АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сюзанна Кулешова

Рассказы

Родилась в Ленинграде, окончила Горный институт по специальности инженер-геолог-палеонтолог. Работала во ВНИГРИ, затем учителем в частной школе, редактором в рекламном журнале. Первая публикация в 1973 году в газете «Ленинские искры». Долгие годы член ЛИТО под руководством В.А. Лейкина. С 2012 года член Союза писателей Санкт-Петербурга. Автор пяти книг прозы («Соло для                      рыбы», 2010; «Рассказы», 2011; «Последний глоток божоле на двоих», 2012; «Круг, начерченный в пыли», 2015; «Литейный мост», 2017 и многочисленных публикаций в литературных сборниках, альманахах, журналах («Нева», «Аврора», «Невский альманах», «Интеллигент», «Что есть истина» и др.). Лауреат литературных конкурсов «Неизвестный Петербург», «Живое слово», Международного конкурса им. Сергея Михалкова на лучшее произведение для подростков, конкурсарассказов им. В.Г. Короленко.

 

Скелеты в шкафу

 

К Пырьеву коллеги относились с некоторой настороженностью и в разговорах добавляли «у» к фамилии спереди. И даже не из-за того, что клыки его были излишне длиннее резцов. Было что-то отталкивающее в его манере общаться: слишком внимательно выслушивать собеседника, заглядывая прямо в глаза, незаметно сгибаясь, словно кланяясь в замедленной съемке и улыбаться, не сразу, постепенно раздвигая тонкие синеватые губы, обнажая фиолетово-розовые десны и зубы… Прижав руки к животу, он растирал пальцы, словно ему всегда было холодно. Во всем же остальном он был совершенно обыкновенным. Разве что чуть более исполнительным и аккуратным, чем остальные менеджеры. Но начальство лишь мельком отмечало его расторопность, особо не выделяя и не ставя в пример, потому зависти он не вызывал, а скорее снисходительную жалость вместе с легкой брезгливостью.

Говорили, что раньше, до того, как скончалась любимая мама, он был другим, – каким не рассказывали, да никто и не интересовался. Любопытство вызывало то, что Пырьев был не просто очень поздним ребенком, что мать родила его чуть ли не в пятьдесят, что зачала, будучи изнасилованной в подъезде собственного дома, что именно так она потеряла девственность, а сына любила какой-то сумасшедшей любовью. И он обожал ее. Жили они вместе до самой ее кончины. Он и сейчас размещался в своей старой квартире на Спартаковской улице где-то между театром кукол и домом Мусина-Пушкина с проклятыми часами. О его личной жизни судачили, но больше фантазировали, так как все вопросы на эту тему он пресекал смущенной, слегка заискивающей улыбкой, так что даже стоять с ним рядом дальше было неловко, не то что продолжать расспросы.

Так и жил бы, наверное, Пырьев своей тихой жизнью, если бы в офисе не появилась Ирочка – молодая специалистка, только что окончившая платный факультет менеджмента в одном из Московских технических университетов и по содействию какого-то влиятельного дальнего родственника получившая место в столичной фирме, а не отправившаяся домой в Тверь.

– Что это было? – ухмылялся в курилке Левкоев, главный офисный сердцеед, когда коллеги собрались обсудить новенькую.

Пырьев не курил, потому участия в разговоре не принимал.

– Страшнее не могли найти, – поддакнул ему Петров.

– Это тебе, Левкоев, чтобы остепенился уже. Вот уж эту юбку точно пропустишь, – хохотнул Кубасов.

– А ведь вы правы господа, я – пас! – Левкоев стряхнул пепел и скривил губы в такой усмешке словно, увидев Ирочку, вообще решил завязать с женщинами.

Красавицей она не была. Подбородок слегка намечался и совершенно тонул где-то в складках шеи, когда она нагибала голову, хотя фигурой была даже стройна и шея была худой, но все равно складчатой какой-то. А верхняя челюсть выдавалась вперед, нависая над нижней, создавая почти полное сходство с Мардж Симпсон, одним из любимых мультперсонажей Левкоева, на что Кубасов и намекнул, хлопнув приятеля по плечу.

– Да помилуйте, батенька! – захохотал в ответ Левкоев. – Я обожаю Мардж! Но не до такой степени, чтобы трахать ее прототип.

Немного посплетничав, приятели разошлись по рабочим местам.

Все попытки Ирочки сойтись с кем-нибудь из сослуживцев поближе довольно холодно пресекались. Мужчины общались с ней подчеркнуто вежливо, без шуток и улыбок. Женщины презрительно кривили губы, когда вынуждены были говорить с ней. Конечно, некрасивая подружка должна существовать, но все имеет свои пределы.

Ирочка догадывалась, в чем дело, рабочий энтузиазм угасал, она все больше допускала каких-то промахов, и начальство намекнуло об увольнении.

Пырьев все это видел. И после очередных воплей руководства, доведшего бедную новенькую до слез, не выдержал.

– Задержитесь на минуточку, пожалуйста, – почти прошептал он, остановившись у стола Ирочки в конце рабочего дня. – Я постараюсь вам помочь.

Она всхлипнула в ответ и снова плюхнулась на стул, хотя готова была бежать на свою съемную квартиру выплакаться всласть.

– Покажите, пожалуйста, все, что вы сделали за сегодня, – продолжал нашептывать Пырьев.

Она повиновалась. Просидев час, он поправил все ее ошибки, показал кое-какие приемы собственной работы и, откланявшись, ушел.

На следующий день он также задержался с Ирочкой после работы. Через неделю это уже почти вошло в привычку, и она постепенно стала лучше справляться с обязанностями. Начальство успокоилось, а коллектив наоборот. Уединение Ирочки с Пырьевым после работы вызвало такой бурный всплеск фантазии, что офис потихоньку начал готовится к свадьбе шутов, мечтая на сей раз организовать ее не в Ледяном доме на Неве, а где-нибудь на Чистых прудах.

Между тем, отношения Ирочки и Пырьева развивались и впрямь стремительно. Будучи стеснительными по натуре и уверенными в серьезных изъянах своей внешности, они не глазели друг на друга, а только слушали, словно слепые, а поговорить им было о чем. Сначала это касалось только работы. Ирочка была неглупа, но абсолютно не обучена на своем платном факультете, а Пырьев, как уже говорилось, являлся хорошим специалистом. Потом постепенно речь зашла о книгах. Они часами могли обсуждать Фаулза и Зюскинда, а также Бенкса и переходить на готическую прозу и поэзию. Пырьев очень хорошо знал Москву, особенно места таинственные, обросшие легендами с мистическими историями. Прогуливаясь, они не замечали времени и только поздно вечером оказывались около Ирочкиного дома. Пора было уже пригласить Пырьева на какую-нибудь чашечку, но съемная комнатка была так мала, а хозяйка так строга да к тому же знакома с влиятельным дальним родственником.

Пырьеву ничего не оставалось, как набраться смелости и позвать свою первую в жизни подругу к себе. И вовсе не затем, зачем это могли бы сделать Левкоев или Кубасов. Ему не терпелось поделиться с Ирочкой своими секретами. Своим хобби, о котором никто не знал, даже мама, когда была еще жива.

Наконец, набравшись смелости, он распахнул двери своего жилища перед гостьей. Квартира Пырьева была небольшой, обставленной со вкусом по моде конца прошлого века. Хозяин дорожил памятью и по большей части ничего не менял, разве что содержимое шкафов мебельной стенки было необычным. Фарфор и хрусталь давно перекочевали в комиссионные магазины, за исключением необходимой посуды, упокоившейся в кухне, а на всех полках размещались скелеты животных, птиц и рыб. Выделанные аккуратно, тщательно скрепленные, чтобы не разваливаться, на прочных подставочках они находились повсюду: за стеклянными дверками, за глухими дверями, на шкафах сверху, под потолком, на боковых полочках.

Пырьев считал, что его интерес может разделить не каждый, но Ирочка ему казалась особенной, понимающей и далекой от мелких предрассудков. Он не ошибся.

– Какая прелесть твоя коллекция! – воскликнула она, прижимая руки к тому месту, где подбородок граничил с горлом. – Но как ты додумался?! Это так оригинально!

– Я знал, что тебе понравится! – обрадовался он. – Хотя здесь нет ничего удивительного. Я ведь по образованию палеонтолог. Но, видишь ли, жизнь заставила сменить имидж. Долго рассказывать, одним словом – деньги. Когда нужно было лечить маму…. У меня и окаменелости есть… Они там, в спальне, – он слегка замялся. – Я покажу их тебе в следующий раз.

Она кивнула, соглашаясь. И он раскрыл дверцы первого шкафа.

Доставая скелеты, он рассказывал, где и при каких обстоятельствах добыл тот или иной экспонат.

– Их приходится долго варить в специальном растворе, чтобы не было запаха и чтобы кости не разрушались, потом…

Ирочка слушала его, затаив дыхание, впитывала каждое слово, словно готовилась к нему в ассистентки.

– Вот этого котика я подобрал на Борисовских прудах, у кладбища. Я даже подумал: может быть, он умер, навещая могилу своего хозяина. Этот птенчик вывалился из гнезда прямо мне под ноги. Пришлось ему немного помочь, иначе бы он долго умирал в мучениях. Тот песик валялся на Ленской: видать, переел больничной пищи… А того переехал «Мерседес» у меня на глазах…

– А это кто? – Ирочка нежно поглаживала клювастую черепушку.

– О! Это моя подружка Ворона! Она жила по соседству. Очень горластая была. Вот какой-то любитель тишины и подстрелил ее из воздушки. А я подобрал. Теперь со мной навеки, так сказать.

– Но их так много. Ты собираешь только трупы? – Ирочка заглянула в пустые собачьи глазницы.

– Ну, конечно. Не убивать же самому. Если только уже не при смерти, как тот птенец. Трудно их находить. Но у меня есть помощник!

– Кто?! – глаза Ирочки загорелись.

– Не кто! А что! Солнечные часы! – Пырьев многозначительно поднял вверх указательный палец. – Те самые, проклятые, на доме графа Мусина-Пушкина!

– Проклятые, – восторженно прошептала Ирочка.

– Они самые. Их изготовил Яков Брюс. А над ним посмеялись. Он тогда проклял часы, чтобы показывали только беду, плохое всякое. И, знаешь, я его понимаю. Очень понимаю. А ты?

– Да-да, – Ирочка быстро закивала. – И что они тебе показывают? Как?

– Иногда, – начал Пырьев таинственным голосом, – на поверхности часов появляется словно черная гробовая доска. А на ней белый крест. И верхушка этого креста показывает, где мне искать. Однажды я даже нашел труп человека.

– Ты его тоже сварил? Покажи! – Ирочку трясло от возбуждения.

– Нет. Я сообщил полиции по телефону. И, знаешь, мне еще повезло, что труп был несвежий и убийцы не было. Сам человек помер. Бомж.

– Как интересно! А я хотела стать патологоанатомом! Мама не разрешила. Мне так жаль, я ведь очень всякие внутренности люблю. Они такие красивые: черепа, кости, кишечник. Из них можно составлять композиции, инсталляции, – Ирочка грустно вздохнула.

– Да, загубили в тебе художника! – согласился Пырьев. – Но ведь не все потеряно. У меня есть кости от поврежденных скелетов, а внутренности теперь будем спиртовать!

– Браво! – заорала Ирочка и стала прыгать, хлопая в ладоши. – Я тебя обожаю!

Тут она резко остановилась, поняв, что сказала лишнее, но Пырьев невозмутимо ответил:

– Я тебя тоже.

С тех пор жизнь двух офисных клерков раскрасилась наиярчайшими красками. Они, уже не таясь, общались в обеденный перерыв, склонив головы над чем-то, что невероятно интриговало сослуживцев. Те стали как бы невзначай все время проходить мимо, прислушиваясь, и до них долетали-таки обрывки фраз: ключица, нет лучше второе ребро; легкие никак не сохранить, хотя смотри – они кружевные; кишечник, если раскрасить в цвета радуги…

 А потом коллеги начали рыться в мусорной корзине Ирочки, заметив, что она бросает туда скомканные листы исчирканной бумаги.

Однажды им повезло. Они нашли рисунок скелета какого-то несуществующего чудовища и композиции из внутренних органов.

– Ах вот в чем дело! – расхохотался Левкоев. – Это парочка некрофилов!

– Какая гадость! – взвизгнула секретарша Анжела.

– А давайте им подарочек сделаем на свадьбу, так сказать, – предложил Кубасов.

Его выслушали. Сначала брезгливо поморщились, но Левкоев сказал:

– А что?! По-моему, клевая идея!

И они, за пару недель собрав нужное количество куриных костей, наклеили их кое-как на лист картона, выкрашенный в черный цвет, так, чтобы получилось похоже на два человеческих скелета, занимающихся любовью в животной позе, а на место черепов прилепили заранее сделанные украдкой фотографии Ирочки и Пырьева. Все это художество они прикололи к внутренней дверке шкафа для верхней одежды сотрудников. Пока Пырьев с Ирочкой бегали пить кофе.

В этот день окончания рабочего времени ждали особенно. Все постоянно оглядывались то на часы, то на шкаф, то на Пырьева с Ирочкой, то друг на друга, подмигивая и похихикивая. Лишь герои предстоящей потехи были погружены в работу, стараясь все намеченное сделать тщательно, чтобы не пришлось переделывать, а уж потом предаться искусству.

Наконец час настал. Ирочка первая подошла к шкафу и распахнула дверцу. Она немного постояла, рассматривая инсталляцию. К ней присоединился Пырьев и замер, словно окаменев. Тогда Ирочка вернулась к своему столу, нагнулась, достала какой-то огромный сверток, который за общей суетой никто до сих пор почему-то не заметил. В гробовой тишине развернула его и извлекла на свет окаменелую большую берцовую кость мамонта. Пырьев повернулся к ней медленно, как сомнамбула, увидев кость, растянул лицо неким подобием клыкастой улыбки:

– А я вот и думаю: что это Брюсовы часы всю неделю на офис показывают?..

Ирочка ему не ответила, она пристально смотрела на сослуживцев.

– Я бы вас всех сварила! – громко прошипела она, легко подбрасывая тяжеленную кость в правой руке.

Где она достала эту кость, чтобы подарить Пырьеву, он узнал в суде.

 

 

 Вечная профессия

 

– Ваша остановка! – незнакомый голос, легкое прикосновение к плечу, и через мгновение двери вагона метро захлопываются за моей спиной.

Тут только я начинаю соображать, что мне-то дальше, мне на «Петроградскую», а не на «Горьковскую». Но станция, на которой я оказался, «Горьковской» не была. Я вообще не помню такую в Питерском метро: мерцающие голубовато-серые стены, словно недоделанная голограмма какого-то механизма. Собственно, это все, что я успеваю рассмотреть к тому моменту, когда ко мне подкатывает на роликах парень:

– Давай пакет!

            Он забирает из моих рук полиэтиленовый мешок, и я могу поклясться, что его у меня до этой минуты не было! А теперь, получается, был, но его забрали.

– Твой поезд, – говорит парень. – Привет Агасферу.

Какому Агасферу? Не знаю я никакого Агасфера! Но это я соображаю, уже снова сидя в вагоне.

Я был бы уверен, что просто заснул, потому что поезд через минуту остановился на Горьковской, если бы мне не показалось, что люди в вагоне все-таки другие. Или я плохо помню? Я же не разглядывал их, я листал «Инстаграм», и тут голос: «Ваша остановка».

Некоторое время я находился под впечатлением этого, как я стал думать, сна. Но спустя пару месяцев все позабылось, и потому, когда легкое прикосновение к плечу и тот же голос подтолкнули меня к выходу, я снова, не задумываясь, неожиданно для себя, оказался на голубовато-серой станции, и тот же парень, крикнув «Привет!», выхватил у меня из рук полиэтиленовый пакет, которого у меня сегодня с утра, да и минуту назад не было!

– Постой! – я успел ухватить его за рукав, хотя не совсем понимал, что собираюсь делать.

– Твой поезд! – указал он на неслышно подкативший вагон.

– Подожди! Что все это значит?

– Опоздаешь! – крикнул он уже удаляясь. – Следующий только через сорок дней!

– Когда?! – спросил я захлопнувшиеся перед носом двери, но, слава Богу, изнутри вагона.

Мне стало казаться, что я свихиваюсь на своих двух работах и учебе в универе, – слишком яркими были для сна эти два события. И я стал отсчитывать сорок дней. Как ни странно, именно в означенный день мне пришлось ехать именно в сторону Петроградки. Я не заткнулся наушниками, не уставился в «Инстаграм», я следил и поэтому заметил, когда все или почти все пассажиры словно задремали и поезд на перегоне между Невским и Горьковской замедлил ход. В полной тишине, как мне казалось, мы подкатили к знакомой уже станции, и двери бесшумно разъехались. Ни голоса, ни толчка в плечо не было. Ну, правильно: я же знаю, что это мой выход. Да, в руках у меня снова оказался обычный полиэтиленовый мешок. Только голубовато-серый, как стены станции, а может, и не полиэтиленовый, а просто похожий.

Парень на роликах уже был там.

– Привет! – он протянул руку.

Но я спрятал мешок за спину:

– Что все это значит?

– Слушай, времени нет. Спроси у Агасфера.

– Кто это?

– Менеджер твой.

Поезд уже подкатывал, и я знал, что не могу задерживаться, слишком важной была поездка на Петроградку в этот день: я сдавал экзамен. А узнавать то, что мне нужно, можно и по частям, так я рассудил, долго думая обо всем этом.

– Когда следующий поезд? – крикнул я, слегка придержав дверь.

– Как обычно! Через сорок дней! Цикл. В нумерологии глянь.

Отсчет пошел. Я ждал с нетерпением и тревогой. Да, было страшно: я не понимал, что это, что со мной происходит, ибо верить в реальность станции мозг отказывался. Я даже стал подозревать, что на этом перегоне распыляется какое-то экспериментальное психотропное вещество. Все спят, а я с глюками. И в этих глюках я понимаю: все происходит каждые сорок дней,– то еще число! В конце концов, что случится, если я не выйду, а оставлю этот пакет себе? Что-то мне подсказывало, – на это я не имею никакого права. Меня не просто уволят с работы… Стоп! Я так подумал, потому что работаю курьером сразу в двух фирмах! Это очень удобно, учась в универе на менеджера. То, что происходило с этой станцией теперь, мне казалось совсем логичным. Это часть работы курьером. Но где? На кого? И, черт возьми, когда и сколько мне должны платить?! Правда, я не знал никакого Агасфера...

Но к следующей остановке у меня был список вопросов!

Первое, что я спросил:

– На кого мы работаем?

– Ну ты любопытный! – усмехнулся парень. – Ты курьер, а не сыщик. Много вопросов, – меняй профессию! – крикнул он, удаляясь.

На следующих встречах я успел узнать, что фирма, названия которой парень не сказал или сказал, но я не разобрал, не запомнил, не услышал, – короче, станция существует и не существует одновременно, как пресловутый кот Шредингера. Но это только в нашем мире, а так, да, – существует.

В нашем мире! Конечно. Кто ж теперь не знает о множественности и параллельности миров?!

Агасфера я могу увидеть, когда захочу. Что ж не вижу-то?

Когда я спросил про зарплату, парень обозвал меня меркантильным гоминидом, заявил, что он тут для меня старается выглядеть, как человек, а я только о личном благе думаю, и укатил, грозно погромыхивая сонмом разумных шестеренок. Я снова стал сомневаться в своей адекватности и в чистоте воздуха нашего метрополитена.

– У вас вопросы? – услышал я уже знакомый незнакомый голос и посмотрел налево: как мне показалось, голос исходил оттуда. Но сиденье было свободным.

– Так лучше? – рядом со мной оказался мужик, очень похожий на топ-менеджера одной из фирм, на которые я работал.

Это был не он точно, хотя бы по тому, что в метро его быть не могло.

– Я Агасфер. Вы хотели меня видеть. Вас что-то не устраивает?

Я был готов, и меня понесло:

– Нафига фирме, работающей на чертову уйму миров, занимающуюся хрен знает чем…

– Передачей информации, – уточнил Агасфер.

– Нужны допотопные курьеры, да еще и работающие за интерес?!

– Вам не интересно? – в голосе Агасфера было столько детского разочарования, что я, конечно, возразил:

– Очень интересно!

– Так что вас смущает?! – хлопнул он меня по колену. – Вы отличный курьер! Мы вами очень довольны.

– Но, простите, зачем?! С вашими технологиями….

– Молодой человек, – перебил он, добродушно улыбаясь. – Понимаете, всегда, при любых технологиях, найдется нечто, что нужно передать из рук в руки, лично, из лап в лапы, из щупальца в щупальце…

– Из шестеренки в шестеренку, – продлил я ряд, но он слегка нахмурился, – видать я был неполиткорректен, – и поэтому примирительно поспешил закруглиться. – Да, я понимаю, что лучше не болтать об этом, да и кто мне поверит?

– Ой, я вас умоляю! – Агасфер снова улыбался во весь рот. – Можете говорить, кому угодно, если вам захочется. Курьер – замечательная вечная профессия. Вы всегда при деле. Каждый из нас курьер для кого-то! Вот вы только подумайте, сколько бактерий используют ваши услуги, переезжая на ваших руках, я уж не говорю про желудочно-кишечный тракт! Сколько разумных газов?! А думаете, ваш гемоглобин только и озабочен тем, чтобы доставлять кислород к клеткам вашего тела? Да его жизнь поинтересней и понасыщенней вашей! А вы видели танец белка кинезина? Танцует и тащит вам молекулу радости! Геркулес отдыхает! Гордитесь своей профессией.

– А мешок, откуда мешок? – спрашиваю я уже по инерции – я и правда вдруг почувствовал гордость.

– А что мешок? Он всегда при вас, когда нужно. Обычный курьерский мешок. Считайте, вы с ним родились. И работайте! Работайте без устали. Мы вами довольны. Ваша остановка!

 

 

За что?!

 

– Ну! Помним! Гордимся! – торжественно произнес Вован и разлил «Русский стандарт» по бумажным стаканчикам.

Выпили. Почувствовали свою причастность к чему-то великому, всеобъемлющему, и засвербело в носу. Защекотало в гортани. Вот-вот хлынет из глаз. Вован подумал: «Они там под танки. Огонь на себя, на допросах молчали, а мы… Как дети, ей-Богу». И, чтобы унять постыдное, налил еще:

– Помянем, не чокаясь, – голос дрогнул, и он поспешил опрокинуть содержимое стаканчика внутрь себя.

Потекло, согрело, притупило и высушило подкатившую было слезу.

– Хорошо пошла! – перехватил инициативу Витек, разливая по третьей. – Помянем.

            Помолчали, глядя каждый перед собой, понюхали соленые огурчики, купленные по случаю в «Дикси» за углом, и разлили по четвертой.

Внутри вновь поднялось нечто приятно-неистовое, – не просто праздничное, а особенное: так бывает, когда за секунду до окончания чемпионата мира команда твоей страны выигрывает победное очко.

– За наших! – гаркнул Вован.

Погружая в себя очередную порцию «стандарта», он крякнул, нюхнул огурец, тут же налил, но разомлевший Витек положил руку на стаканчик.

– Мой… – прохрипел он и многозначительно замолчал.

– Что – «твой»? – Вован выждал, как ему казалось, вежливую паузу, чтобы продолжить, и Витек внял.

– Мой дважды брал огонь на себя! Понимаешь?! Дважды! А его представляли, но не награждали. Других награждали, а его нет.

– Вот суки! – возмутился Вован. – А почему, если брал?

– А мордой не вышел, – развел руками Витек.

Вован понимающе покачал головой и снова:

– Вот суки!

Помолчали. Выпили. Вован налил. Но теперь он накрыл ладонью стаканчик:

– А мой без вести пропал.

– Искали? – Витек икнул, но почти незаметно.

– Искали, – кивнул Вован.

– Не нашли?

– Не нашли!

– Вот суки, – в свою очередь резюмировал Витек. – Да что они могут?!

– Ничего для народа, – согласился Вован. – Но представить же могли!  Может, твой был еврей? Я слышал, жидам не давали.

Витек аж побагровел:

– Какой жид?! Ты на меня посмотри! Я что?! По-твоему, на жида похож?!

– Не похож, – Вован примирительно согласился.

 Но присмотрелся внимательнее, – кто его знает, этого Витька, – русский он, жид или хохол, а то и вообще из немчуры. Нос картошкой, глазки не разглядишь, может, и фриц. Почему не представили? А потому не представили, что им, сукам, виднее.

– Будем, – Витек поднял стаканчик.

Вован насторожился. Вспомнил: хотели взять два пузыря за Победу, а Витек сказал, что за Победу мало. Что за Победу надо так, чтобы им всем завидно было, как мы можем! Отрубона моего хочет, курва! Но рука сама сделала все на автомате, и очередная порция тепла согрела душу.

– За наших!

Витек перехватил инициативу на разливе, и Вован еще больше насторожился, – вот не то, ей-Богу, что-то. Теперь Витек не казался таким уж своим, хоть и протрубили рядом больше десятка лет. И вспомнил Вован, что всякий раз, как выпьют вместе, чуял он в приятеле гнильцу, что-то раздражающее. Так это, может, потому что не наш?! А раньше он вроде не говорил, что представили и не наградили, – это только в этот раз сознался наконец? Вован  точно не помнил, и это еще больше злило.

– Не наградили, говоришь? – проговорил он сухо, рассматривая приятеля как бы пристально и издалека.

– Не-а, – Витек помотал головой и откусил огурец.

Вована это добило,  – бутылок-то четыре, а огурцов одна банка! Даже баночка! Маленькая, – нюхать, а не жрать.

– Голодный?! – взревел Вован.

От неожиданности Витек подскочил, неловко задел ящики, на которых был сооружен праздничный стол, и остатки трапезы полетели на пол.

– Ты чего?! Сдурел?! – заорал он, испуганно приседая и загораживаясь рукой от поднимающегося Вована.

Но тот уже все понял, его уже было не остановить, и, вооружившись розочкой от недопитой последней бутылки, он двинулся на врага…

 

Каждый день

 

Очень хочется бросить рюкзак в прихожей с такой силой, чтобы хоть что-то разлетелось вдребезги. Но мамин голос из кухни останавливает:

– Как дела в школе?

            Ее волнуют не дела, а оценки. Отвечаю старательно-спокойно:

– Нормально.

– У тебя всегда все нормально! Нормально – это перпендикулярно!

            Этот диалог как ритуал, – полагается отреагировать:

– Конечно.

– Конечно? Тебя должны были спросить по литературе. Почему молчишь?

            Я не знаю, что говорить. Меня не спросили по литературе, по физике, химии и биологии. Против моей фамилии сегодня поставлено «Н», а я просидела весь день под черной лестницей.

 Потому что Самый Лучший Парень школы подошел ко мне перед уроками в гардеробе и шепнул:

– Ты мне нравишься.

            Я столько раз представляла это, столько репетировала ответ, столько… И теперь все кончено, потому что я была не готова и отрезала по привычке, как обычно отвечаю парням:

– А ты мне нет!

Он пожал плечами и ушел. Даже не обернулся ни разу. А у меня язык приклеился, все во рту слиплось, и ком в горле сдавил так, что крикнуть: «Постой! Я хотела сказать не это!» – не получилось. Да если бы и получилось. Что за дурацкие слова. А других не нашлось. За весь школьный день не нашлось.

– Иди есть!

Мама в кухне гремит тарелками и крышками. Я думала, что вообще потеряла аппетит. Даже в столовую не заглянула. Но, оказывается, все-таки проголодалась.

– Руки мыла?

– Да!

Она смотрит на меня с недоверием, но молчит пока. Суп очень вкусный. Пока она ищет новую работу, у нас на обед не макароны, которые я варю себе сама, с котлетами, нажаренными в воскресенье на всю неделю, а суп! Густой и разный каждый день.

– Что случилось? – не выдерживает она.

– Ничего, – равнодушно пожимаю плечами, но чувствую, что на глаза наворачиваются слезы.

– Я же вижу! Признавайся! Иначе пойду в школу и проверю журнал! У меня сейчас много свободного времени. Со всеми учителями поговорю. Так что лучше скажи сразу, чтобы мне не позориться!

Аппетит пропадает мгновенно, и внутри поднимается волна дикой обиды, – за что?! Почему для нее только оценки важны?! Почему я не могу просто сказать, что несчастна в любви?! Вообще нельзя произносить это слово «любовь» как ненормативное! Волна боли поднимает меня, – ложка неловко выскальзывает из рук и летит прямо в тарелку, превращая суп в брызги. Они опускаются на чистейшую поверхность стола, что-то звенит. Наверное, у меня в голове.

– Что ты творишь?!

Я не отвечаю и убегаю в свою комнату, мама врывается следом:

– Что ты творишь?!

– Ничего! Оставь меня в покое! Пожалуйста! Меня не спрашивали сегодня! Правда! Только уйди!

Ее голос вдруг становится насмешливо-заботливым:

– У тебя что? Месячные?

– Да!

Они только что закончились, но лучше соврать. Это хороший способ, ими можно оправдать все, что угодно, я запомню.

По-моему, я теряю над собой контроль. Руки дрожат и открывают ненужные страницы на смарте. Он не онлайн. Может быть, позвонить и просто извиниться? Что глупо получилось и все такое? Не могу. Он скажет, что я – дура, и будет прав. А как с этим жить потом? Разглядывание его странички «В контакте» успокаивает, и музыка у него классная. Мы слушаем одно и тоже. Ведь это важно. И мультики мне эти же нравятся.

– Опять в телефоне сидишь?

– Мама, может быть, лучше стучаться прежде, чем войти?

Она багровеет:

– С какой стати я буду еще стучаться в собственном доме?! Может, прикажешь спрашивать у тебя разрешение, когда и куда мне в своем доме входить и выходить?! Выключи телефон немедленно и садись за уроки!

Она выходит, хлопнув дверью, но тут же возвращается:

– Дай сюда телефон!

– Нет!

Она делает шаг и протягивает руку, чтобы вырвать смарт, но я прячу его за спиной

– Не ты мне его покупала, а папа! И квартиру эту не только ты покупала, но и папа тоже, и я имею прав на мою комнату больше, чем ты!

Теперь она бледнеет, и губы у нее трясутся. Папа ушел от нас полтора года назад к другой женщине. Мне жалко маму, но меня накрывает, и я не могу остановиться, кричу сквозь хлынувшие слезы:

– Ты сама виновата! Сама! В том, что он ушел! Посмотри на себя!

Мне хочется сказать: «Мама, ты такая красавица, нужно только изменить прическу, одежду, сходить в спортзал. Давай вместе!» Да, так и нужно сказать. Но не получается. Я злюсь на себя, на нее и продолжают кричать что-то обидное. Она выходит и тихо прикрывает за собой дверь. Она запирается в ванной и включает воду. Она плачет. Она тоже несчастлива в любви, но мы не можем поговорить об этом.

Он долго не отвечает на вызов. Наконец:

– Что-то случилось?

– Папа! Мне срочно нужно с тобой поговорить!

Я не знаю, что я скажу, если он приедет. Не про маму же, я уже пыталась. Про себя, пусть увидит, как мне больно!

– Ну, мы же на завтра договаривались. Завтра воскресенье, вот...

Перебиваю:

– Мне сейчас нужно, понимаешь?!

– Сейчас я занят. Если ничего смертельного не произошло, то до завтра!

Он отключается.

С трудом борюсь с желанием швырнуть о стенку подаренный им телефон.

– Пошел ты…

Через пару часов она говорит из-за двери, не открывая:

– Я чай заварила. Попьем? С ватрушкой твоей любимой.

Мы молча пьем чай. Точнее мы говорим о каких-то пустяках, она пересказывает что-то из своего любимого сериала, я слушаю вполуха, но улыбаюсь, киваю, наверное, в нужных местах, что-то говорю в ответ. Но мы при этом молчим, – так мне кажется. И это жутко, словно мы спрятались где-то внутри себя, а снаружи сидят чужие люди-соседи по квартире и вежливо общаются.

У него на странице написано, что он идет на какой-то сбор или митинг. Я тоже пойду! Ведь это лучший способ просто быть рядом. И все прояснится. Я найду возможность сказать, что сглупила.

– Ты куда?

Мама встала в дверях, явно готовая держать оборону квартиры от вторжения и побега.

– К девчонкам заниматься.

– Знаю я ваши занятия!

– Да мы вместе доклад готовим! Правда!

– А с отцом когда вы встречаетесь?

– Сегодня не встречаемся, – говорю, как можно спокойнее, но лицо ее вновь становится подозрительным.

– С чего это?

– Я же сказала, – доклад.

Она устало опускается на табуреточку в прихожей, а я проскакиваю мимо, мне нужно успеть на Марсово поле. На ходу листаю ленту на его странице. Там будут почти все наши. Пишут, что крутая тусовка, оттянемся. Вот это то, что мне сейчас нужно!

Он увидел меня и не скрывает удивления.

– Привет, – говорю, улыбаюсь, смелею. – Извини за вчерашнее.

– А что вчера было?

– Ну, глупость сказала.

– Забей. Это я глупость сказал.

Он отворачивается и уходит, а у меня земля обваливается под ногами. Что я здесь делаю?! Он возвращается с какой-то картонкой, на которой написано: «Воруешь у страны, воруешь у детей!» Протягивает ее мне:

– Возьмешь?

Я беру. Я все что угодно сделаю.

– Сейчас не поднимай. Потом, когда скажу.

– Тогда, можно, я буду рядом с тобой?

– Конечно.

Вокруг звон, или это опять у меня в ушах. Наши суетятся, разбирают картонки с надписями. Кто-то принес зеленую краску, и ею раскрашивают лица и… Что это? Кексы! Обычные творожные кексы красят в зеленый. Ужасно смешно. Я беру у какой-то девчонки кисточку и становлюсь рядом с ней красить кексы в зеленый цвет.  Краем глаза слежу за ним и понимаю, что он тоже не упускает меня из виду. А потом мы идем к Невскому с раскрашенными лицами, картонками и кексами. Я посмотрела в зеркальце: полоска зеленого от виска до виска мне очень идет.

– Поднимай! – говорит он.

И я на вытянутых руках держу плакат. Я видела у папы в каком-то альбоме картину, где очень красивая девушка держит в правой руке знамя, кажется, французское, и ведет за собой народ! Только она чуть-чуть неодета, но это неважно. Я сейчас вот просто чувствую себя такой же красавицей! И, мне кажется, он это тоже замечает. Интересно, он видел такую репродукцию?

– Как на картине, – говорю на всякий случай.

– Ага, – он кивает, правда, я не уверена, что мы имеем в виду одно и тоже. – Ты кино посмотрела?

– Какое?

– Навального?

Я не смотрела. Я, если честно, даже не знаю, о чем он, но сознаться нельзя. Я чувствую, что это пароль.

– Конечно!

Он улыбается, словно мы тогда обо всем договорились и не было моих глупых слов и сидения под темной лестницей. Я выше поднимаю картонку. Мы заодно!

Время и воздух становятся густыми. Между нами словно исчезает пространство. И вообще мы здесь все клеточки одного организма, и нам очень хорошо всем вместе. Но что-то вдруг происходит, кто-то начинает кричать, сначала не разобрать, а потом я услышала:

– Наших забирают!

Кто забирает? Кого? Внутри меня перемешивается несколько чувств: восторг, счастье, любовь и тревога, которая перерастает в ужас.

Он хватает меня за локоть и куда-то тащит:

– Бежим!

– Почему?

– Полиция!

Мы не успели.

Дядьки в униформе отрывают нас друг от друга и волокут к машине.

– Отпустите ее, – он пытается быть спокойным, но я чувствую его страх и пугаюсь еще больше, до немоты. – Она ни при чем. Это я уговорил. Отпустите. Она младше на класс. Она маленькая!

Но его никто не слушает. А я немая!

 

– Имя, фамилия, школа, класс? – бесцветным голосом повторяет дядька, наверное, в сотый раз. Он уже опросил почти всех наших.

– Кто пригласил на митинг?

Молчу. Не могу разжать губ.

– Ты мне тут в партизанку не играй! Скажи спасибо, что малая. А то бы мало не показалось. Еще раз, кто пригласил на митинг?

– Немедленно отпустите мою дочь!

Оборачиваюсь на папин голос. Он обнимает за плечи маму, которая плачет, тихо всхлипывая, и у меня наворачиваются слезы. Кажется, сейчас и немота пройдет. Но тут за его спиной я вижу ту, другую женщину.

– Гражданин, успокойтесь! Снимем показания и всех отпустим!

– Никаких показаний без моего адвоката! – папа трясет каким-то документом.

 А я слышу свой голос:

– Хотите, я отвечу вам урок по литературе?

– Ты нам на наши вопросы ответь! – ухмыляется полицейский. – Тоже мне. «Муму» Тургенев, – урок по литературе. Разговорилась, Герасим!

Слезы душат. И пока снова не потеряла дар речи, лепечу, как дура:

– Я не Герасим. Это вы все Герасим. А я – Муму. Мы – Муму.

К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера