АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олег Каширин

Кого уж нет, а кто со мною рядом. Наши 70-е годы

Наш постоянный автор.

 

 

Вспомнились институтские годы. Мои семидесятые годы. Бурные обсуждения с дымком сигарет «Прима» старшекурсников и любимца всех студентов историко-филологического факультета (тех лет) Рафаила Соломоновича Шнейдермана, старшего преподавателя литературы зарубежных стран, о текущем моменте внутренней обстановки страны и, особо важно,— о литературных новинках в толстых литературных московских и ленинградских журналах. Об очереди в читальном зале нашей библиотеки на журнал «Москва», где опубликовали роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»». И невероятных слухах об измене Родине невозвращенца, нашего тульского писателя Анатолия Кузнецова, автора известного тогда «Бабьего Яра». Говорили, что из-за него лишились после этого своих постов кто-то из секретарей обкома КПСС и сам начальник местного КГБ. Говорили о премьерах столичных театров «Современник» и «На Таганке». О невероятно строгой и вроде бы справедливой, грозе студентов, преподавателе кафедры педагогики Баланюк. И еще о многом другом, что волновало будущую «интеллектуальную элиту» советского общества.

Шептались, что выпускник Володя Лифшиц со товарищем 8 ноября 1967 года (50 лет Советской власти), приехав в Москву после бурной встречи юбилея в Туле, на проспекте Маркса (ныне Охотный ряд) встали перед памятником автору «Капитала» на колени, и их не стала задерживать милиция.

Это был своего рода студенческий клуб в перерывах между лекциями и семинарами в первом корпусе на улице Менделеевской тогдашнего педагогического института (ныне университета).

Тогда были «по весне» ажиотажно популярны смотры художественной самодеятельности на факультетах института. На втором курсе мне доверили вести концерт историко-филологического факультета. Вышел на сцену, начал читать стихи однокурсника Коли Завалишина:

 

Какого цвета ты, Россия?

Каким наполнила меня?

Березки в озере босые,

Или в предзимье зеленя?

Твой цвет? А алые гвоздики

С былыми розами поврозь?

Ты — в перелетном птичьем крике,

Где все случилось и срослось!

 

А дальше — ступор. Забыл слова. Минутная пауза. Она показалась мне вечностью. Но жюри, в котором, кстати, присутствовал непотопляемый в творчески-бю­рок­ратических кругах и уважаемый не только в области директор областной филармонии И. А. Михайловский, снисходительно разрешило вести дальше концерт.

Покраснев, к счастью я вспомнил: «И красный флаг над сельсоветом в твоей исконной синеве!» Концерт продолжился.

Потом, позднее, Николай Николаевич Завалишин подарил свой сборник стихов «Мое прочтение», где уже не было «Какого цвета ты, Россия?». Сборник точных, порой весьма язвительных литературных пародий. Я сейчас взял его в руки, заново прочитал. И вспомнил его хулигански задорное, неопубликованное:

 

Любовь. Она покрепче спирта.

Богатырей бросает ниц.

Налейте мне стаканчик флирта.

Я пью за здравие Блудниц!

 

Вот так-то! Знай наших из семидесятых годов.

Или из того же опубликованного сборника:

Валерий Савостьянов:

 

У меня в глазах рябило —

Прочитал и обомлел:

В дневнике моей любимой

Нет ни строчки обо мне.

Вот дневник знакомой Нади.

Надо ж, сколько наплела!

Две общественных тетради

Про амурные дела.

 

Том второй. Да где же мера!

Все мужские имена.

Есть про Вову и Валеру,

Но совсем не про меня.

 

Я читаю с кислой миной.

Хоть бы кончился скорей

Дневничок моей любимой.

Впрочем, может, не моей...

 

Тогда, в семидесятые, с Валерием Николаевичем Савостьяновым мне не довелось повстречаться. Я познакомился со своим одногодком намного позднее, в Тульском отделении Союза писателей, когда он уже стал маститым поэтом. Лауреатом, дипломантом многочисленных поэтических международных, российских конкурсов и фестивалей и т.д. и т.п.

Короткий отрывок из его стихотворения «Однолюб»:

Брат, хоть я не привередник,

Мне сегодня тяжело:

Я империи наследник,

Чье названье с карт сошло.

Я лишь ей давал присягу,

Ей оружие ковал, кровь свою —

Больному флягу

Для нее переливал.

 

Я любил ее устало,

Мог с устатку нагрубить —

Но когда ее не стало,

Стало некого любить.

 

Еще один мой одногодок, с которым мы в один день получили членские билеты Союза писателей России — Валентин Викторович Киреев. После ухода из жизни известного писателя Глеба Ивановича Паншина, близкого друга патриарха послевоенной поэзии Николая Константиновича Старшинова, он решительно стал лидером в духовной жизни города Новомосковска. Валентин долгие годы руководит им созданным «НЛО» (Новомосковское литературное объединение) и аналогичным объединением в городе Богородицке. Лауреат областных литературных премий им. Льва Толстого и им. Ярослава Смелякова, и прочее, прочее... Киреев чрезвычайно плодовит в своем творчестве. И бессмысленно перечислять список его поэтических сборников. Одно из его многочисленных стихотворений:

 

        КОРНЕВЫЕ СЛОВА

 

Умирает деревня — наследие предков.

Города... Города... Как такое стряслось,

Что к исконным корням возвращается редко

Тот, в ком русская стать и мужицкая кость?

Что останется им, нашим дальним потомкам,

Если нынешним русским забыты давно

Корневые слова: волокуша, котомка,

Лепота, перевясло, татарник, гумно...

 

Что останется им, если чаще и чаще

Слышим не «хорошо», а тупое «о-кей»,

Если чуждый язык, ни о чем говорящий,

В Русь внедряется гнусной речевкой своей?

 

Нет, не «вау» кричать наши дети и внуки,

Восхищаясь чужой побрякушкой, должны —

Есть у нас свой язык,

                                 есть крестьянские руки...

 

Тогда, в семидесятые, у нас на истфиле был еще один поэтический хулиган.

Один раз в месяц на одной из стен рядом с аудиторией, где читал «на потоке» свои лекции Шнейдерман, вывешивалась долгожданная факультетская стенная газета «Наша жизнь» форматом чуть ли не в восемь чертежных листов. Не предмет сейчас о ней рассказывать. Но однажды наряду со стихами Геннадия Бредихина в ней появились короткие строчки:

«У Суворова лицо — чем садятся на крыльцо!» Да еще с дружеским шаржем Гены Бредихина на автора.

Написал это и поместил в стенгазету сам Володя Суворов, филолог из группы «В». Уже потом Владимир Сергеевич, преподаватель русского языка и литературы в школе села «Гремячее», член Союза писателей России, опубликовал, будучи зрелым поэтом:

 

У нас была хорошая семья,

Хотя мы вправду жили бедновато...

А что в дому! Три стула, да скамья,

Да из матрасов вылезала вата.

Но было нам плевать на обиход.

На коврики на стенах и подзоры.

Ну, был, конечно, в поле огород 

И книжек тьма, пленявших наши взоры.

Не захотел я азбуку пройти,

Поскольку вдруг, усилия утроя,

Я стал читать, примерно, лет с пяти,

Так, сам собой, за братом и сестрою.

Мы книги в дом охапками несли,

Так пчелы копят мед в душистых сотах.

И с той поры от стольких бед спасли

Меня тома в различных переплетах.

 

ТРОГАТЕЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

 

Был снег в морозном дыме...

Носил я сестрино пальто

С кармашками цветными.

Снимал я сестрино пальто,

Сворачивал в комочек,

И гардеробщицу просил:

Повесьте в уголочек.

И ликовал я, как никто,

Когда стряслось такое!

Когда купили мне пальто

Отличное! Мужское!

Прощай, потертый воротник,

И пуговиц костяшки,

Подкладки розовенький шик

И желтые кармашки.

И не забыть мне до конца

Тот день под отчим кровом,

Улыбку добрую отца,

Себя в пальтишке новом... 

 

Когда-то, в девяностые годы, я делал на ГТРК «Тула» свою очередную авторскую программу «Наедине со всеми». И в числе других пригласил на нее свою сокурсницу Наталью Товеровскую, которая когда-то написала в «Нашей жизни» одобрительную рецензию на спектакль факультетского драматического кружка «На дне» по пьесе Максима Горького. В ней наш режиссер А. Я. Слуцкий доверил мне роль Актера.

Тогда после съемки программы она подарила свой сборник стихов с памятной надписью: «Мы на земле, чтоб каясь, вновь грешить. Как тяжко!.. Как прекрасно жить!»

Товеровская тогда была на факультете весьма яркой и эрудированной девушкой. Для меня тогда — неприкасаемой.

Итак, из очень интимного сборника Натальи Моисеевой «Камертон». Стихи о любви»:

 

О, Господи!

Не о себе прошу.

Дай детям моим

                 счастья и покоя.

Мольбу о них

К тебе я возношу.

Дай им

           добра,

Их

    вынеси из боя.

Здоровья дай,

Чтоб устоять сумели

В шторма и бури,

                 и метели.

Не охали чтоб,

                 не хирели.

Душою чтобы не старели.

Чтоб жить хотели

                 и умели.

Мечты осуществить успели.

Чтобы не кисли —

                 песни пели...

Дай, Боже, им друзей

                 надежных.

Дай Разума

                 в решеньях сложных

В ненастные и

                 и солнечные дни.

Пускай их жизнь

                 Любовь согреет.

Дай в срок им это счастье

                 испытать.

Пусть не иссякнет,

                 не скудеет

Живая жизни благодать.

О, Господи!

Не за себя прошу...

 

С Федором Гусевым, собкором газеты «Коммунар» в Ефремовском и Каменском районах, я случайно познакомился на полуночном «мальчишнике» у Михаила Фетисова. Миша всегда был носителем решительных действий в борьбе с дремучим бюрократизмом советского общества в 80-е годы. И наша «компашка» была сродни его жизненных позиций: Николай Завалишин, Игорь Арясов, соответственно Гусев и автор этих строк.

Игорь с восторгом представил Федора Александровича как уникального поэта — умельца «египетских ночей». Что это такое, я не знал и был ошеломлен умением Гусева слагать рифмованные четверостишья по заказу на любое заданное слово. Уже намного позднее я прочитал стихи в его скромном сборнике «Басовый регистр»:

 

Российский сдержанный народ

Хранит исконное терпенье.

Что даст нам новый поворот:

Надежду, горечь, отчужденье?

 

Пока в меня летят плевки,

Каменья злобы не минуют.

Я не сжимаю кулаки,

Хотя душа моя бунтует.

 

Я так воспитан. Всяк мне брат.

И с ним всегда делился кровом.

Так что теперь они хотят?

Быть может, крови?

 

Понять я злобы не могу,

А в сердце доброта все реже...

Себя, как лошадь, запрягу,

А запрягу, так не удержишь.

 

Сергей Белозеров завоевал среди журналистской братии характеристику несгибаемого борца с правящей бюрократической мафией. Особо он раздражал тогдашнего губернатора Николая Севрюгина. Общаясь изредка с ним, я не мог представить, что он — самобытный поэт:

 

...вот и живешь,

и живешь, и живешь, 

плачешь, пророчишь, 

смеешься и врешь, 

ходишь по городу 

с анной карениной, 

с тихой улыбкой 

стихотвореньиной, 

вечно торопишься, 

вечно опаздываешь, 

и скворцы посвистывают 

за пазухой... 

 

...зеленоглазый 

и деревянный, 

принадлежащий 

марьеиванне, 

ты образуешься, 

всхлипнешь, разинешься, 

екнешь испуганно 

сердцем резиновым, 

руки пустые 

и губы сухие — 

господи, звезды 

сегодня какие! 

 

Как и он, рано ушла из жизни его разведенная жена Ольга Подъемщикова. На меня она производила впечатление какой-то мятущейся в жизни женщины. Талантливый журналист. Так и не нашла она чего-то своего в сложной жизни конца прошлого столетия.

 

                   КНЯГИНЯ ОЛЬГА

 

И когда окружили тебя и глумились, смеясь,

я сбежала с порогов и вскинулась в небо,

                                                             как птица.

Неужели с тобой не увижусь на свете, мой князь?

Неужель не позволят с тобою, мой свете, проститься?

 

Я отмстила врагам, женам, детям их и городам,

я казнила подряд — даже слабых, убогих и нищих,

и застыла — увидела твой укоризненный взгляд,

устремленный с тоской на поруганное пепелище.

 

Пролетели века, я все так же стою у окна,

не видны людям слезы мои. Только слышу ночами:

«Тяжело ли тебе без меня? Как ты княжишь одна?

Милуй их, не казни. Вспоминай меня во дни печали».

 

Этот город — чужой, и почти что — чужая — страна.

Облетели слова, обмелели и души, и реки.

И последняя жизнь не нужна бы была и странна,

но мы встретились, княже, и нас не разлучат вовеки.

 

С Анатолием Николаевичем Филипповым мы познакомились в Приокском книж­ном издательстве, где он трудился в качестве редактора. Неторопливый, до язвительности ироничный, он подарил мне в 1989 году только что «вышедший в свет» сборник стихов «Метафора печали»:

 

НЕ ДАЙ МНЕ БОГ ПРОРОКОМ СТАТЬ

 

Не дай мне бог пророком стать:

я проникаю в суть —

и по ночам не в силах спать,

а днем не в силах путь

продолжить свой,

но не затем, что я ленив и слаб,

иль новых множество затей

мне путают дела,

и не затем, что нет пути.

Он есть — и путь, и цель,

но по нему нельзя идти,

не веря, что в конце,

что в той прекрасной стороне

ждут счастье и покой...

 

Дай бог не быть пророком мне:

не знать про путь другой.

 

С Виктором Харлашкиным мы близко общаемся уже около пятидесяти лет. Виктор Георгиевич начинал свою поэтическую карьеру под большим влиянием творчества В. С. Высоцкого. Но со временем он приобрел свое лицо в лирике и в остросоциальных стихотворениях, порой чрезвычайно жестких, но правдивых и искренних. Он — лауреат многочисленных конкурсов и фестивалей патриотической песни, Его стихи опубликованы в 14 странах, в том числе в Дальнем Зарубежье.

 

                          ЭШЕЛОН

 

Кто-то бросил призыв: «Нет кавказской войне!»

Поделили призы и в Москве, и в Чечне.

Миротворцы стараньем заслужили почет

И народ признанье — как наивен народ!

 

А в степи под Ростовом, к полустанку пристав,

Смертью в холод закован самый страшный состав.

Здесь война продолжает монолог свой без слов,

И сердца разрывает матерей или вдов.

 

Те, кто сделал заказ на сто тысяч гробов,

Видят в каждом из нас бессловесных рабов.

И не воины пали для корысти чужой,

Это мы, кто смолчали, омертвели душой.

 

А в степи под Ростовом, средь донских ковылей,

Смертью запатентован эшелон — мавзолей.

И пустые глазницы неизвестных солдат

В наши мертвые лица с укором глядят.

 

В 1969 году на смотре художественной самодеятельности привлек всеобщее внимание своими яркими стихами студент-филолог Александр Ермаков, в будущем главный редактор «Молодого коммунара» и основатель «Тульских известий». Но он по каким-то причинам не публиковался в текущей прессе и не издал самостоятельный сборник. И рано ушел из жизни.

Мне так и не удалось найти какие-либо следы его стихов.

То же самое с Софьей Киселевой (Сонечкой), которая у меня своим тихим голосом и манерой разговора ассоциировалась с феноменом 60-х годов Беллой Ахмадулиной.

Я не собирался делать литературный анализ творчества всех, кого вспомнил в этом эссе. И не собираюсь обсуждать их непростые порой жизненные пути и характеры. Не все они остались преданы поэтической музе. Это жизнь! Но всех их, кто начинал свое творчество в далекие семидесятые годы прошлого века объединяет то, что они все — Личности. Личности, вступившие в большую жизнь в Семидесятые.

И ныне — кого уж нет, а кто со мною рядом!

К списку номеров журнала «Приокские зори» | К содержанию номера