АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сестра Параскева

Перелетные птицы

Родилась в 1937 году в городе Выборге. Во время Второй мировой войны семья Воробьевых перебралась в Хельсинки. Окончила Гельсигфорский русский лицей,    училась в Педагогическом институте в Москве и Ленинграде, а затем на филологическом факультете Хельсинкского университета, одновременно работая в Славянском отделе университетской библиотеки Хельсинки. В 1961 году присоединилась к католической церкви, в 1967 году уехала во Францию, где вступила в послушание в Католическом монастыре византийского обряда. С 1978 года живет в Израиле, в монастыре города Назарета, где в 1982 году приняла малую схиму под именем Параскевы.

 

ГЛАВА ПЯТАЯ

 

Идет август 1952 года. Насте пятнадцать лет, и она со всей семьей проводит лето  на даче в окрестностях Хельсинки. Дачу эту они купили три года тому назад на неизвестно как накопленные деньги. Впрочем, стоило это не так уж дорого, потому что дача, — домик с маленьким, окружающим его садиком, — находится в поселке где живут не слишком зажиточные люди. Несколько десятков совершенно одинаковых деревянных тонкостенных летних домиков, отличающихся только окраской, построенных на малюсеньких земельных участках. Недалеко от поселка железная дорога, так что издали слышны звуки поездов. До станции можно дойти минут за пятнадцать. Поезда быстрые: до города только полчаса езды. Весной дачи заполняются взрослыми и детьми, и семейства живут здесь до первого сентября. Настина семья переезжает сюда на все лето вот уже третий год. Папа каждый день отправляется на поезде на работу, а двухнедельный отпуск любит проводить, копаясь в садике, выращивая самые необыкновенные цветы и овощи и стараясь заинтересовать этим делом Колю и Настю. Однако Коле это огородничество быстро надоедает. Новых друзей в поселке он не нашел да и не искал, а старые друзья остались в городе или разъехались по своим дачам. Скрепя сердце мама разрешает Коле из поселка отлучаться, а иногда даже и ночевать в городской квартире. Папа ничего против не имеет и даже доволен самостоятельностью сына, ведь ему уже восемнадцать лет, пусть следит за городской квартирой, проветривает и поливает там цветы. А Насте в поселке нравится, хотя у нее тоже нет тут подруг: соседские дети еще маленькие, да и вообще, — с финнами она не особенно умеет ладить. Настя любит копаться с папой в саду и оставаться одна на природе. Рядом с поселком протекает речка Ванда, несущая свои воды в сторону Хельсинки. Извилистая тропинка, заросшая травой, уводит Настю по берегу реки в сторону небольшого леска на холмике. Вначале пути встречаются другие дети, но чем дальше, тем реже, и наконец Настя идет по тропинке одна. Иногда она останавливается и прислушивается к тихим звукам: жужжит шмель, щебечет птичка… И вот уже первые деревья на холме, и новые звуки в шелестах листвы. Настя поднимается на пригорок повыше: там, между голыми скалами растут только маленькие сосенки. Далеко внизу видна речка.  Сидя на скале, Настя погружается в тишину и звуки природы. Она знает наизусть много стихов и начинает тихонечко декламировать, благо никто не слышит. Часто это поэзия Тютчева и Фета, отражающая красоту природы, в которой Настя начинает чувствовать нечто высшее. Ее особенно трогает Тютчев:

                        Не то что мните вы природа:
                        Не слепок, не бездушный лик.
                        В ней есть душа, в ней есть свобода,
                        В ней есть любовь, в ней есть язык.

            Сама того не замечая, Настя начинает сочинять собственные стихи. Она их даже не сочиняет: они сами как-то льются и, разумеется, не записываются, ведь Настя не берет с собой на прогулки карандаша и бумаги! А когда она возвращается домой, только что рожденные стихи уже забыты. Но однажды Настя, придя домой, быстро хватает карандашик и записывает:

                        Обняв шершавый ствол сосны,
                        Смотрю на землю с высоты
                                   В сиянье дня.
                        Игривый летний ветерок
                        Летит упрямо на восток,
                                   Листвой звеня.
                        Внизу у ног течет река
                        И отражает облака
                                   Своей волной.
                        Пусть под ногами лишь гранит
                        Пусть вечным мохом он покрыт,
                                   Его люблю!

 

            Потом Настя читает эти стихи маме. «А это чьи стихи? Я таких не читала...» — удивляется мама. «Это мои собственные стихи, я их сочинила. Тебе нравится?» Мама ничего не отвечает, но через несколько дней вдруг говорит: «Настя, надо продолжать писать стихи...»

            Летние каникулы скоро кончатся, Насте грустно уезжать из поселка в город, но школу она очень любит и ждет первого сентября с нетерпением. Осенний ветер рвет и кружит красные, желтые, золотистые листья клена. И теперь Насте уже не хочется сидеть неподвижно на гранитной скале, всматриваясь в текущие внизу волны реки Ванды. Теперь ей хочется лететь и мчатся… Куда? Она еще не знает... И опять вспоминается Тютчев:

                        О буйные ветры,
                        Скорее, скорей!
                        Скорей нас сорвите
                        С докучных ветвей!
                        Сорвите, умчите,
                        Мы ждать не хотим,
                        Летите, летите!
                        Мы с вами летим!

 

            Родители купили Насте велосипед, — не для баловства, а для укрепления здоровья.  На этом велосипеде, весной и осенью, когда нет снега, Настя ездит в школу. На велосипедах приезжают в школу некоторые мальчишки, но из девочек она, наверное, единственная, и это подогревает ее тщеславие. Из дома к школе она едет по довольно пустынной улице на окраине города. Погода пока что солнечная, но за крышами городских зданий собираются подозрительные тучки, и ветерок начинает более усердно срывать с деревьев пожелтевшие листья. «Летите, летите! Мы с вами летим!» Дорога ведет  мимо синагоги:  большая шестиконечная звезда прикреплена к верхнему косяку входной двери. Настя замечает, что ее сумка открылась и выпал учебник. Приходится остановиться и подобрать учебник. Ну и что? Ничего особенного… Можно ехать дальше, но Настя стоит перед этой звездой, уже не думая, что скоро польет дождь. Почему у христиан крест, а у евреев звезда? Что значит крест, Настя, конечно, знает. Она, как и папа, считает себя атеисткой, но с христианством знакома и по литературе, и по истории, да и вся Финляндия — страна христианская. Но что означает еврейская звезда? Насте обязательно надо все знать! Другая девочка, увидев эту звезду, прошла бы мимо, не задаваясь никакими вопросами, но не Настя! Все же до школы Настя добирается до дождя, решив, что дома спросит у папы о значении еврейской звезды.

     В книге по тригонометрии есть что-то похожее на шестиконечную звезду. «Почему звезда у евреев из двух треугольников, —  один треугольник повернут к земле, а другой к небу? Может, это означает, что еврейская религия хочет соединить небо и землю в такой вот абсолютно правильной форме, как эти треугольники?» — спрашивает Настя папу. Озадаченный таким вопросом, папа молчит. Тогда Настя говорит, что спросит об этом у Иосифа Михайловича, своего учителя по математике. Но папа не советует Насте обращаться с этим вопросом к учителю, ведь он еврей. «Ну, так тем и лучше! —   возражает Настя. — Как раз и объяснит еврейское значение звезды». — «Лучше не надо...» — мягко настаивает папа. «Так что же? — негодует Настя. — Значит, быть евреем — это плохо?!» — «Это не плохо, Иисус Христос был евреем....» — «Как?! Ты же всегда говоришь, что Бога нет!» — «Но Настя! Сколько тебе лет? Пятнадцать, а не пять! Если я говорю, что Бога нет, это не значит, что Иисуса Христа не было как исторической личности». — «А звезда? Почему нельзя спросить у Иосифа Михайловича?» — «Ну, просто потому, что он тебе ничего не объяснит. Думай и ищи сама, — ты ведь маленький философ!»

            Иосиф Михайлович, с которым Настин папа дружит уже много лет,  преподает в старших классах лицея алгебру, геометрию, тригонометрию, химию и физику. Если бы можно было найти еще что-то подобное, то и это дали бы ему. Ученики называют его по секрету Иосифом Виссарионовичем, хотя на Сталина он внешне совсем не похож и даже усов у него нет. Характер у Иосифа Михайловича сталинский, он всегда знает, что хочет и куда идет, несмотря на свое худощавое тело и подпрыгивающую походку. Словом, дядя с характером! Грузинов в роду у него тоже нет, — одни евреи, хотя он и крещеный. Иосиф Михайлович из Выборга, в Бельгии он закончил заочное отделение инженерного факультета с преподаванием на русском языке. Папа тоже там учился, но получить диплом ему не удалось, потому что началась Зимняя война. Иосиф Михайлович иногда заходит к папе и приносит разные математические книги. Настя, как и все остальные, знает, что ее учитель еврей. Про папу некоторые тоже говорят, что у него еврейский нос, и папа тогда отшучивается, что у него тридцать шесть процентов еврейской крови. Настя начинает считать и получается, что у дедушки, папиного папы, семьдесят два процента, а у прадедушки сто сорок четыре… Чушь! На самом деле, наверно, никаких процентов нет... а может и есть… неважно… а впрочем, может, это важно?

            Мама с папой беспокоятся о Коле: он в последнем классе лицея и весной должен сдавать выпускные экзамены, а ученик он слабый. Разница в возрасте между Колей и Настей четыре года, но в школе Коля только на три класса выше Насти, потому что Настя в семилетнем возрасте перепрыгнула через первый класс. Настя всегда отличница, а Коля, после того как его перевели, по его же собственному настоянию, из шведской школы в русскую, никак не смог догнать своих одноклассников и с трудом переходил из класса в класс. В шведской школе он был хорошим учеником, а русским начал более серьезно заниматься только в двенадцать лет. Сам же Коля совсем не беспокоится. Прошлым летом он работал в гараже, и им были так довольны, что обещали сразу после школы туда взять, независимо от результатов выпускных экзаменов. Правда, по окончанию школы все мальчики, имеющие финляндское гражданство, должны идти на военную службу, но ведь в Финляндии это длится недолго. А как ему удастся сдать выпускные экзамены, Колю не беспокоит, раз работа в гараже уже обеспечена. Коля — юноша приятной наружности, девушки на него поглядывают, товарищи его любят, он покладистый и веселый и, главное, всегда защищает  слабых. Несколько лет тому назад он бросился с кулаками на большого мальчишку, обидевшего его маленькую сестру, и теперь никто не осмеливается напасть на более слабого в присутствии Коли. Хотя девочки и строят Коле глазки, сам он не показывает виду, что это его как-то интересует. Например, в его классе учится Женя — самая красивая из всех лицеисток. Все мальчики по очереди в нее влюбляются, но Коля хочет показать, что он выше этих глупостей. Однако, когда Женя с Милой приходят к Насте, Коля почему-то всегда дома и не торопится уходить на свои любимые волейбольные тренировки.

            Настя возвращается к детской привычке читать стихи с мамой. Тогда  Настя слушала, а мама декламировала, теперь их роли переменились, и читает Настя. Она склонна к  философскому и мистическому восприятию природы. Мама внимательно слушает: не от того, что сама увлекается мистикой и философией, а просто потому, что она — Настина мама и любит свою дочку. Когда Насте было лет пять, прыгая, как и все маленькие девочки, через скакалку, она часто звала маму: «Смотри, мама, как я через веревочку прыгаю!» И мама оставляла всю работу, и приходила смотреть. Так и теперь: Настя читает маме стихи, и мама слушает, а никто другой слушать бы не стал.

            Возраст у Насти, впрочем, уже не совсем детский. Ее начинают привлекать любовные темы. Начинается это с прозы, которую Настя читает не с мамой, а одна. После русских классиков появляются также западноевропейские, — в переводе. Эти книги ей одалживает ее двоюродная сестра Люба. Она на восемь лет старше Насти, и уже несколько лет замужем. Детей у нее нет, она часто заходит к Настиным родителям и любит поболтать с Настей. Благодаря Любе Настя зачитывается «Ромео и Джульеттой» и упивается «Фаустом»! Но и русские женщины ее привлекают, — особенно пушкинская Татьяна. Пушкин открывается перед Настей с новой стороны: 

                        Я помню чудное мгновенье,
                        Передо мной явилась ты,
                        Как мимолетное виденье,
                        Как гений чистой красоты.

 

            В пятидесятых годах у симпатизирующих Советскому Союзу русских в Хельсинки становятся популярными песни военного времени, в которых патриотизм соединяется с любовью солдата к своей возлюбленной. Песни эти часто звучат по советскому радио, хотя война закончилась уже давно. Во время войны патриотизм был естественным, ведь родина находилась в опасности, а после войны его нужно было как-то поддерживать, и песни военных лет этому способствовали. В раннем отрочестве Настя жила в девятнадцатом веке прежней России, потому что о жизни в современном Советском Союзе было мало известно. Теперь о жизни в СССР Насте известно уже больше, но все равно отрывками: одни говорят одно, другие другое… и она живет в патриотизме и героизме русского народа в годы Великой Отечественной войны. То, что военные песни часто связываются с темами любви, очень трогает Настю, которая становится девушкой. Она особенно любит песню «Темная ночь»:

                        Темная ночь, только пули свистят во степи,
                        Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
                        В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь
                        И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.
                        Как я люблю глубину твоих ласковых глаз…

 

            Однако Настю занимают не только поэзия и песни, но и положение их лицея, который уже давно переживает большие финансовые трудности: оплачивать работу учителей денег не хватает. В Хельсинки это единственная средняя русская школа, и если она будет закрыта, ученикам придется переходить в финские школы. Так что необходимо продержаться как можно дольше и как-то приблизиться к программам финских школ. Прежде всего это касается финского языка и литературы, истории и географии Финляндии. Все это Насте не нравится, ведь она, несмотря ни на что, мечтает уехать в Советский Союз. Но ничего не поделаешь! Мила с Женей помогают Насте подтягивать финский. Хотя именно Женя настаивает, что в Финляндии надо оставаться русской, она прекрасно владеет финским языком, знает финскую литературу и, кажется, ее даже любит!  Настины папа и мама по-фински говорят хорошо, но общаться дома по-фински никому, разумеется, и в голову не приходит. Обсудить с родителями историю Финляндии тоже не получается: все сразу переходит на русские темы. Так, папа ей однажды рассказал, что первая личная встреча Ленина и Сталина произошла в Финляндии, в Таммерфорсе, который сейчас называют Тампере, в 1906 году. Но программу финских школ этот факт совершенно не интересует. Настя начинает понимать, что она плохо знает финский главным образом потому, что папа мечтал переселиться в Советский Союз и мама с ним была полностью согласна, а значит, заниматься финским Насте было незачем! С Колей получилось иначе, потому что он был на четыре года старше: когда ему было семь лет, папина идея о переезде в СССР была еще не сформирована до конца, и Колю отдали в  шведскую школу, где ученики говорили между собой и на финском, и на шведском — втором государственном языке. Возможно, шведский и не надо знать так же хорошо, как и финский, но без него никакой приличной  работы получить нельзя. Учитель шведского языка в русском лицее довольно странный:  почти ничему не учит и ничего не требует. Он поставил Насте «хорошо» в прошлогоднем аттестате, но Настя же видит, что абсолютно ничему не научилась. Да и другие ученики тоже.

            И еще новость: в финских школах преподают основы лютеранской религии, — там ведь почти все ученики лютеране. В старших классах Табуновской школы были уроки закона Божьего — некоторые основы православия, ведь школа принадлежала православному приходу и большинство учащихся были из православных семей. А в лицее никакой религии не преподают и вдруг решили, что надо что-то ввести! Может, чтобы приблизиться к программам финских школ? Но что вводить? Одни ученики из православных верующих семей, хотя они сами, может, и не такие уж верующие, другие, как Настя, из семей скорее неверующих. Так что же преподавать? После размышлений и обсуждений было решено, что в старших классах лицея ученики должны будут сами выбрать на какие уроки ходить: историю религии или основы философии. История религии это не постулаты православия, это курс об историческом развитии всех религий мира. Те ученики, которые не хотят изучать религию, могут посещать уроки философии: это даже звучит важно, — почти как в университете! Настя выбирает, конечно, основы философии и с любопытством ждет начала занятий.

            На урок философии из Настиного класса приходит всего несколько учеников. Жаль, что Мила выбрала историю религии. Сразу же выясняется, что учитель преподает не просто философию, а материалистическую философию или, как говорят, — диалектический материализм. Ну, ясное дело! Ведь эти занятия предложены тем ученикам, которые не хотят идти на уроки религии. Откуда выкопали учителя, непонятно: не высокий, не низкий, не толстый, не тощий, раньше его в школе не было видно. Обращается к пятнадцати-шестнадцатилетним подросткам на «Вы», быть может, стараясь вообразить их студентами, а себя уважаемым преподавателям университета, но все равно производит впечатление ужасно скучного человека. И на уроках скучно! Он говорит то, что написано во всех советских книгах: что окружающий мир познаваем благодаря общественно-производственной практике. Ну как это может интересовать пятнадцатилетних подростков? Настя не согласна так скучать! Она идет в хорошо знакомую Купеческую библиотеку и спрашивает там у очень любезной дамы, есть ли у них книги по философии, —  только, пожалуйста, не диалектический материализм. Очень любезная дама понятливо улыбается и дает Насте небольшую книжку: Иммануил Кант, «Критика чистого разума. Краткое изложение». Хотя книга на русском языке, очень любезная дама предупреждает Настю, что это сложно и если будет трудновато, то она поищет что-то другое. Настя уносит книжку домой и погружается в чтение. И это как раз то, что нужно! Теперь она сможет задавать учителю каверзные вопросы, и на уроках никто не будет скучать. И вообще, — зачем это вдруг решили ввести два таких идейно противоположных предмета: диалектический материализм и религию? Чтобы удовлетворить всех? Тогда что же, — их лицей будет «ни Богу свечка, ни черту кочерга»?! Настя не согласна и старательно обдумывает вопросы, которые должны будут поставить в тупик их скучного учителя философии.

            — Семен Иванович, можно вам вопрос задать?
            — Вопрос? Конечно...Что вас интересует?
            — Вы говорите, что окружающий нас мир познаваем. А как мы можем быть уверены, что окружающие нас вещи именно такие? Я их вижу такими, а кто-то другой видит другими… Каждый видит субъективно. Они существуют, но в своей объективной сущности они от нас скрыты.

            Семен Иванович ошарашен: «Что?.. Как?.. Какая объективная сущность?.. Как это — видеть вещи субъективно?!

            Настя отвечает заученной фразой Канта, сама, по правде говоря, не вполне вникая  в то, что говорит, но так, чтобы поддеть учителя: «Вещи познаются нами интуитивно в субъективных формах времени и пространства...»

            — Где это вы вычитали?!
            — Это у Канта...
            — Ну вот, так я и знал! Всех этих философов в помойку, начиная с Канта! Отрава для молодых умов!
            Настя вспыхивает: «Что?! Канта в помойку?! Это всех ваших материалистов в помойку!»

            Испуганные ученики застывают. Они в Финляндии, не в Советском Союзе, и все знают, что здесь можно свободно выражать совершенно разные идеологические позиции. Но ведь лицей-то их все же склонен к советской идеологии, и чтобы ученик так нахально крикнул в лицо учителю!.. Но тут Семен Иванович берет себя в руки и произносит медленно, спокойно, хладнокровно: «Любезная девушка, с такими убеждениями вам не место на моих уроках». Настя, как в прорубь, погружается в эту холодную любезность, поворачивается и идет к двери. «И все другие с подобными убеждениями могут тоже выйти», —  продолжает учитель. Двое мальчиков, Миша и Лева, встают и делают несколько шагов за Настей, но потом останавливаются и возвращаются на свои места. Настя хочет поймать их взгляд, но они прячут глаза. Настя выходит из класса — гордая победительница, грустная побежденная. Ей почему-то вспоминаются стихи Лермонтова про Наполеона:

                        И маршалы зова не слышат:
                        Иные погибли в бою,
                        Другие ему изменили,
                        И продали шпагу свою…

 

            Но при чем же здесь Наполеон? Ах, да, — в прошлом году на уроке литературы Миша так вдохновенно декламировал эти стихи… А теперь? Он продал шпагу свою?

            Не теряя времени, Настя идет к директору и спрашивает, можно ли перейти на уроки истории религии и оставить философию. Директор разрешает, ни о чем не спрашивая. Дома Настя об этом сообщает, но не рассказывает, почему она приняла такое решение. Родители немного удивлены, но не протестуют: большая девочка, пусть сама выбирает. Когда-то, два-три года тому назад, после того как Настя принесла в класс лягушку, она серьезно боялась, что ее могут исключить из школы. Но теперь она знает, что из школы ее не исключат, потому что ее отец — один из главных общественных деятелей, заботящихся о финансировании лицея. Что бы она ни наделала, исключить ее просто нельзя. Так значит — ей все дозволено?.. И тявкнуть в лицо учителю нахальные слова дозволено тоже?!  А вот Миша и Лева за ней не пошли… они знали, что должны будут отвечать за свои поступки. Нет, они не продали свою шпагу, они просто поступили благоразумно. А Настя, может себе все позволить, спрятавшись за авторитет своего отца! Это большая несправедливость.  Настя решает, что в будущем она не имеет права так просто безобразничать, оставаясь безнаказанной. Ведь на самом-то деле она верит и в коммунизм, и в диалектический материализм, и во все остальное, что с этим связано, и считает себя атеисткой. Иначе и не могло быть, ведь ей только пятнадцать лет, и авторитет ее отца для нее непоколебим.  И вот теперь, несмотря на свою позицию атеистки, она сама попросила перевести ее на уроки религии! Чем это кончится?.. Однако христианство светится сквозь всю русскую культуру, и  Настя решается хотя бы немного с ним познакомиться. Идет декабрь. Настя пойдет на уроки религии после рождественских каникул.

 

                        ГЛАВА ШЕСТАЯ

 

Настя сообщает Миле, что решила перейти на уроки истории религии, и та почти подпрыгивает от радости. Мила рассказывает, что учитель по религии немного похож на их бывшего учителя истории, который вел для них исторический кружок. Собрания исторического кружка закончились, потому что историк вышел на пенсию и уехал с женой в другой город, к сыну. Многие ученики по нему скучают, и вот теперь Мила говорит, что учитель религии тоже очень интересный! «Зовут его Иоханн Эдмондович». — «Как, значит он не русский?» — «Он швед, но родился в России и жил там до революции. И он православный, и по-русски говорит как русский». Мила рассказывает Насте о содержании первых уроков, чтобы та была в курсе дела. Оказывается, первые уроки вообще не касались религии, а были посвящены эволюции человекообразной обезьяны. Насте, как всегда, хочется поспорить: «Но это ведь дарвинизм! А в Библии написано, что Бог создал человека сразу, в один день. Правда, я Библию не читала, но все же знаю, что там так написано. И если учитель преподает религию, он должен все объяснять по Библии!» Мила заверяет Настю, что если в Библии написано «один день», это нельзя понимать буквально: этот «один день» может соответствовать миллиардам земных лет, так что эволюция животного мира не противоречит религиозному мировоззрению, и между прочим, кроме дарвинизма, есть и другие гипотезы эволюции. По словам Милы учитель начал с происхождения человека, чтобы подойти позже к тому, как у этого человека возникла религия. Настя понимает, что  в силу обстоятельств приняла правильное решение познакомиться с основами христианства: верит она или нет, это другое дело. А разные человекообразные обезьяны ее не интересуют!

            Придя первый раз на урок религии Настя, собирается представиться, но учитель сам открывает какую-то тетрадь и произносит: «Анастасия, добро пожаловать… Но тебе будет вначале трудно, ты первые уроки пропустила». Настя заверяет Иоханна Эдмондовича, что ее подруга Мила рассказала ей все о первых уроках и она вполне справится. Иоханн Эдмондович оказался не очень старым, может, немного старше Настиного папы, а  Настя почему-то ожидала увидеть старика. У него кругловатое лицо и голубые глаза, как у финна, хотя он швед. А если швед, то почему православный? Может, перешел в православие? Настя считала, что все шведы должны быть протестантами.

            Ученики не обращаются к Иохану Эдмондовичу  по имени-отчеству, как к другим учителям. С таким длинным и нерусским именем это трудновато. В финских школах обращение простое: opettaja – учитель. Но по-русски так не получается, так что к учителю религии ученики обращаются, говоря «Господин учитель». Между собой ученики называют его «наш Господин учитель». Он никогда не настаивает на своих идеях, он просто их излагает и очень радуется, если ученики с ним не согласны, потому что тогда можно перейти к диалогу. Он словно рассуждает сам с собой, восторгаясь тем, как замечательно Бог создал вселенную. Потом восторгается еще больше, рассказывая, как Бог вдохнул в человекообразную обезьяну свой дух и она стала человеком, — поразительно! Эти рассуждения падают бурным водопадом на Настину отроческую голову, напичканную материализмом. И ей как всегда хочется поспорить, заявив, что если Бог создал весь материальный мир, то откуда тогда появился сам Бог? Но она вовремя спохватывается вспомнив, что решила теперь не устраивать всяких историй.

            Господин учитель очень увлекательно рассказывает, как возникли разные религии. Не только христианство, иудейство и ислам, но также индуизм, буддизм и другие «измы», о которых Настя не имеет вообще никакого представления. Она старается сдерживать пыл своей любознательности и не задавать слишком много вопросов.

            Коля в последнем классе и выбрал, разумеется, основы философии, хотя неизвестно, каким основам его учат. А Женя, как и Мила, ходит на уроки религии. Но чему успеет научить их преподаватель за один год? Ведь раньше таких курсов не было. Миле и Насте повезло, им учиться в лицее еще больше двух лет, так что Господин учитель успеет более подробно все изложить.

            Однажды Женя, зная как Настя любит поэзию, рассказывает ей, что  Господин учитель читал им стихи Блока о первородном грехе:

                        Двадцатый век… Еще бездомней,
                        Еще страшнее жизни мгла,
                        Еще чернее и огромней
                        Тень Люциферова крыла.

 

            О Блоке Настя ничего толком сказать не может, а вот Женя знает, что это поэт Серебряного века. Поскольку это поэзия, лучше всего спросить у мамы. Настя вспоминает, как мама декламировала стихи Лермонтова, когда она, Настя, была еще маленькой: «Печальный демон, дух изгнанья...» А Люцифер и есть этот самый «печальный демон». Все склоняется к  тому, что мама должна знать поэзию Блока, хотя в их домашней библиотеке такого поэта нет. И действительно, о Блоке мама знает, однако не может объяснить почему в книжных магазинах Хельсинки его книг не найти, да и других поэтов Серебряного века тоже нет.

            Настя бежит в Купеческую библиотеку и спрашивает авторов Серебряного века. Хорошо знакомая ей очень любезная дама предлагает Мережковского и еще кого-то. Но поэзии Блока у них нет! Очень любезная дама объясняет это тем, что в их библиотеку когда-то раньше покупали много книг, а все, что издавалось немного позже, приобреталось нечасто, — средств на это не было. Она советует Насте пойти в Университетскую библиотеку, предупреждая, однако, что школьникам там книг не дают: нужно быть совершеннолетним. «Но ведь ты можешь попросить своих родителей пойти с тобой...» Просить родителей Настя не хочет, ведь папа так часто покупает для нее книги. Как это —  просить его или маму еще и в библиотеку идти?.. 

 

Рождественские каникулы уже давно закончились, встретили новый 1953 год. Но Новый год в Настиной семье не празднуется, и Насте как-то обидно! Коля уходит на всю ночь в свою мальчишескую компанию. Мама с папой совершенно не беспокоятся: он уже давно пользуется полной свободой. Настя вспоминает, как в одиннадцать часов вечера папа включает радио и слушает с мамой и Настей бой кремлевских курантов. Разница во времени между Москвой и Хельсинки один час, и в Москве уже Новый год. Звучит гимн: «Союз нерушимый...» — «С Новым годом!» — смеется папа… и ложится спать. Для него Новый год начинается по московскому времени. Да и для Насти тоже: она ведь в своих мечтах живет в Советском Союзе, а Финляндия для нее — это нечто временное.

            А потом январь и февраль, и многие начинают поговаривать, что вождь Советского Союза стареет и болеет, что страной частенько от его имени управляют другие. Ну, что же — люди не живут вечно, и после Сталина будет кто-то еще. Хотя русские знакомые мамы и папы об этом как-то опасаются говорить. Настя знает о многом, в чем обвиняют Сталина, ведь она и финские газеты иногда читает, и финское радио слушает, хотя даже и там о Сталине говорят осторожно: Финляндия — маленький сосед СССР, и нельзя рисковать! Так что для Насти Сталин все равно остается отцом русского народа.

            Пятого марта 1953 года Настя просыпается рано утром, — еe будит папа. Это очень странно, потому что обычно будит мама. «Сталин умер», — сообщает папа заспанной Насте. Он говорит, что ему звонили из редакции финской рабочей газеты: просят молодежь прийти раздавать листовки о смерти Сталина. Газета была уже разослана, когда пришло известие, и теперь печатают дополнительные листовки;  их надо раздавать на улицах. «А Коля?» — «Он уже там с другими одноклассниками...» Настя быстро одевается, выпивает что-то горячее и выходит на улицу. В школу надо идти только после полудня, так что Настя свободна, хотя по такому случаю она могла бы даже пропустить занятия. К счастью, погода не очень плохая: небо покрыто тучками, но обычного мокрого мартовского снега нет. Только-только начинает светать, на улицах появляются первые прохожие, в которых можно угадать заводских и фабричных рабочих. Снег подтаивает на сугробах, но улицы уже очищены, и можно идти быстро. Настя прекрасно знает, где находится редакция газеты: туда от их дома можно довольно быстро дойти пешком. Около здания редакции еще несколько подростков. Выходит мужчина, по виду беспокойный и грустный, и раздает ребятам связки только что отпечатанных листовок с объявлением о смерти «Вождя народов Сталина». Надо просто ходить по улицам и вручать эти листовки всем встречным. Настя  получает свою долю и отправляется на задание. Прохожих вначале мало, ведь еще очень рано, но вскоре улицы начинают оживать. Все листовки берут, одни их читают, продолжая свой путь, другие останавливаются. Но, кажется, никто новости особенно не удивляется: этого уже ждали. Заметно, что для некоторых весть грустная, хотя и неожиданного в этом ничего нет. Другие ядовито усмехаются и даже иногда приговаривают что-то вроде: «Наконец-то!»

   А Настя? Что она чувствует, раздавая листовки? Да ничего не чувствует! Как и все, она знала, что это скоро случится… И раздавать листовки для нее совершенно естественно: она была бы очень удивлена и даже рассержена, если бы ее не позвали. Что будет в Советском Союзе? Посмотрим… Единственная перемена сейчас лишь в том, что Сталин из живого человека превратился в символ вождя народа. Настя любит прислушиваться о чем говорят мамины и папины русские гости. Многие предполагают, что во главе Советского Союза встанет Берия. Выдвижение Хрущева для большинства становится неожиданностью: его считают малообразованным для такой должности. А потом приходит известие, что Берия приговорен к расстрелу! Тут уже никто ничего не понимает... Папины и мамины русские друзья, стараются обходить молчанием события в Советском Союзе. Но лицеисты — это еще не взрослые люди, поэтому на переменках  все громко и крикливо обсуждается. Однако, когда выдвижение Хрущева перестает быть сенсацией, болтать и спорить об этом надоедает.

            И вот снег уже растаял, наступает весна. Месяц май: скоро летние каникулы. В это весеннее время на Настю сваливается неожиданная радостная новость: от лицея ее направляют на целый месяц в пионерский лагерь Артек в Крыму! Это приглашение получено из Советского Союза для учеников четырнадцати-шестнадцати лет, изучающих русский язык. Все места распределены по финским школам, где преподают русский язык как иностранный, и только одно место выделено русскому лицею. И это место дали Насте, — она и по возрасту подходит, и отличница! Дома Настя объявляет об этом родителям, стараясь подкинуть новость, как бомбу, но папа и мама уже обо всем знают, ведь для выезда заграницу несовершеннолетним нужно иметь разрешение родителей, и они уже такое разрешение дали. «Это благодаря Хрущеву. Он старается налаживать отношения с соседними странами, даже если эти страны капиталистические...» — уверенно заявляет папа. Настя с этим не вполне согласна: «Значит, при Сталине так не было бы?» Папа подскакивает: « Я этого не сказал! Да и вообще — не научно говорить, что было бы… если бы!..» Настя с нетерпением ждет наступления  лета и этой, такой неожиданной поездки. Заграницу она, как и большинство других русских лицеистов, никогда не ездила, да и по Финляндии путешествовала очень мало, ведь поездки стоят дорого. А путевка в Артек бесплатная!

            Настя уже знает, что в их группе будет двадцать детей и двое русскоязычных взрослых. Артек — лагерь пионерский, а Настя считает, что в шестнадцать лет она уже старше пионерского возраста. Но это только лишь маленькая запятая в ожидании столь чудесного путешествия: Настя наконец увидит ту самую родину, которая была для нее в раннем детстве сказочной страной, а потом превратилась в страну Пушкина, Толстого, Гоголя… а потом в страну Октябрьской революции... а потом в страну Великой отечественной войны с песнями про Катюшу и темную ночь.

            Незадолго перед отъездом ребят собирают в какой-то школе, чтобы познакомить друг с другом и объяснить, что и как будет происходить. В Артек они поедут на поезде через Москву, из одежды много брать не надо, потому что в лагере им дадут летние костюмы и все необходимое. Ребята знакомятся также с двумя руководителями. Веселый молодой  мужчина спортивного вида сразу подходит к Насте, поскольку ему сказали, что она из русского лицея, а значит, русская. Зовут его Ристо. Ристо сообщает Насте, что  русский язык он учил уже много лет, но если с языком у него будут проблемы, он будет рад обратиться к ней за помощью. Настя считает, что по-русски Ристо говорит очень хорошо, с небольшим только акцентом. Другая руководительница, Тарья, маленькая кругленькая девушка, с которой Настя была и раньше немного знакома по пионерской деятельности, по-русски говорит как на родном языке, а может быть, она и действительно частично русская, хотя пионерами она руководила не в русской дружине, а в финской. Девочек в группе гораздо больше, чем мальчиков: две девочки Настиного возраста, остальные немного помладше. Одна из девочек сразу же интересуется, пионерка ли Настя, — ведь она же из русской школы. Настя разъясняет, что из пионерского возраста она уже выросла. Этот вопрос подталкивает к дальнейшему знакомству, и оказывается, что никто из школьников не состоит в пионерах, а двое из мальчиков — скауты. А Артек-то лагерь пионерский! «Но мы-то туда едем не как пионеры, а как изучающие русский язык...» — веско произносит старший из мальчиков-скаутов. Ему шестнадцать лет, зовут его Мартти, но он говорит, что по-русски лучше называть его Мартышка, ведь это совсем не обидное и даже очень ласковое прозвище.

            В начале июня все собираются около автобуса с небольшими сумками или чемоданчиками. Автобус провозит их через финско-русскую границу, где быстренько проверяют  документы, и вот они уже в Выборге. Город, где родилась Настя, о котором и папа, и мама так много рассказывали! Но их группу прямиком везут на вокзал, к поезду, который должен скоро отправиться в Москву: для финских школьников забронирован весь вагон. Разумеется, Настя хотела бы погулять по Выборгу, но ничего не поделаешь. Первое Настино впечатление от родины — обонятельное: странный запах исходящий от всех автомобилей и автобусов. Она спрашивает про этот запах у Тарьи, и та отвечает, что так пахнет советский бензин не слишком высокого качества. Но опасного в этом ничего нет. Для Насти это странно: понятно, что в каждой стране есть свои плюсы и свои минусы, но бензин-то почему плохого качества?..

            К вечеру поезд подъезжает к Москве. На автобусе их везут в гостиницу, обещая показать город завтра утром. На следующий день, действительно, финских школьников снова сажают в автобус и начинают возить по улицам Москвы, заезжая, конечно, и на Красную площадь. Насте хотелось бы из автобуса выйти и просто походить одной по улицам, но это невозможно. Она не протестует, ведь нельзя же сделать исключение для нее, говорящей по-русски: других-то ребят одних, без языка, отпустить нельзя, заблудятся! В полдень все возвращаются в гостиницу и обедают, потом опять автобусная экскурсия по городу, а потом снова на вокзал… Но теперь у них уже спальный вагон, потому что ехать они будут вечером, ночью и еще весь следующий день. Просыпается Настя уже на Украине: за окном широкие поля. Поезд иногда останавливается, и тогда из соседних вагонов выходят пассажиры, в основном мужчины, которые быстренько что-то покупают. Ребят из вагона, разумеется, не выпускают, — остановки короткие. Мужчины из вагонов выходят на перрон прямо в пижамах, и подростков это забавляет, — в Финляндии такое невозможно. Однако пижамы вполне корректные, — ну и что же, что это не костюм, а пижама! А покупают они обычно какие-то фрукты у детишек десяти-двенадцати лет, которые подбегают с корзинами к остановившемуся на несколько минут поезду. Такого в Финляндии тоже не бывает: фрукты продают в магазинах или на рынке, да и вообще, — такие маленькие дети продавать ничего не могут. С другой стороны, Настя ведь и по Финляндии очень мало ездила и не знает, как живут, например, на Севере. «Вполне возможно, что такое есть и в Финляндии», — думает она. Ей очень хочется видеть в России только положительное, поэтому она легко находит оправдания всему.

            В полдень школьники идут в вагон-ресторан обедать. Основное блюдо — картофельное пюре с курицей. Пюре все нахваливают, а вот курицу многие не доедают. Руководительница Тарья это замечает: «А почему не едите курицу?» — «Она очень жесткая! Тебе, может, достался нормальный кусок, а наши, как деревяшки!» Тарья пробует недоеденные куски и убеждается, что пережевать их, действительно, невозможно. Рассерженная, она зовет кухарку, которую в Советском Союзе почему-то называют поварихой. С поварихой она говорит по-русски, так что Настя переводит остальным беседу, хотя ее никто об этом не просил и, честно говоря, лучше бы она не вылезала с этой инициативой! Повариха утверждает, что курицу она сварила очень хорошо, но курица попалась старая, колхозная, и уж точно ее вины в том, что курица жесткая, нет. Настя добросовестно переводит. Скаут Мартти-Мартышка смеется: «Кухарка не виновата! Курица была старая. Она из колхоза, там общественная ответственность… или общественная безответственность… никто не виноват!» Ребята хохочут, а повариха обеспокоенно спрашивает, что это он такое сказал, этот паренек… Тарья категорически запрещает Насте переводить! Некоторые девочки из группы хотят утешить бедную повариху, заверяя ее на ломанном русском, что курица очень, очень вкусная! Успокоенная повариха удаляется. Настя не знает, засмеяться ей или расстроиться, — ведь ей так хочется верить именно в эту самую общественную ответственность советской жизни. Но тут  что-то  не сходится...

            Однако не будем вдаваться в мелочи! Артек, оказывается, совсем не такой пионерский лагерь, каким представляла его себе Настя. Здесь нет ни палаток, ни маленьких дощатых домиков; он скорее похож на санаторий у берега моря. Лагерь очень обширный: много больших зданий, парков, спортивных площадок. Группу из Финляндии помещают в ту часть лагеря, которая ближе всего к морю, и все уже радуются, что смогут много купаться.  Ребятам сразу же говорят, что можно гулять по берегу, но входить в воду разрешается только в определенные часы, установленные для каждой группы, когда дежурят спасатели. Это вполне понятно, соглашаются все! Финских мальчиков помещают в одной комнате вместе с Ристо. А для девочек выделяют две комнаты, потому что девочек больше. Тарье выделяют отдельную маленькую комнатку рядом с ними. Каждый получает  в пользование по кровати  и тумбочке, а вдоль стены стоят шкафчики, куда можно повесить платья. Ребятам сразу же раздают артековскую форму, хотя иностранным гостям носить ее не обязательно. Но все финны в восторге от черных шорт и голубых маек, — очень удобно и не жарко. На берегу есть раздевалки, и у каждого там тоже свой шкафчик, куда можно вешать сушиться купальник. Все организовано настолько четко, что все в восхищении. Простыни постоянно меняют, везде царит необыкновенная чистота. Купаться можно три раза в день по целому часу! И пляж на все эти три часа тогда отведен только финнам и спасателям, приглядывающим за ними. А кормят четыре раза в день: завтрак, обед, полдник и ужин. Есть даже пятый раз, который называют «поздний ужин», но из финнов туда никто не ходит: все уже слишком устали и ложатся спать. Еда настолько вкусная, что никто не вспоминает историю с курицей в поезде, это ведь случилось до Артека. Дают много овощей и фруктов, много молочного, все самое полезное для здоровья. Столовая общая для всех отрядов, и все туда идут одновременно. Именно там финский отряд впервые и увидел всех остальных. Едят за маленькими столиками, по четыре или шесть человек, и можно садится кто куда хочет. Но финны говорят по-русски плохо и стесняются садится с русскими. Настя единственная из финского отряда всегда усаживается за стол с русскими, даже если это пионеры помладше.  

            После обеда наступает так называемый «тихий час»: советские пионеры должны обязательно пойти полежать. Финской группе это тоже рекомендуется, но их не заставляют. Шуметь все же нельзя и финны сидят в саду, тихонько болтая. Большой скаут Мартти-Мартышка всегда находит что покритиковать: «Все это только для избранных пионеров и показное для нас. Обычные советские дети такого никогда не видят!» Настя не выдерживает: «Зачем ты сюда приехал, если все критикуешь?!» Разговаривают, конечно, на финском языке, так что Мартышка тут же огрызается по-фински: «Kommunistiroskapussi!»1 Настя выпаливает по-русски: «Молчи, мартышка хвостатая!» В этот момент звонят в колокольчик: конец «тихого часа». Мартышка убегает играть в баскетбол, к счастью, не поняв русского слова «хвостатая». На полдник идти не обязательно: подают только фруктовый сок и какие-нибудь булочки. Но пить всегда хочется, и столовая опять заполняется. Настя садится с маленькими русскими пионерами и начинает им рассказывать, где находится Финляндия, — на далеком севере. Те из вежливости слушают, хотя они и так знают это по географии. В этот момент к их столику подходит Мартышка неся красивую булочку на блюдечке и стакан с фруктовым соком. Он ставит все это на столик, по-джентельменски расшаркивается перед Настей и произносит по-русски: «Приятного аппетита!» Это мирное соглашение. За их столиком места уже все заняты, и Мартышка отходит подальше. «Хорошо, что он не понял русского слова «хвостатая». Все-таки Мартышка мальчик симпатичный, и у него красивые глаза!» — рассуждает Настя, почему-то немного покраснев.

            Часто финнов водят на так называемые экскурсии, хотя, по мнению Настя это просто прогулки. Их ведут в разные парки, леса, пещеры, как правило, очень декоративные. Но можно и одной погулять, когда определенной программы нет. Другие ребята из финского отряда прогуливаются обычно вместе, но Настя любит пойти погулять одна и посидеть на природе, как привыкла делать в своей деревеньке. А теперь она чувствует себя в России, в русской природе! Правда, природа очень южная, а для Насти Россия связана больше с севером, но все же это Советская Украина, а значит — Россия, для Насти исторически одна и та же страна.

            Двое руководителей финского отряда, Ристо и Тарья, за ребятами немного присматривают, а главное, переводят, когда нужно. Настя тоже не стесняется переводить, и это очень ценится ее финскими подругами. Для общей организации финнам прикрепили еще и  русскую вожатую: это она устраивает всю программу и, главное, экскурсии. Зовут ее Александра Ивановна, на вид ей лет двадцать пять — тридцать. Финны для простоты зовут ее между собой Сандра. По-фински она, разумеется, не знает ни слова, но ведь школьники учат русский язык и должны уже что-то понимать! А то, чего они не понимают, Ристо или Тарья переводят. Александра Ивановна устраивает замечательные экскурсии. Насте запоминается экскурсия по Медведь-горе и по Никитскому ботаническому саду, экскурсии на лодках. А однажды Александра Ивановна решила повезти финский отряд на автобусе в Севастополь. Город понравился, все с любопытством разглядывали здания — красивые, светлые, нарядные. Прохожих на улицах мало. Вдруг свистят! Финны оглядываются по сторонам: к ним бежит милиционер… Александра Ивановна идет к нему навстречу: «В чем дело?» — «Вы же в городе, вы не на пляже! Как они одеты!» Сама Александра Ивановна, Ристо и Тарья приехали в собственной одежде, а вот ребята в  артековской форме — шортах и майках. Александра Ивановна не учла того, что в советских отрядах пионеры помладше, и могут гулять в таком виде по городу, не привлекая внимания, а финны-то гораздо взрослее: девушки четырнадцати-пятнадцати лет с голыми ногами и руками в центре города. Однако она, не растерявшись, спокойно произносит: «Это иностранцы, товарищ милиционер! У них такая форма». При слове «иностранцы», милиционер удивленно, но широко улыбается, не зная, что он должен предпринять. Александра Ивановна, не желая конфликта, отправляет ребят к автобусу. Из окон автобуса финны поглядывают на милиционера, посмеиваясь над его глупо-почтительной улыбкой. С иностранцами он наверняка столкнулся впервые.

            Настя быстро подружилась с Александрой Ивановной. Это и понятно, ведь другие  по-русски говорили слабо, а Ристо и Тарья всегда были чем-то заняты. Настя рассказывает Александре Ивановне о жизни русских в Финляндии, о русском лицее и многом другом. Однажды Александра Ивановна замечает, что финны свободное время проводят вместе, а Настя часто уходит гулять одна и сидит одна на природе, пока другие бегают и болтают. «Между тобой и другими ребятами какая-то неурядица?» — спрашивает она Настю напрямик. Настя заверяет вожатую, что неурядицы никакой нет, просто она любит быть одна, любит природу и поэзию. Она так тосковала по своей родине, и вот наконец она на русской земле: ей хочется прижаться к этой земле одной, без посторонних глаз, ведь все другие в отряде — финны. Да, они хорошие друзья, но они не русские, они не могут понять ее чувств. Александра Ивановна тоже не вполне вникает в суть дела. «Ты же родилась в Финляндии, — объясняет она Насте. — Россию можно и нужно любить, но Финляндия должна быть тебе дороже». Через какое-то время Александра Ивановна начинает немного сдавать позиции и однажды признает, что остальные финны в отряде моложе Насти, — даже самые старшие девочки еще подростки, а Настя по развитию уже девушка, и ей больше подошла бы компания советских выпускников десятого класса. Но таких в Артеке нет. Возможно, чтобы Настя не слишком огорчалась, Александра Ивановна однажды заявляет, что все равно с советскими старшеклассниками она не смогла бы сойтись, потому что они совершенно, абсолютно другие, — с другим жизненным опытом.  И лучше Насте искать себе друзей в русской диаспоре Финляндии. «В Финляндии ты всегда будешь тосковать по России. Но в Советском Союзе ты бы не ужилась и всегда тосковала бы по Финляндии… У тебя нет Родины на земле», — говорит Александра Ивановна на прощание. И эти слова Настя увозит с собой.

 

(Продолжение следует.)






1

          Коммунистический мусорный мешок (финск.).



К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера