АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Канат Канака

Прощание с Дон Кихотом

По образованию инженер-эксперт. Публиковался в журналах: «Московский  Парнас», «Москва», «Новая Юность», «Вайнах», «Книголюб», «Журнал Поэтов»,  «Зарубежные задворки», «Квадрига Аполлона», «Наше поколение», «Новая реальность», в сборнике фонда СЭИП «Новые писатели-2014». Дипломант «Русской  речи»-2015. Участник  Тринадцатого форума молодых писателей России и стран СНГ в Москве  (2013). Живет в городе Байконур (Казахстан).

 

 

Прощание с Дон Кихотом

 

Расстанемся когда-нибудь

под одинокою горою?

У каждого из нас свой путь,

не зарастающий травою?

Храни тебя моя звезда

от бед. Перед дорогой дальней,

присядь. Тебя ругают зря

и осуждают, мой идальго!

Так бросить камень норовит –

на Дон Кихота –

                  каждый встречный

за неказистый внешний вид

и за высокопарность речи!

Быть может, не имея зла

на сердце, даже дети тоже

бранят, и принимает за

умалишенного прохожий

идальго. Но он мной любим,

и я его не дам в обиду.

Пусть каждый следует за ним

от Азии до Антарктиды.

– Как я люблю, когда задрав

высоко голову, на кляче

сидишь спокойно, как удав,

претерпевая неудачу.

Не ждешь ответа на вопрос:

«В чем смысл нашей жизни бренной?»

А только задираешь нос

пред публикой высокомерной.

Люблю тебя за нрав, за речь

высокопарную, за доблесть…

Уйдешь любить, страдать, стареть

и умирать один на воле…

Не оставляй меня во тьме

ума, беды, души и рока,

возьми меня, возьми к себе,

возьми куда-нибудь за скобку.

В твое лицо уйду навек, –

отбыв, отпев, – в твои морщины!

Возьми меня с собой наверх

туда, где Анна и Марина

сохранны. Полыхнет восток

однажды, благородный рыцарь,

когда – не приведи Господь! –

с тобою что-нибудь случится!

Уйдешь, ни слова не сказав,

На кляче, старом Россинанте,

с зарей, с собою только взяв

оружие и томик Данте.

На счастье или на беду

я встречу днями буду клянчить?!

Иди, верши свою судьбу

на старой захудалой кляче!

«И что, что голова седа?»

«И что, что помутнен рассудок?»

Пусть путеводная звезда

хранит тебя везде и всюду.

Прощай,

           мой друг!

                      Прощай,

                                  мой брат!

Настанет день,

                   я в это верю,

когда воротишься назад,

и тихо постучишься

                                в двери…

 

Дом, подлежащий сносу

 

Стоит доселе дом высотный,

куда никто уже не вхож.

Увидишь, эти строки вспомни,

когда в мой город забредешь.

 

Стоит неподалеку, возле

детсада, словно Годунов,

к кому никто во двор не ходит,

засим ужасно одинок.

 

Стоит недалеко от свалки

через дорогу за бугром.

Что странно, за сто верст собаки

обходят одинокий дом.

 

Чураются, как Годунова

(и встречи избегают с ним),

прохожие от вида дома.

Хоть нелюдим, но мной любим.

 

Как я люблю пятиэтажный

заброшенный жильцами дом.

Хочу к нему. И мне не страшно,

что можно заблудиться в нем.

 

Там некогда водились люди

и жизнь бурлила и текла.

Так страшно, что его не любят

и он погибнет без тепла.

 

— Иди ко мне, на Годунова

похожий, одичавший дом,

где я тебя от слов не добрых

укрою под своим крылом.

 

Увещевания напрасны,

набрав воды в рот, промолчит.

(Мой Бог, как музыка прекрасна,

которая сейчас звучит

 

по радио. Я восторгаюсь

Модестом Мусоргским давно.)

Ко мне, с трудом передвигаясь,

идет мой дом, как Годунов.

 

Дом подзабыл, как нужно двигать

частями тела. Еле как

бредет. Так тяжело привыкнуть

к ходьбе, а кажется пустяк.

 

Пройдет два шага, на бок ляжет,

то сядет, чтоб передохнуть.

Так боязно ему, что даже

обратно хочет повернуть.

 

— Не бойся, я не дам в обиду

и никогда на произвол

не брошу! Дай навстречу выйду

и посажу тебя за стол!

 

Темнеет рано. На исходе

день декабря двадцать седьмой.

Ко мне в квартиру дом заходит

весь исхудавший и седой.

 

Я вижу, как озябли ноги

у дома, как его знобит.

— Присядь, ты ведь устал с дороги

и, может быть, спина болит.

 

Дай накормлю тебя горячим

борщом и напою вином.

Не слушай, это я в горячке.

Опять простыл. И поделом.

 

Садись и ешь, а надо будет

налью добавки, хватит всем.

За что только тебя не любят

и дразнят, не пойму, зачем?

 

Ты безобидный и безвредный

на вид. Высок, широкоплеч.

Я утомил тебя? Наверно,

ты хочешь поскорее лечь?

 

Дай уложу в постель, разую,

дай помогу сменить белье...

Прости, я как могу, рисую

стихами про твое бытье...

 

И донимаю этим лампу

и стол. И полночь на часах.

Я лампу со столом прославлю

потом, уже в других стихах.

 

Спи сладко, как новорожденный!

Спи крепко! Я храню твой сон.

В стихотворении холеный

мой дом от сноса упасен.

 

Мою свечу на удивленье

не испугал бесхозный дом.

Я напишу стихотворенье

свече, но напишу потом.

 

 

            ***

 

Опять взобраться на чердак

в ночи, вооружившись лампой,

куда приходит ночевать

художник в голубом халате.

И беспокоить старый пол

скрипучий, чтобы обнаружить

вчера покинутый мной стол,

который никому не служит,

и стул, покинутый вчера,

застать на том же месте. Разве

предметы не ведут себя

иначе в замкнутом пространстве?!

Там проживают круглый год

на чердаке предметы быта

и все – и вешалка, и зонт –

что потом и трудом добыто.

Весь этот хлам кому мешал?

Вопрос остался без ответа.

Теперь принадлежит мышам

крылатым старина предмета.

Старинный бабушкин комод,

сундук, не поврежденный вроде,

там, у которого замок

чуть-чуть нуждается в ремонте.

Там вешалка, как сирота,

стоит высокая, худая

одна. Там всюду старина

предмета ум и нюх питает.

И зеркало, куда никто

не смотрится, в углу ютится.

Плохая память у нее,

кажись, особенно на лица.

И книжный шкаф стоит без книг.

Чердак, не видевший ремонта

давно, как антиквар, хранит

любую вещь, как память дома.

Сервиз похож на натюрморт,

на полках шкафа (вместе с вазой).

Неужто это все умрет

в один прекрасный день однажды?!

И даже старенький сервант,

в гостиной некогда стоявший?!

И остается сострадать

всему, что много тебя старше.

 

 

Черемуха

 

                                Анне Ахматовой

 

Как будто не цветок архангел водрузил

на кудри, а скорей какой-нибудь булыжник

на плечи у горы, присел и возгрустил —

Иванов так писал — на небесах о ближних.

 

Ниспосланный с небес архангелом цветок

черемухи лежит в потертой книге Блока.

Я много посвятил черемухе стихов.

Согласен, все, что я писал цветку — убого.

 

Черемухи по мне не вздумает взгрустнуть

цветок, что крепко спит и видит сновиденья.

А мне всю ночь писать, как отломить, куснуть

в лед обращенный сон — мое стихотворенье.

 

С черемухи цветком отныне не вожусь,

и встречи не ищу, тем более общенья.

Как солнце в конце дня садится, я сажусь

за стол писать стихи и нет мне утешенья.

 

Зазря уходит лист и воск свечи на ночь.

Лишь знает стол один, сколько ночей истратил

впустую. Если дар и есть, то мне помочь

не сможет этот дар. Несчастный воздыхатель

 

черемухи, зачем я мучаю себя,

огонь свечи, перо и белую бумагу?

Настанет день, когда закончатся слова,

тогда возле горы я на лопатки лягу.

 

Черемуха в горах внезапно зацветет

зимой, колокола зальются в хоре звоном.

Лишь имя от меня останется потом

и на устах у всех пребудет беспризорным.

 

 

Бродскому

 

Скажу о Бродском. (Но труба вмешалась

и сбила с мысли...) Бродский не при чем.

(Все в голове моей перемешалось.

Простим ребенку-музыканту шалость.

Притом труба не ладит с трубачом.

 

Поэтому приемнику Башмета

простительно…) Так с Бродским. (При трубе

и музыке трубы несовершенной

молчу. Я нахожу себя ущербным

во всем: в очках, в кроссовках, в худобе.)

 

Когда читаю Бродского... (Ребенок

в трубу играет, словно в диалог

вступает он с вселенной. Я обломок

вселенной, милый друг! Он, удивленный,

наверное, подумал — идиот.)

 

А я о Бродском... (Но труба перечит

и даже слово вставить не дает.

Вот, значит, что трубу очеловечить,

на голову свою, и жизнь калечить

себе. Но здесь о Бродском речь идет.)

 

Лишь Бродскому и никому, лишь (пропуск)

дозволено с всевышним толковать

о жизни (пропуск). Между нами пропасть

образовалась. Я приду на остров

Васильевский, как Бродский, умирать.

 

У Бродского есть... (Инструмент хохочет

сбивая с мысли сызнова. Зачем

то тем, то этим голову морочит

себе и мне, и прочь идти не хочет?!)

Но Бродский (пропуск) не сравним ни с чем.

 

Скажу в конце о Бродском (пропуск). Бродский

останется... (Сбил с панталыку плач

трубы. И нет желания бороться

с собой, с трубой. Поэтому придется

оставить так. Труби в трубу трубач.)

 

 

Новодевичье кладбище

 

На Новодевичье кладбище

пришел к Булгакову с утра.

То дождь, все утро моросивший,

словно лису загнал сюда.

 

Я не хотел и уклонялся.

За разум черт уйдет умом,

но на кладбище оказался

с утра облаянный дождем.

 

Дождь и колдун, и чернокнижник.

Как хоббит, ростом — невелик.

Облокотившись на булыжник,

садиться около велит

 

Голгофы. На Голгофе надпись

и даты. Камню много лет.

Засим под ним имеет наглость

лежать великий человек,

 

кто жил и жить желал в Париже,

чья застит мне глаза судьба...

На Новодевичье кладбище —

без шапки и зонта — с утра

 

пришел к Булгакову. А то, что

на небе пасмурно, дождит

не умолкая, как нарочно,

дотоль и крестится мужик,

 

меня заметив у могилы

Булгакова, и прочь идет —

пускай. Он обознался или

подумал просто — идиот.

 

 

Официант

 

Наверное, становится орлом

официант, когда клиент заходит

в кафе. Словно за жертвой, за столом

следит младой, но опытный охотник.

 

Мне нравится, что молодость ему

к лицу и фартук донельзя застиран.

А я — лиса и не хочу к нему,

хотя меня его крыла настигнут.

 

Уж распростер он крылья надо мной

и в свой зрачок закрыл на ключ, как в башню

Ахматову. Ко мне примчит с войной,

в штаны заправив белую рубашку.

 

В застиранной рубашке донельзя

и фартуке, — куда принарядился,

такой смешной? Я хитрая лиса.

За мной гоняться по степи нет смысла.

 

Официант, мой мальчик, не беги!

Пока дойдешь, успеешь ушибиться!

Орел с лисою издревле враги.

Друг против друга — жертва и убийца...

 

Смерть их не знает, кажется, в лицо.

Она гуляет возле них, худая.

Убийца любит свою жертву. Что

их связывает, я не разгадаю.

 

Они сидят друг против друга и

не знают, что придет конец их дружбе,

пока пишу в блокнот свои стихи.

О чем мои стихи, им знать не нужно.

 

Уйдет убийца, жертву прихватив.

Потупятся потом криминалисты

прочтя в метро короткий детектив

не знающие книг Агаты Кристи.

 

Официант, мой мальчик, мне так жаль,

что я тебя стихами донимаю.

Ты все кружил и над столом летал.

Хотел меня поймать — я это знаю! —

 

и не поймал. Салфетку теребя,

стоишь и ждешь, наверное, клиента.

Как хорошо, что все же у тебя

есть я. И ты не забывай об этом. 

 

 


 


 

К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера