников, то, как преподаватель ведёт урок, или ещё что-то. Могла закрыться в своей комнате и не выходить целый день. Много что она могла, но родителям некогда было с ней бороться, каждый из них был занят своим: мать – развлечениями, отец – работой. Дети – штука хлопотная, самое лучшее, – не обращать на них слишком много внимания, – и так вырастут.

Лицом Настя была похожа на мать, то есть красива, даже чересчур красива для своих лет и своего ума, от красоты женщине бывает одна только беда, дальнейшая судьба Насти Шафировой вполне подтвердила это соображение.

В Городе небольшое население, все друг друга знали, ничего скрыть невозможно, и уж тем более любовные похождения. Инна Шафирова стала преуспевать в этой деятельности, длительные романы ей не нравились, – другое дело мгновенный флирт, ночью, после ресторана, на «Буране» в дальнюю сторожку за рекой, с шампанским, с песнями, с чтением стихов при свечах, чтобы через день-два не заметить при встрече того, кто так жадно целовал её.

С Игорем Николаевичем происходили оглушительные скандалы, он требовал объяснений, но Инна никогда ничего не объясняла, молча курила сигарету, сидя в кресле, с любопытством наблюдая за беснующимся супругом. Иногда лениво цедила:

– Что ты так кричишь? Ну, хочешь, я уеду? Мне здесь скучно до рвоты.

Настя не могла не знать о развлечениях матери, в Городе с наслаждением обсасывалась каждая сплетня, Инну, конечно, осуждали, но некоторые женщины тайно ей завидовали, жалея, что у них не хватит решимости на такие похождения.

Настя любила родителей, скандалы принимала близко к сердцу, но ни на чью сторону не становилась, иногда, когда шторм затихал и родители расходились по своим комнатам, заходила к матери и молча целовала её, потом шла к отцу, обнимала его, прижималась к его груди.

В шестнадцать лет Настя чувствовала себя абсолютно взрослым человеком, способным принимать самостоятельные, ответственные решения. У неё ещё с шестого класса, была любовь с одноклассником Володей Сомовым, в девятом, она молча собрала сумку и ушла к нему жить. Володины родители, к счастью, оказались людьми современными, они предоставили молодым людям отдельную комнату. Мать Насти собиралась покончить с собой, Игорь Николаевич пообещал дочери свадьбу сразу же после окончания школы, и она вернулась домой.

Вот такое длительное, но необходимое предисловие потребовалось перед основной частью рассказа. К этому следует добавить то, что Настя окончила школу с золотой медалью, собиралась ехать в Москву, поступать в МГУ на филологический факультет, однако решила один год повременить, а потом как-то расхотела, ей было достаточно уверенности в том, что поступить она сможет без труда. В этой уверенности пролетели три года, а на четвёртый у неё случилась роковая любовь, и стало не до университетов.

В центре города построили Дворец спорта, может быть, это был и не вполне дворец, но довольно приличное сооружение. На открытие пришли все жители Города, планировалось проведение соревнований по нескольким видам спорта.

Для Сергея Ивановича Варфоломеева это был большой праздник, поскольку спорт составлял главную часть его жизни, этим он и отличался он от остальных жителей города.

Посмотреть на соревнования пришла вся семья Варфоломеева – жена Мария Филипповна, две дочери – Валя и Юля двенадцати и семи лет, и тёща Варвара Васильевна. Сергей Иванович победил во всех видах соревнований: больше всех подтянулся на турнике, отжался от пола, поднял пудовую гирю, а также легко и изящно выполнил упражнения на кольцах и на брусьях. В боксёрских состязаниях он тоже поучаствовал, зрители ждали их с особым нетерпением. Но и тут сенсации не случилось: Варфоломееву не было равных, не зря же отец учил его ещё в раннем детстве: когда бьёшь, не жалей противника, и, главное, не закрывай глаза.

Глава администрации пожал Сергею Ивановичу руку и вручил блестящий золотом кубок с дискоболом на крышке. Мероприятие прошло интересно, и благополучно забылось бы, если б не восторженные синие глаза, на которые Сергей Иванович не мог не обратить внимания.

Что поделать, женщинам нравятся победители, Настя не раз смотрела фильм «Спартак», сходство Кирка Дугласа с Сергеем Ивановичем Варфоломеевым, – молчаливым, мужественным, с загадочной грустью серовато-стальных глаз. Как он может быть счастлив с грузной, похожей на копну сена, Марией Филипповной? Да, она накормит вкусным обедом, вовремя уложит детей спать, перемоет посуду и ковры пропылесосит, но невозможно представить, что всей этой ерунды достаточно для счастливой жизни.

Любая женщина обладает повадками опытного охотника, чувство азарта обостряется, если жертва того стоит. Но и тот, на кого охотятся, не может не чувствовать интереса к себе. Двадцатидвухлетняя разница в возрасте, да и ничто другое, не играет роли при взаимном влечении.

Когда Игорю Николаевичу сказали, что его дочь встречается с Варфоломеевым, он ответил: «В этом городе все давно сошли с ума, но такого быть не может». Он допускал многое в поведении дочери, и с этим «многим» уже смирился, героическая семейная жизнь с двумя неистовыми женщинами закалила его, но сожительство дочери с седоватым мужиком, который отжимается от пола сто пятьдесят раз, он не допускал. Да и как могли эти встречи происходить в Городе, где жизнь каждого человека контролируется почти ежеминутно, хочет он того или нет?

Но влюблённые люди изобретательны, – Сергей Иванович, когда был не на вахте, а работал он по графику: пятнадцать дней дома – пятнадцать – на буровой, рано утром обязательно делал пробежку, длилась она минут сорок. С некоторых пор пробежка стала длиться два часа. Марию Филипповну увеличение времени отметила, но задавать вопросы не стала: каждый из супругов жил собственными интересами, общих тем, кроме хозяйственных, не находилось, Варфоломеев называл свою семью «кооперативом по воспитанию детей», – сколько юмора было в этих словах, а сколько горечи, – неизвестно.

Насте после окончания школы была подарена отдельная квартира, поступление в МГУ всё откладывалось, и Настя то работала где-то, то не работала, в конце концов, даже родители уже в точности не знали, работает она или нет. Время от времени она улетала по каким-то делам в Архангельск, и родители не всегда знали, в Городе ли она. Лишь бдительность Настиных соседей, не спящих из-за пожилого возраста в ранние утренние часы, позволила отследить визиты Варфоломеева.

Тайна была раскрыта, Игорь Николаевич пришёл к Варфоломееву выяснять отношения, пытался угрожать и «брать за грудки», но Варфоломеев сказал:

– Убери руки, иначе я тебя вырублю.

Они так ни о чем и не договорились, Настя стала летать с Варфоломеевым на буровую и жить с ним там. Неизвестно, как объяснился Сергей Иванович с Марией Филипповной, но вещи в большой спортивной сумке и рюкзаке он, не скрываясь, перенёс в квартиру Насти.

Прошло время, Варфоломеев домик купил в Краснодарском крае, и они с Настей расписались, но все в Городе были уверены, что эта история будет иметь продолжение. Так и оказалось.

Размеренная, будничная жизнь была Насте не по нраву, тем более на буровой, где она почти не выходила из балка. Она не знала, чем занять себя, – допоздна читала, потом спала до полудня. Варфоломеев постоянно был занят, а когда появлялось время, сразу же уходил в спортзал.

– Как тебе не надоест? – ворчала Настя, она изменилась внешне, стала много курить, приучилась бегло материться в разговоре. – Сожгу твой спортзал на хрен.

Ни о каких университетах она уже не вспоминала, цеплялась к Варфоломееву по мелочам, легко переходила на крик, Сергей Иванович стал немного побаиваться неистовой юной подруги, не представляя, как может измениться её настроение в следующий момент. Да она и сама этого не представляла. Она злилась на то, что Варфоломеев тоскует по дочерям, звонит им, ей казалось, что он жалеет об утраченной семейной жизни, с пирогами Марии Филипповны. Она ставила это ему в укор. Тогда уже он приходил в ярость. Она понимала свою случайность в жизни Варфоломеева, от бессилия что-либо изменить, постоянно находилась в подавленном, угрюмом настроении.

В буровую бригаду приняли нового помощника бурильщика. Если глядеть на него в профиль справа – ангел, слева – лучше не глядеть. Не обратить внимания на этого парня было невозможно.

Кто знает, кем показался Виктор Доброхотов ещё не изжившей остатки литературного романтизма Насте, то ли капитаном Бладом, то ли Жоффреем де Пейраком, а может быть, и Квазимодо, но то, что этот парень заинтересовал её, очевидно. Только из-за него она стала бывать в столовой, и даже появляться на буровой. Это заметили все, и Варфоломеев в первую очередь.

В новом работнике ощущалась скрытая агрессия, есть такие люди, – вроде бы молчит себе человек и молчит, – но ясно видно, что он не спустит малейшего оскорбления, взорвётся по малейшей причине, и драться будет насмерть. Женщинам такие мужчины нравятся, хотя хлопот с ними более, чем достаточно.

Скважины Варфоломеев бурил успешно, без аварий, он был опытным мастером, но с третьей Береговой не повезло, одна проблема следовала за другой, – то обрыв бурильных труб, то прихват, то обсадная колонна не пошла, пришлось поднимать её из скважины. Варфоломеев замучился, сутками не уходил с буровой, но всё равно скважину пришлось списать по техническим причинам, а это буровому мастеру большой минус. Варфоломееву приходилось часто летать в Город – объясняться, в тот момент и случилось знакомство Насти с Виктором Доброхотовым. Они были похожи друг с другом тем, что никого не боялись и когда совершали поступки, не думали о последствиях. Авантюристы вообще выглядят симпатично, жаль только, что не чувствуют опасности, это качество им не свойственно, но если случается, что они погибают, то и гибель их выглядит эффектно и привлекательно. Все они немного артисты, такого рода мелочи кажутся им важными.

Варфоломеев вскоре уличил влюблённых, они и не отпирались. Для окончательной разборки Сергей Иванович пригласил Доброхотова в свой спортзал, – от посторонних глаз, да он, видимо, и чувствовал там себя уверенней.

Но любые разборки смысла не имеют, когда третий лишний, Варфоломеев понимал это, он знал, что Настя не отступит, ни уговорить, ни, тем более, запугать, её невозможно. Но просто отпустить влюблённых, Варфоломеев не мог, так легко проиграть он был не согласен.

Он сказал Доброхотову: «Мы с тобой два самца, Настя – самка, предлагаю тебе поединок: кто проиграет – тот уходит».

Победить Варфоломеева в этом поединке Доброхотову возможным не представлялось, Варфоломеев бил его обстоятельно и умело, но Виктор поднимался после самых жестоких ударов. До бесконечности это продолжаться не могло, истекающий кровью Виктор потерял сознание и остался лежать на полу, Варфоломеев вымыл руки, переоделся и пошёл на буровую, посмотреть, как идёт работа.

На следующую ночь Виктор исчез, ушёл в тундру и, скорее всего, погиб, потому что случайный человек выжить в тундре не может, легенды о Чёрных Помбурах придумывают болтуны, вроде топографа Бусько.

Виктора Доброхотова искали, но не нашли. Как вдруг сбежала в тундру Настя. Варфоломеев был готов к такому повороту событий, он разыскал её через несколько часов, принёс на руках, обмороженную, едва живую, она долго болела, лежала в больнице. Выздоровев, к Варфоломееву не вернулась, куда-то делась из Города, куда именно, никто не знал.

Вывалив на меня этот ворох информации, Валевич успокоился, словно выполнил свою обязанность. Мне была любопытна одна деталь, я спросил:

– Скажи, а когда всё это произошло, Северное Сияние было?

– Ну, конечно. Оно в декабре постоянно, голова кругом идёт.

Когда я заснул, то увидел удалявшуюся от буровой вышки фигуру человека, он бредёт по тундре прочь всё дальше и дальше, ветер задувает под ворот и в рукава старой телогрейки, ему холодно, и Северное Сияние мерцающими всполохами добавляет стужи, он устал, ему хочется упасть в снег, и заснуть, но он знает, что не упадёт.

На следующий день, когда я улетал с буровой, Варфоломеев пришёл на вертолётную площадку. Он наблюдал, как выгружают из прилетевшего вертолёта продукты: ящики, коробки, мешки, мёрзлые оленьи туши, и, казалось, не обращал на меня внимания, но когда я подошёл к трапу, чтобы подняться в вертолёт, оказался рядом и негромко спросил, не глядя мне в лицо:

– Ну, что, рассказали тебе?

Не дожидаясь ответа, повернулся и вразвалку зашагал по протоптанной в снегу тропинке, к жилому посёлку, сзади он был ещё сильнее похож на средних размеров медведя.

 

4.

В Посёлке, где расположена база экспедиции, нет кладбища. Всех умерших, погибших и найденных по весне в тундре, отправляют по месту прописки после выяснения личности. Если же личность не обнаруживается – умершего отправляют в Город, где кладбище имеется. Гробы изготавливают на пилораме, а в цинковую оболочку, необходимую при длительной транспортировке, запаивают в ремонтном цехе, в котором я вот уже год начальником.

Я стараюсь не заходить в цех, когда Вася Чижов, специалист по пайке, занимается этим делом. Во-первых, запах, во-вторых, невольно вспоминается тот, кто находится внутри этого сооружения, незнакомые попадаются редко. Иногда кажется, что вместе с телом и душу умершего запаивают в цинк. Чтобы добралась душа до Курской, Тульской, Вологодской земли или до какого-нибудь Ставропольского или Краснодарского края.

Я странно воспринимаю смерть. Нисколько не удивился бы, если б человек, уже отправленный для захоронения на Большую Землю, вдруг объявился, подошёл ко мне и заговорил. Мне кажется, что два мира, – тот и этот, – свободно сообщаются друг с другом, а материальность одного и нематериальность другого, – дело десятое. Здесь, посреди тундры, жизнь иногда срывается на пунктир, который может легко оборваться и легко восстановиться через какое-то время. Пунктиром я называю состояние человека, когда он по какой-то причине выпадает из действительности, не обязательно из-за пьянства, это было бы слишком просто, – из-за того, что жизнь теряет основополагающую ценность, становится примерно всё равно, – жить или не жить, – человек оказывается в промежуточном состоянии, наподобие оцепенения. Есть мнение, что наиболее часто такое происходит в период неистовства Северного Сияния, в особенности цветного, мне приходилось видеть такие страсти в ночном небе, что на следующий день, приходилось собирать себя по частям для того, чтобы встать с постели и пойти на работу.

Как-то вечером, в конце мая, ко мне пришёл Миша Доброхотов и сообщил, что в замёрзшем озере нашли его брата, сколько времени он там пролежал, определить сложно – труп был вмёрзшим в дно. Не все озёра в тундре оттаивают полностью, некоторые – наиболее глубокие, – так и стоят всё лето со льдом на дне.

Я перестал летать вахтовым методом и теперь жил в Посёлке постоянно. За то время, пока мы не виделись, Миша изменился, говорить стал помногу, как-то странно подсмеиваясь при этом, кроме того, пристрастился к водке и весьма в этом преуспел.

Я спросил Мишу, вполне ли он уверен, что это его брат? Я видел, что он не уверен, просто надоело ему ждать, и он решил остановиться на более-менее похожем варианте.

Миша стал невнятно объяснять про шрам на левой щеке, но я сомневаюсь, что пролежавший так долго труп мог сохранить черты, экспертизу же делать никто не собирался, мало ли валяется по тундре мертвяков.

Мише был выпивши, его срывало на сентиментальную слезу, ему захотелось видеть, как брата запаивают в цинк, и он попросил меня пойти с ним в цех.

Цех – огромный двух пролётный ангар, находился на окраине Посёлка, возле низкорослого леса; по коробам, в которых в северных поселках располагают трубы парового отопления, мы сократили путь. Миша спешил и несколько раз запинался, рискуя упасть в жидкую, не совсем ещё оттаявшую топь с полутораметровой высоты. Он ещё больше похудел и вызывал жалость неприкаянным видом.

Я шёл и думал о том, чем же меня так взволновала история Насти Шафировой и Вити Доброхотова? Неправдоподобной искренностью чувств? Готовностью пожертвовать собой ради любви? Но как-то высокопарно и потому неправдоподобно это звучит, да и не так привлекательно выглядят такого рода истории при близком рассмотрении

Стала бы Настя более счастливой с заносчивым Витей Дибриком, чем с Варфоломеевым? Сомнительно. Конечно, женщины любят тех, за кем без оглядки бросаются морозной ночью в тундру, – влюблённый человек всегда прав, – в такой момент женщина чувствуют себя счастливой, а это уже много о чём говорит, человек может единственный раз в жизни быть счастливым, и этого оказывается достаточно. Никогда женщина не забудет безумного счастья бежать за любимым в круговерть морозной ночи, точно зная, что впереди смерть.

Когда мы пришли в цех, Вася Чижов заканчивал работу. Цинковый ящик стоял в углу на двух, специально приспособленных для такого дела, козлах. Увидев меня, Вася поздоровался, приподняв очки с тёмными стёклами, в голубоватых глазах его я заметил алчный блеск. Вася предвкушал вечернее употребление спирта, который я всегда выдавал ему после выполнения ответственного задания. Он вновь надвинул на глаза очки и продолжил пайку, синеватый огонь горелки освещал притемнённый угол цеха неровными сполохами, чем-то похожими на столбы северного сияния, Миша Доброхотов, стоял, замерев, глядя не на цинковый гроб, а на эти сполохи.

 

5.

В два часа пополудни жара становится окончательно невыносимой. Перед началом инспекций, пока ещё не пришли инженеры подрядчика, чтобы показывать нам смонтированное на нефтяной платформе оборудование, мы с Вальтером уходим на дальний конец причала, который в это время дня в тени пакгауза, садимся на прогретые солнцем кнехты и разговариваем. Вальтер старше меня лет на пятнадцать, он из Киля, есть такой город в Германии, он работал главным инженером на корабельной верфи, а когда вышел на пенсию, его перевели инженером технического надзора. Он немного говорит по-русски, но путается в падежах и забывает слова, зато хорошо владеет английским, мой английский слабоват, на троечку, но вполне годится в качестве подспорья в общении. Я попал в инспекторы по случаю, – срочно требовался инженер по буровому оборудованию на иностранный проект, но никого не было под рукой, на мой слабый английский сначала никто не обратил внимания, а потом, когда я оказался на объекте, было уже поздно.

У Вальтера тяжёлое, мощное лицо с тяжело залёгшими на лбу морщинами, с отвисшими старческими щеками, очки в роговой оправе, густой хрипловатый голос. Наше общение шло трудно до тех пор, пока речь не зашла о войне, и я не сказал, что мой отец в апреле 1945 года штурмовал Кенигсберг.

Вальтер сразу же оживился:

– О! Кёнигсберг, – в отличие от меня, он произносил название этого города с буквой «ё», – крепость Пиллау. Это Восточная Пруссия, там у меня было много родственников, теперь никого нет. Кёнигсберг – это история Германии, её исконные земли.

– Почему же Германия не требует возврата Восточной Пруссии? – спросил я с явным лукавством, кто ж, вроде того, её отдаст?

Вальтер махнул пухлой, в «гречке», рукой:

– Это напрасные разговоры, немцы слишком много горя принесли русским, мне кажется, русские никогда нас не простят. Русские и ещё евреи. Могут быть любые объяснения, но тогда, в тридцать третьем, немцы поверили Гитлеру, поверили в то, что они величайшая нация в мире, что им всё позволено, они и вели себя так, будто им всё позволено.

Мы с Вальтером глядели на зеленоватую воду, лениво плескавшую кусочки ила в бетонный причал, на маленький островок посредине залива, по берегам которого располагалась корабельная верфь. Какой-то чудак уже не первый год пытается купить этот островок, чтобы поселиться там; у жителей юго-восточной Азии маниакальное пристрастие к одиночеству, и я их понимаю.

Вальтер выглядел напряжённым, дышал тяжело, ему трудно далось то, что он мне только что сказал, но он был уверен, что должен был сказать это именно мне, русскому человеку, отец которого штурмовал Кенигсберг.

– Мой отец воевал на Восточном фронте, под Ленинградом, – продолжил Вальтер, понимая, что и этот вопрос нельзя оставить в стороне, – он рассказывал, что было очень холодно, но особенно страшно действовали на нервы эти природные сверкания в небе, я не знаю, как это сказать по-русски.

– Polar lights (2), – подсказал я.

– Да-да. Отцу казалось, что это предвестье беды. Отец был врачом, он не стрелял, он лечил людей, но я понимаю, что это его не оправдывает, те, кого он лечил, были солдатами, и они потом стреляли в русских.

Приходили инженеры подрядчика, – приветливые молодые корейцы, – наша беседа прерывалась, и мы расходились проводить инспекции.

Мы строили морскую платформу, чтобы добывать нефть на сахалинском шельфе, команда была многонациональная. Я давно уже уехал с Крайнего Севера, поработал в нефтянке в Западной Сибири, потом в Москве, и вот добивал оставшиеся несколько лет до льготной пенсии инспектором технического надзора.

Однажды я спросил Вальтера, где он смог освоить русский язык.

– Всё очень просто, – улыбнулся Вальтер, у него хорошая, грустноватая улыбка пожилого человека, – у меня была жена русская, правда она давно умерла, мы с ней недолго прожили, шесть лет. У неё было слабое здоровье, страдала pulmonary emphysema (3), не смогу перевести это на русский. Врач сказал, что когда-то она сильно простудилась и не вылечилась до конца.

Я видел, что Вальтеру нелегко говорить на эту тему и не стал расспрашивать дальше, но на следующий день Вальтер сам завёл об этом речь и сказал, что его будущая жена попала в Германию, выйдя замуж в России за его друга-геолога. С другом у неё не заладилось, они разошлись, и тогда Вальтер предложил этой женщине выйти за него замуж.

– Она была красивая, – сказал Вальтер и я заметил, что глаза у него увлажнились, это было заметно даже под стёклами очков, – очень красивая.

– Разве только в этом и дело? – удивился я.

– Конечно, не только в этом, но она была очень красивая, и у нас родилась дочь, очень похожая на неё. Дочь сейчас оканчивает университет в Берлине, она настоящая немка, жена отчего-то не стала учить её русскому языку.

– Странно.

– Да, я тоже удивлялся. Жена была способной к языкам, легко овладела немецким, она переводила мне технические тексты с английского. У дочери есть жених, у него собственный серьёзный бизнес, но я попросил её прежде, чем выйти замуж, окончить университет.

О дочери он говорил воодушевлённо, видно было, что это главная гордость его жизни.

– Вот фотография дочери, посмотрите какая красавица!

Он достал из потёртого портмоне фотографию, глаза девушки напоминали два голубых драгоценных камня, мне показалось, что я уже где-то видел эти глаза, и я вспомнил, где именно, но с тех пор прошло много времени, я мог легко ошибиться.

Можно было бы расспросить Вальтера о его жене подробнее: где она жила в России, кто были её родители, сколько ей было лет и так далее, но я не стал этого делать из опасения, что что-то не сойдётся, и мне придётся расстаться с иллюзией, с красивым сюжетом, в котором есть и трагедия, и любовь, и Северное Сияние, которое не забывается всю жизнь, до самого конца.

 

Примечания:

 

1. Помбур – помощник бурильщика/

2. Polar lights – северное (полярное) сияние (англ)/

3. Pulmonary emphysema – эмфизема лёгких.

К списку номеров журнала «Кольцо А» | К содержанию номера