АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Александр Пахомов

Здесь был я. Продолжение

Родился в Москве, детство провел в Финляндии. По образованию культуролог. Публиковался в антологии современных авторов «Листая свет и тени» (2015). Победитель конкурса Литературного института «ЛитКонкурс. Стихи и проза» (2015). Живет в Подмосковье.

 

Начало в №№ 21-23

 

***

Приходит май. Пока он не такой жаркий, потный и липкий. Поручик успешно сдает диплом и на следующий день идет в военкомат. Проблем со здоровьем у него не нашли. Он говорит, что с таким осмотром вместо себя он мог послать кого угодно. Психолог спросил у него шепотом:

            – Наркотики?

            Поручик подумал, что сейчас доктор распахнет свой халат, и предложит один из ободряющих пакетиков, приколотых к внутренней стороне. Двадцать шестого числа велено явиться на сборы — к семи утра на местный стадион. Поручик явно раздосадован. Он хотел сразу. Двадцать четвертого числа, в субботу, он планирует провести прощальный вечер. В смысле напиться до беспамятства. Ну, что же...

Рубашов находит вакансию продавца-консультанта в салон оптики. Салон находится в ста метрах от продуктового магазина, в котором некогда с таким удовольствием работал Рубашов. От восемнадцати тысяч. Можно протянуть лето и искать что-нибудь получше во время работы. Если возьмут. Он не отправляет резюме, а звонит по указанному номеру.

            – Алло, это Евгений?

            – Да.

            – Здравствуйте, я звоню по поводу открытой вакансии в салон оптики.

            Рубашов быстро смекнул – отвечая о предыдущем опыте работы он упомянул название продуктового магазина. Город небольшой, должны знать.

            – Так он закрылся год назад...

            – Это мое последнее по трудовой.

            Евгений попросил его подойти через пару часов. Дал адрес.

            Рубашов дошел пешком. Вот преимущество маленьких городов. Столицу он тоже прошел пешком, вдоль и поперек. Теперь, когда он смотрел на схему метро, она не казалась ему такой большой. Он стоял перед входом в кирпичное двухэтажное здание. В здании располагалась секция дзюдо. Пожалуй, это все, что там было. Больше никаких вывесок. Остановилась машина. Черт возьми.

Евгений – человек, с которым недавно разговаривал Рубашов, оказался тем самым Евгением, владельцем нескольких магазинов и журнала «Сладкая жизнь», он еще метил в местную думу. Промахнулся. Вот недостаток маленьких городов. Не в том смысле, что промахиваются, а в том, что все или почти все знают друг друга.

Евгений показался очень суетливым. У него постоянно звонил телефон, к нему постоянно кто-то подходил, и сам он совершал лишние движения, был невнимательным, повторялся. В голове решал несколько вопросов одновременно. Кого-то это может впечатлить: бизнесмен, весь в делах, двадцать четыре часа, семь дней в неделю, риск раннего инфаркта. Только не Рубашова. Он где-то слышал, что коллектив, способный отлично работать без начальника, лучше коллектива, который на это не способен. Смысл в том, что начальник так налаживает производство, что оно становится самодостаточным. Он согласен. Если Евгений неожиданно исчезнет на несколько дней, то все развалится. Такое было впечатление.

            – Так. Давайте вот как мы с вами поступим... – Евгений находит листочек бумаги. – Сколько вам полных лет?

             – Давайте по-другому. Я не в первый раз, поэтому подготовился, – Рубашов достает из сумки свое резюме.

            Евгений читает.

            – Странно... У вас такое образование и курсы фотографии, а работали продавцом. Почему так получилось?

            – Не брали меня на другую работу.

            – Вам нравится продавать? Общение с клиентом и так далее.

            – Нет, мне не нравится. Я бы этим не занимался, если бы у меня получилось с тем, что мне действительно интересно.

            – Что же это?

            – Литература.

            – Пишете?

            – Написал, не издают.

            – А почему же вы не работаете по профилю?

            – Евгений, я прошел больше пятидесяти собеседований. Малая часть из них была по профилю. Потому что те тысячи резюме, которые я посылал, никто даже не читал. И я не знаю почему. Вот я и работал продавцом.

            – Так вы говорите, что вам не нравится.

            – Не нравится, но это не делает меня плохим продавцом. Вы можете позвонить Наталье, и она вам все расскажет.

            – Не стоит, я вам верю. Просто не очень понимаю.

            – У меня нет денег, совсем. Поэтому мне нужна работа, чтобы оставаться на плаву. Я хорошо работаю. Но если не получится, то я уйду.

            – У вас какое зрение?

            – Отличное.

            – Очки или линзы не носили?

            – Нет.

            – Салон оптики просто...

            – Я ничего не знал про вина и сыры. Я быстро учусь.

            – Хорошо. У нас есть журнал, я думаю, вам работа в журнале подошла бы больше.

            – Разумеется.

            – Но мы пока не можем держать штатного автора. Когда вы будете готовы приступить?

            – Послезавтра.

            В отличие от поручика, Рубашов хотел отсрочить этот момент на максимально долгий срок.

            – Тогда к одиннадцати подходите в магазин, поговорите с Валерием Николаевичем. Он администратор. И уж с ним решите конкретные вопросы.

            – Договорились.

            Испарился Рубашов. Сам себя не взял бы на работу из-за такой наглости и грубости. Такова была его ответная вибрация: Рубашов как стакан.

 

 

***

Валерий Николаевич заикался. Высокий мужчина, к шестидесяти, в джинсах на подтяжках и в очках. Они разговаривали в крошечной комнате – мастерской. Валерий Николаевич работал в этом магазине уже десять лет. И все эти годы он делал очки и решал разного рода административные задачи. В салоне оптики еще работали два врача-офтальмолога, посменно, и  три продавца. Посменно. Идея в том, чтобы в смену всегда было трое. Еще в магазине, помимо очков, продавали наручные часы, настенные часы, украшения, мыло, банные принадлежности и безделушки-пылесборники, например, реплики старых пистолетов, деревянные машинки и прочее.

            – Е… Е… Е… Евгений с-с-с-сказал мне, ш-ш-што ты б-б-б-больше п-по ч-ч-часам.

            – Мне нравятся часы, я бы с большим удовольствием работал бы с ними.

            – Н-н-ну, в-в-в-воп-п-пще, это л-лучше, к-к-к-к-к-к-когда м-м-мужчина п-продает ч-ч-чсасы.

Вопросы корректности занимали особое место в голове Рубашова. О чем можно говорить и шутить, о чем нельзя, когда это уместно, почему нет, почему бы и нет. Рубашов умудрялся шутить даже в худшие моменты своей жизни. Многих это раздражало. Увлекающиеся психологией могли бы сказать, что такая реакция на раздражитель является защитным механизмом. Возможно, так оно и было. С другой стороны, умение находить смешное даже в самые отчаяние моменты – большая редкость. Если смех лечит, то Рубашов должен быть здоровым человеком, если смех продлевает жизнь, то Рубашову должны быть многие благодарны. Даже на собственной могильной плите он хотел бы видеть что ни будь типа: «Они с миром так и не поняли друг друга. Но оба были упрямы». Он смеялся, но не из-за своей черствости или цинизма, совсем наоборот. Он смеялся, потому что так все остро чувствовал – малейшие колебания мировой печали и скорби. Чувствовал каждую утрату. Потому что колокол звонил и по нему. Был такой анекдот... И он был самым любимым анекдотом Рубашова, очень многое объясняющее в самом Рубашове. Вот он.

            Лежат два мужика под деревом. У одного из груди торчит копье, он умирает. Второй спрашивает:

            – Тебе больно?

            – Только когда я смеюсь.

Вот, например, заикание Валерия Николаевича. Это не очень хорошо, а с учетом того, что Рубашов сам порой заикался, правда, немного по-другому, недуг становится еще хуже. Пусть это в каком-то извращенном варианте и придавало уникальности второстепенному персонажу романа, как и реальному человеку. Но когда Валерий Николаевич разговаривал с врачом-офтальмологом (об этом позже), Рубашов едва сдерживался, чтобы не взорваться от смеха. (Это все к тому, чтобы постараться защитить Рубашова, потому что ему не всегда удавалось защитить себя самого.) В общем, они разговаривали минут двадцать. А если можно было бы убрать повторяющиеся б-б-буквы, то и того меньше. Рубашов придет на работу завтра.

Он так и сделал, когда завтра стало сегодняшним днем. Дверь в магазин ему открыла Даша. Ей был двадцать один год. Она родом из другого города, какого именно Рубашов не помнит, сейчас живет неподалеку, в деревне, со своими бабушкой и дедом. Заочно учится на журналиста, здесь работает уже третий месяц. Показала магазин – что где лежит, показала подсобку – по меркам обычных подсобок достаточно большую комнату,  совмещающую функции склада, кухни, рабочего места для администратора и еще одного рабочего места Елены Владимировны, местного программиста. Рубашов впоследствии выяснил, что до этого она работала в офисе, как раз там, где он проходил собеседование, но ее деликатно оттуда попросили, из-за некоторых странностей в характере. Затем вышел Валерий Николаевич и показал Рубашову еще раз весь магазин. Вдобавок он показал ему несколько стеллажей с часами.

            – Ш-ш-швейццарские.

            Хороший выбор, хорошие цены, если не разбираешься. Пришла в магазин Ксения, еще один продавец. Она здесь работала дольше всех.

            – Всем привет.

            – Ну, з-з-з-з-д-д-д-равствуй, з-з-з-з-дравствуй.

            Когда она переоделась и познакомилась с Рубашовым, то стала ему рассказывать про очки. Какие бывают линзы, из чего их делают, какие покрытия, какие бывают оправы и так далее.

Часто случается так, что в начале человек старается видеть только достоинства, куда бы он ни смотрел. Особенно если жизненные обстоятельства его к тому вынуждают. Еще одно словосочетание, столь ненавистное Рубашову. И Рубашов видел. Видел неплохих людей, с которыми он вполне мог сработаться, видел, что магазин находится близко от дома и его часы работы – с одиннадцати до восьми, в субботу до шести, а в последний день недели, так и вовсе до четырех. Покупателей не так много, день течет размеренно, и нет здесь ужасающих правил: как надо себя вести, как выглядеть, на сколько отлучаться. Не было здесь и табличек с именами. График был удобным: два дня рабочих и один выходной. Так что очевидных достоинств должно было хватить на все лето.

В первый день он переписал в блокнот все модели и марки часов. Нужно было внимательно с ними ознакомиться.

Информации не может быть много, она не бывает лишней, и ее всегда недостаточно, во всяком случае, для Рубашова. Информация может навредить тому прекрасному миру, который цветет у каждого человека в голове. Например, всем известно, или кажется, что известно: швейцарские часы самые лучшие и надежные. Представленные в магазине модели не были самыми лучшими и не были полностью швейцарскими. Все представленные часовые бренды собирались в одном месте – сборочном цеху, который действительно находился в Швейцарии. И главные офисы этих брендов также там находились, однако стояли пустыми. Основные инвестиции и, разумеется, владельцы этих брендов прибывали прямиком из Китая и Турции. Как и сам дизайн этих часов, и основные детали. Наличие в них нескольких шестеренок, сборка и часть капитала давала право наносит на них гравировку «Swissmade». И все они были ненадежными, по словам специалистов, но бюджетными. Серьезный разговор о часах начинается с ценника от пятидесяти тысяч. И все это было по закону. Можно сказать, что народ обманывают, но народ сам с удовольствием обманывается. С младенчества человеку прививаются определенные стереотипы, от религии до часов, и немногие на самом деле готовы пойти дальше установок. Потому что дальше ждет разочарование. Как с часами.

На второй день он познакомился с третьей продавщицей. Ее звали Зиной, она была немного старше Рубашова, приехала в столицу из… он не помнит, а потом переехала с мужем и его родителями в Чкалов. Работает она здесь с декабря. Зинаида окончила экономический институт, но по специальности никогда не работала, только продавцом в самых разных магазинах. Она всегда собирала волосы в пучок. Наверняка прическа очень многое говорит о человеке. Рубашов не понимал, зачем собирать длинные волосы в пучок. Даша ходила с рыжими кудрявыми волосами до плеч, всегда распущенными, всегда закрывавшими уши. У Ксении было каре. У Рубашова было черт те что. Подростком он носил длинные волосы, заплетенные в косичку. Его тогда часто путали с девушкой. Теперь у него борода. У Зины был очень звонкий голос и особенная интонация... Такая интонация бывает у женщин, когда они что-то объясняют совсем маленьким детям. У воспитательниц чаще всего можно ее услышать. Так бывает, когда профессиональный опыт срастается с характером. Они обменялись краткой информацией друг о друге. Разумеется, Рубашов стал спрашивать о том, кем бы она хотела бы быть. В идеале. Зина улыбалась.

            – Кинозвездой.

            Даша сказала, что все это чушь. Что всем людям с детства буквально вдалбливают в еще неокрепшие головы подобные желания. Кем-то стать, что-то сделать. Рубашов задумался: вдолбили ли ему?

            – Ну а разве ты ничего не хочешь?

            Она хотела стать журналистом. Основная причина была в том, что журналисту необязательно работать в офисе. Еще она сказала, что преимущественно никто ничего не хочет, потому что большинство «быдло». Это слово Рубашов терпеть не мог. Надо бы ему уже составить список.

            – А кто входит в «быдло»?

            Он приблизительно себе представлял значение: масса необразованных людей, до сорока или старше, пьющих каждый день пиво, ничем не интересующихся, невоспитанных и все такое прочее. Мужчины этой массы должны работать охранниками, а женщины быть с пивными животами. Он неоднократно слышал это слово в политических программах, оно доносилось ото всюду. В последнее время все чаще. Очень удобное слово, но страшное и резкое. Рубашов знал людей с высшим, которые ничем не интересовались и пили пиво. Вообще это странно: объединять огромное количество людей по одному общему признаку.

            – Это тупые люди, – сказала Даша.

            И тогда Рубашов спросил:

            – А что такое глупость?

            Для того, чтобы определить, глуп человек или нет, существует тест на умственный коэффициент. Рубашов проходил такие тесты для развлечения и прошел такой тест на собеседовании. Судя по результатам, Рубашов был среднего ума. Он не понимал подобных тестов. Ему запомнился один вопрос, он еще спорил на эту тему с работодателем. Вопрос был таким: из приведенных предметов найдите лишний – тарелка, половник, вилка, нож, ложка.

            Рубашов зачеркнул нож. Потому что нож может иметь множество функций и разновидностей и не всегда предназначен для еды, как все остальные предметы. Например, нож может быть метательным, может быть оружием, есть перочинные ножи, столовые, для хлеба, для мяса и так далее. Он был не прав. Лишним предметом оказалась тарелка. Тогда, на собеседовании, ему сказали, что тарелка из фарфора. Рубашов сказал, что он видел железные.

            – Есть такие, но это неправильный ответ.

            Следовательно, Рубашов неправ. В третьем классе он тоже был неправ. На вопрос, в названии какой станции есть слово «мост», Рубашов  ответил: Мостовая. Такой ответ можно было списать на его незнание столицы, но учитель не списал. В его ответе тоже была логика. Есть же Березовые улицы, в конце концов. Из существительных без проблем можно сделать прилагательные. Он всем задавал вопрос о ножах и ложках, и всегда отвечали по-разному. Кто-то говорил, что лишним предметом является половник, так как остальные не предназначались для приготовления пищи, кто-то сказал, что нож, но объяснил свой выбор иначе: все остальные предметы держат еду, и лишь нож делит, если только ты не ешь с ножа. Правда, были и те, кто выбирал тарелку, и объясняли свой выбор материалом изготовления. Рубашов говорил, что есть железные, но выбравшие такой вариант ответа отвечали: но преимущественно...

            По мнению Рубашова, ум – это способность человека (кого угодно) самостоятельно строить логическую связь на основе своих знаний, опыта, наблюдений и закономерностей, но не ограничиваться этим. В первую очередь, на основе наблюдений и закономерностей. Правда, такой подход может привести к суевериям. Был известный эксперимент Скиннера с голубями. Голубя помещали в стеклянный ящик. Однажды голодный голубь повернул голову налево, после чего получил корм. Он стал поворачивать голову налево каждый раз, когда хотел получить еду. Но он не знал, что его кормят в произвольном порядке и ему необязательно вертеть головой, что он может вообще ничего не делать.

С этого начиналось человечество: с объяснения непонятных физических и природных явлений. Но тогда получается, что правильного ответа на тот вопрос о ложках просто не существует. И еще получается, что для определения ума требуются не тесты, а время. И если идти дальше, то получается, что время – единственный человеческий ресурс. Это всем известно, в той или иной мере, но все предпочитают его экономить. Для того чтобы врач поставил правильный диагноз пациенту, требуется время. Но если врач работает по десять часов в день, а очередь к нему составляет сто человек, то он физически не может уделять каждому пациенту больше шести минут. Потому что если он уделит хотя бы одному больному полчаса, то он не сможет принять остальных, и тогда остальные придут завтра, и тогда завтра на прием к врачу будет больше ста человек. Нужно больше врачей или меньше пациентов. Над задачей экономии времени человечество работает всю свою историю. Во многих аспектах преуспело. Но когда речь заходит о человеке, его качествах, то здесь сэкономить невозможно. Ведь очень многое необходимо брать в расчет: тут не спасут и тысячи тестов. Но вот что странно. Не так давно (в 1977 году, Рубашов проверил) появился термин «прокрастинация». Этот термин означает откладывание важных дел на потом и отвлечение своего внимания на мелочи и развлечения. Прокрастинация немного хуже лени, потому что лень не подразумевает беспокойства. Часто такое бывало с Рубашовым. Например, он знал, что должен был отправлять больше резюме и больше работать над поиском работы, но этого не делал. Ему было плохо от этого, он себя корил за бездействие. Возможно, что экономия времени и «откладывание на потом» (не от того, что есть дела важнее) связаны между собой. Трюизм все это.

Он ничего из этого не высказал тогда. Когда спросил у Даши о том, что такое глупость, Зина ответила, что он заморачивается.

            – У меня брат учится на философа, поэтому я привыкла к этому. Он часто мне пишет сообщения типа «В чем смысл жизни?» и всякий такой бред, – сказала Даша.

            Рубашов решил, что Даша очень умный человек и у нее есть ответы на все дурацкие вопросы. А Рубашов глуп, потому что ничего ему не известно.

Вот так они стали работать. Рубашов не говорил ни о чем, кроме работы, да его ни о чем и не спрашивали. Пару раз приходил Евгений. Хотел узнать, как прижился новый сотрудник. Прижился. Но ненавидел себя за то, что занимается очками.

На третий день Рубашов познакомился с Валентиной Петровной. Она была офтальмологом. Умудрялась совмещать три работы одновременно. Ее все немного остерегались и называли странной. У нее были короткие волосы и острые черты лица. Она не заикалась, как Валерий Николаевич, но часто повторяла последние слова в предложении, слова в предложении. Причем, она немного меняла интонацию, как будто повторялась специально. Неизвестно, было ли это профессиональной особенностью или личной. Рубашов решил представиться. Постучался в ее кабинет.

            – И кто это у нас такой вежливый?

            – Здравствуйте! Хотел с вами познакомиться, я новый продавец.

            – А я вас видела, проходите. Сколько вам лет?

            – Двадцать пять.

            – Вы присаживайтесь, чего стоите, чего стоите? Вы из Чкалова?

            – Я из столицы. Живу здесь второй год со своей девушкой.

            – Снимаете, да? Сейчас такое жилье дорогое, я смотрела, такое дорогое.

            – Дорогое, вот мне и приходится здесь работать, – он улыбнулся.

            – А на кого учились?

            – Искусствовед.

            – Да? И чем же таким занимается искусствовед, искусствовед?

            – Честно говоря, я сам не очень понимаю.

            – В наше время, в наше время, учили конкретным профессиям. А сейчас, я смотрела, так много появилось всяких институтов... учат каким-то странным профессиям... Как рынок какой-то. И так много невостребованных, невостребованных... что просто ужас. Просто ужас.

 

***

Близился день победы. В парке, по дороге на работу, почти год назад сгорело дотла кафе. И только сейчас, перед праздником, пепелище закрыли специальной растяжкой. На ней были изображены советские солдаты, развевающаяся георгиевская ленточка и гвозди?ки. Рубашову это напомнило, как однажды в детстве он пришел домой к своему другу. Собаку его друга вырвало, но тот не растерялся и прикрыл все ковром. На площади у вечного огня проходила подготовка к праздничному концерту. Неподалеку от этой суеты продавали квас в специальной будке. Рубашов не отказался от стаканчика. А поскольку это происходило в девять вечера и женщина-продавец была преклонного возраста, Рубашов решил поинтересоваться:

            – Вы из-за праздника так поздно работаете?

            – Из-за денег, сынок.

            Оказалось, что женщине было десять лет, когда началась война. И из всей  семьи выжила только она одна. А теперь она продает квас. Многие незнакомцы безо всякой причины рассказывали Рубашову про свою жизнь.

Тут без выводов. Простые наблюдения. Если бы Рубашову было лет пятнадцать, он бы написал сентиментальный рассказ о том, как пожилая женщина в будке с квасом рассказывает главному герою о своем детстве в годы войны, в то время как совсем рядом, у вечного огня, готовятся к празднованию, а несколько рабочих закрывают растяжкой руины кафе. Рассказ закончился бы тем, что женщина под раскаты салюта закрывает свою будку и собирается уже идти домой, как вдруг к ней подбегает маленький мальчик, главный герой, и дарит ее букет гвоздик. Но нет.

            Мужчина из соседнего с Рубашовым подъезда, у которого был новенький «Фольксваген», примотал к антенне георгиевскую ленточку, а на заднее стекло приклеил стикер «Спасибо деду за победу». И был таков. Рубашов назвал бы это суеверным патриотизмом.

            В праздничный день магазин работал до четырех. Это было еще одно небольшое достоинство. А потом полились недостатки – как из рога изобилия.

            За полчаса до окончания рабочего дня Ксения мыла полы в магазине. Два дня подряд, а следующие два дня полы мыла Даша. Раньше этим занималась уборщица. Рубашов поинтересовался, входит ли уборка в обязанности. Не входит, но за уборку доплачивают шесть тысяч рублей. Это существенно, так как зарплата составляет тринадцать без процентов. Процент состоит из расчета индивидуальных продаж, по заколдованной схеме, которую никто не мог понять и объяснить. Поэтому Зина, Даша и Ксения придумали свою схему: общее количество покупок за день они делили на количество человек в смену. Это имело больше смысла, и таким образом зарплата у всех была приблизительно одинаковой. Ксения проработала в магазине десять лет. Десять. Ее не повысили, зарабатывала она столько же, обязанностей официально не прибавилось. И она мыла полы. Здесь, конечно, нельзя все списать на близорукость непоощряющего начальства: во многом она и сама виновата. Говорила, что пару лет назад хотела уйти, так как распался очередной коллектив, к которому она успела привыкнуть. Смена работы по собственному желанию – большая редкость для молодой страны. Работа входит в зону личного комфорта. Туда еще входит дом, семья и отношения. Зоной личного комфорта каждый человек очень дорожит. На самом деле, он ей настолько дорожит, что любые посягательства на нее расценивает как призыв к войне. Ксения последние несколько месяцев жила тем, что ссорилась с соседями. Дело дошло до суда и рукоприкладства. Часами она говорила об этом Зине и обсуждала с мужем по телефону.

Руководство нескольких магазинов полностью состояло из родственников. Мать Евгения занималась бухгалтерией, его отец был курьером, бывший муж его сестры отвечал... он точно за что-то отвечал. Даже Валерий Николаевич был дальним родственником. Только по венам продавцов, двух врачей и программиста из подсобки текла другая кровь. Когда в магазин приходил очередной человек без намерения что-либо купить, Ксения объясняла Рубашову, кому этот человек приходится внучатым племянником и чем конкретным занимается. На самом деле семья была настолько большой, а обязанности ее членов настолько запутанными, что даже Ксения, проработавшая здесь десять лет, не всегда могла сказать точно, кто есть кто. Главное, чтобы они сами могли разобраться.

 

Отгремел салют. Дорогой и роскошный салют. Улицы города пропахли гвоздиками и духами «Красная заря». Несколько лет назад Рубашов очень хотел попасть на военный парад, который ежегодно проводили на главной площади молодой страны. Он, тогда еще увлекавшийся фотографией, хотел сделать несколько снимков детей на фоне военной техники. Потому что Рубашов был пацифистом до мозга костей. Толком он тогда не сделал ни одного снимка, потому что на парад никого не пускали, кроме правительства. Простой люд толпился в нескольких сотнях метрах от торжества, за специальным забором и под присмотром полиции. Единственное, что видел этот простой люд, так это как летит несколько самолетов и разворачивается несколько танков. Приехавшие на парад тысячи человек под палящим солнцем и пристальными взглядами стражей порядка пожалели о том, что не посмотрели торжество по телевизору. По телевизору страну показывали в высоком разрешении. Даже площадь гримировали. Вероятно, есть все-таки две страны.

            После салюта все стало, как прежде. В смысле, город в молодой стране стал как прежде.

Поручик опять пришел к Рубашову и Арловой. На этот раз с пустыми руками и плохим настроением. Они обсуждали роман Кестлера. Рубашов сказал, что во время чтения этой книги он поймал себя на мысли, что не чувствует присутствия автора. Это его потрясло. Будто бы он не читал, а был там, в романе, в головах героев. Вот к чему, по его мнению, должен стремиться писатель: к собственному отсутствию внутри произведения. Потом он посмотрел на коробку с мятой и вот что сказал:

            – Мяты перечной листья. Звучит дико, поэтому в искусстве это звучало бы наоборот: листья перечной мяты. Потому что в искусстве важнее свойства объекта, тогда как в реальности важнее объект и только потом его свойства.

            Он не уверен, но, кажется, его слова повлияли на поручика. Поручик закончил работу над своим музыкальным альбомом. Он приходил как раз для того, чтобы попросить Арлову сделать для него обложку. Накануне он отправил альбом единственной звукозаписывающей студии, которая специально для этой цели оставила на сайте контакты. Ему ответили приблизительно то же самое, что и Рубашову. В интернет свой альбом он выкладывать не хотел.

            – Так все могут. И делают.

            Поэтому, как и Рубашов, он оказался в тупике.

Впервые за целый год Рубашов написал небольшой рассказ. Что-то из импрессионизма: про старика, заглядывающего в чужие окна. Полторы тысячи слов. Этот рассказ должен был стать первым в сборнике. После окончания немедленно приступил ко второму, но не получилось. Стал читать книги на работе. Это никому не нравилось, в особенности Зине. Потому что Даша сидела в социальных сетях целый день, Ксения часто разговаривала по телефону и иногда тоже что-то читала, и Зине не с кем было поговорить. У Рубашова голова болела от разговоров, пустых и бесконечных. Но он всегда слушал и даже поддерживал, что называется, градус интереса. Если с очками пока у него плохо получалось, то с часами совсем наоборот. Практически каждый день он умудрялся продавать как минимум одну пару. Если клиенты не покупали, то они обязательно возвращались. Чувствовал себя в общении свободно, менял свое поведение в зависимости от клиентов, почти всегда угадывал. И говорил прямо:

            – Эти часы – ерунда, я не буду их вам продавать, взгляните лучше вот на эти. Часы как живые, вы должны подходить друг другу...

            И так далее. Чаще всего продавал дорогие.

            – Это швейцарские?

            – Да как вам сказать, формально разве что.

            Если покупатель вертел в руках ключи от машины, то Рубашов сравнивал часы с моделями автомобилей.

            – Это «Форд» среди часов, эти как «Ягуар».

            – Вы знаете, что концерн «Форд» купил «Ягуар»?

            – В том-то и дело.

            Одна женщина написала положительный отзыв о его работе. Рубашов удивился, так как он с ней общался точно так же, как и со всеми остальными.

Арлова тоже нашла себе работу. В недавно открывшемся кафе. Семейный бизнес. Она договорилась на должность официанта, но, по факту, заказы практически не принимала. Вместо этого мыла посуду. Как и с Рубашовым, никаких разговоров про официальное трудоустройство не шло. Руководство и не предлагало.

Рубашов возвращался домой, как вдруг ему позвонила Елена. После недолгого пролога, как это всегда бывает, она перешли к делу.

            – У нас в магазине появилась вакансия, и мы с Игорем сразу же подумали о тебе. Ты человек талантливый и ответственный, как ты работаешь, мы видели, вот и хотим тебя позвать в наш коллектив.

            Рубашов сообщил, что уже работает, и тогда его спросили про условия и место. Когда рассказал, то его попросили подумать несколько дней и обязательно позвонить. Если согласится, его возьмут сразу же.

            Рубашов знал ответ, но по какой-то причине три дня ходил вокруг да около, прокручивая у себя в голове все варианты. Ему очень нравилось чувство ответственности за собственную жизнь, когда он и только он принимал решения. Решил посоветоваться с Арловой, но она была вне себя от злости, во-первых из-за своей работы, а во-вторых из-за того, что Игорь с Еленой позвонили только сейчас, а не полгода-год назад, когда денежный вопрос стоял особенно остро. Рубашов перезвонил Елене и сказал, что готов обсудить все лично, а не по телефону. Так и сделали.

 

Игорь его уже ждал в оговоренном месте.

            – Вы прочитали мой роман? А то уже столько времени прошло.

            – Да, прочитал.

            – И как?

            – Понравился.

            Единственное, о чем подумал тогда Рубашов, было: «Зашибись». Это слово подразумевает точку. Такое безэмоциональное «здорово» или «молодец». К сожалению, литература – искусство немое. Не передать печатными словами звук, интонацию, выражение, акцент и прочее. Не передать образ, вот в чем была главная ошибка Рубашова в первом романе. Образ воспринимается подсознательно, через глаза. С образами идите в кинематограф. У каждого искусства есть свои ограничения в коммуникации со зрителем (слушателем, читателем). Пусть каждый зритель абсолютно уникален, но искусство пытается пробиться через все различия в самое сердце человека, а там уж мы все одинаковы. Например, когда Рубашов слушал некоторые вещи Прайснера, он всегда оказывался... трудно объяснить. Словно бы его тела уже не существовало, даже души больше не было... а он был всем одновременно. Он был в каждом человеке, в каждой печали, во вселенной – океаническое чувство. Был частью всего и всем. То же самое чувствовали и другие, но приходили к этому чувству иным путем. Словно бы каждое произведение искусства резонирует на своих частотах, как  каждый человек. Этим и объясняется, почему определенная книга влияет на одного человека, а для другого остается незамеченной. Если только Рубашов не оправдывает бездушное «понравился». Два года писал. Черт возьми.

Думал, что говорить будут на улице, но Игорь пригласил Рубашова в кафе. Кафе было в подвале, соответственно, без окон. Вообще, отсутствие такой связи с внешним миром действовало на Рубашова удручающе, вызывало клаустрофобию. Пришлось терпеть. Игорь заказал зеленый чай на двоих, Рубашов черный кофе. Закурили.

            – Пока мы ждем Елену, вот, – Игорь передает ему бумаги, – почитай.

            – Что это?

            – Это как бы правила внутреннего распорядка, принятые в нашем магазине.

            – Вы писали?

            – Да.

            – И это надо будет подписывать?

            – Ага, кровью. Елена сказала, что ты работаешь в салоне оптики...

            – Так и есть. Вот скажи перед чтением, что там тебе нравится, а что нет.

            – Мне нравится график работы и отсутствие внутренних правил, – Рубашов посмотрел на бумаги.

            – А что не нравится?

            – Все остальное.

            Принялся за чтение. На двух листах весьма подробно были перечислены все правила внутреннего распорядка для продавцов. 

            Не разрешается пользоваться телефоном в рабочее время.

            Не разрешается носить телефон при себе в зале.

            Не разрешается опаздывать.

            За опоздание взимается штраф в размере 500  300 рублей.

            Не разрешается открывать магазин одному.

            Магазин должен быть открыт за десять минут до начала рабочего дня.

            – Если что-то будет непонятно, ты потом спрашивай.

            Подошла Елена, извинилась за опоздание.

            – О, ты уже дал правила? Читай, не буду тебя отвлекать. 

            Не разрешается держать руки за спиной перед клиентом.

            Не разрешается обращаться к клиенту с вопросом «Вам подсказать?»

            Не хамить.

            Не разрешается давать клиенту более трех вещей в примерочную.

            Инвентаризация проходит два раза в месяц в течение рабочего дня.

            Перед закрытием магазина продавец должен показать содержимое своей сумки старшему продавцу.

            Было еще несколько правил касающихся в том числе опрятного внешнего вида.

            – Какие вопросы?За опоздание взимается штраф в размере 500  300 рублей.

            – Вы это писали на основе предыдущего опыта?

            – Естественно.

            – Я не понял некоторых вещей, например, про телефон.

            – Телефоны остаются в подсобке...

            – Да, у нас есть небольшая подсобка, где можно отдохнуть и поесть, – перебивает Елена.

            – Были случаи, телефоны звонили в то время, когда в зале были клиенты... Это непрофессионально. Знаешь, есть работа, есть дом. И пусть они не пересекаются силами операторов сотовой связи.

            – А магазин почему одному нельзя открывать?

            – Всегда должны быть двое. Там и охрана и касса.

            – А если один опаздывает, второй не откроет магазин до тех пор, пока он не придет?

            – Ну да.

            – А руки почему нельзя держать за спиной?

            – Некультурно.

            – А что надо спрашивать?

            – Если будут вопросы и так далее. Избитые фразы тоже раздражают. Вот тебе не надоели «Вам подсказать?»

            – Я обхожусь без помощи продавцов. А сумку зачем показывать?

            – Бывали случаи, что продавцы воровали...

            – Поэтому и инвентаризации так часто?

            – Да.

            – А охрана?

            – Не совсем рентабельно.

            Они поговорили про зарплату. Опять был процент, хитрый, без оного четырнадцать.

            – Но под новый год у нас кто-то и по тридцать получал.

            – У вас же летом продажи падают?

            – Как у всех, но не так существенно.

            – Не получится, что летом зарплата будет составлять эти четырнадцать?

            – Около двадцати было прошлым летом.

            Говорили про график и все остальное.

            – Я все-таки не очень понимаю правила. Многое из всего написанного для меня само собой разуемеется.

            – Так то для тебя, – говорит Елена (ее муж к этому моменту сдулся и не проявлял никакого интереса). – У нас были случаи, когда продавщицы начинали развешивать одежду так, как им удобно, и так далее. Без этих правил было очень трудно предъявлять претензии, если так можно сказать. А так – документ: подписал – соизволь следовать.

            – Почему вы ищете сотрудника?

            – У нас девушка работала уже... Сколько?

            – Четыре года, – подсказывает Игорь.

            – Ну да, четыре года. И, видимо, сама устала или надоело... и нам пришлось с ней поговорить на эту тему.

            – И сколько времени в среднем у вас работает сотрудник?

            – Ну, сейчас осталось два человека. Одна девушка первый год работает, вторая уже пятый наверно. У нее нет семьи, по большому счету, кроме работы ничего нет, так что мы ее буквально пинками гоним в отпуск.

            Рубашов срывается.

            – Я вот чего не понимаю, объясните. Представьте себе сеть магазинов и представьте, что в один день не выходит на работу директор сети. Что-то меняется? Нет. Не выходит на работу отдел кадров или бухгалтерский отдел или еще кто, на один-два дня, и ничего. Ничего абсолютно не происходит с компанией. Если не выйдет на работу директор магазина или администратор? Тоже ничего толком не изменится. А теперь представьте, что на работу не выйдет смена продавцов. Два-три человека. Все! Вся треклятая система встанет. В свое время мусорщики бастовали, так город чуть не захлебнулся от грязи. Я это вот к чему: у кого на самом деле больше власти? Мне кажется, что это не все понимают, в том числе и продавцы...

            – Позволь я тебя перебью. В таком случае на работу выйдем мы с Игорем. И такое уже бывало, что не выходили продавцы из-за болезней или просто не хватало людей...

            – Хорошо, с вашим магазином понятно. Но у вас один магазин. Вы же по франшизе? А что будет, например, с любым продуктовым? Я и читал, и сам видел отношение к работникам низшего звена...

            – Ну, у нас-то такого нет.

            – Я в целом. Эти правила...

            – Просто некоторые не понимают тех очевидных вещей, которые там написаны, вот и все. Это закон... Например, не сверлить стены после десяти вечера. Многие понимают, но для тех, кто нет – есть штраф.

            – Платить на месте или из зарплаты вычитается?

            – Штраф – это крайняя мера, обычно не доходит до этого. У меня складывается впечатление, что тебя просто очень обидели работодатели и ты сейчас пытаешься на нас отыграться.

            – Может и обижали. Я не пытаюсь отыграться. Просто есть много вещей, которые я совершенно не понимаю, вот я и решил спросить у осведомленных в этих делах.

            Заказали еще один чайник чая и чашку черного. Сплошные Ч. Елена говорила, что на самом деле это здорово – работать в продажах. Каждый день общение и кому-то ты помогаешь. Есть клиенты, которые к ним приходят просто поболтать. Продажи – ну просто сказка!

            – Вот честно, я ничего такого в продажах не вижу. Я здесь, можно сказать, случайно. Елена, вы когда говорите о продажах, у вас глаза блестят. Это чудесно. У меня блестят, когда я говорю о литературе. Видимо, поэтому вы директор магазина.

            – А ты – писатель.

            – Еще нет.

            Рубашов с самого начала понимал, что все это игра. «Вышеземки» или «Давайте поговорим про бизнес». Никого из присутствующих эти разговоры толком не интересовали, и Рубашов вполне мог ограничиться телефонным звонком.

            – Понимаете, я работаю в этой оптике не потому, что мне интересно. В гробу видел. Я оттуда смогу уйти за две минуты, собственно, я так и сделаю. А с вами мы неплохо знакомы, и если я найду интересную для себя работу, попрощаться с вами за две минуты мне будет значительно сложнее. Я мог и по телефону это сказать, но посчитал, что лично будет правильнее, что ли. Я ценю предложение, но как вам и сказал...

            – Понимаю, – говорит Елена.

            – Вот ты знаешь, – говорит Игорь, – мне, честно, похрену. Будешь работать у нас или нет. Просто открылась вакансия, предложили тебе. Нет так нет. Без обид.

            – Какие тут обиды? Понятно, что похрену.

            Похрену.

 

***

Он хотел бы написать гениальный роман. Большой, мощный, влиятельный роман. Роман такой силы, чтобы Рубашов относился к нему так же, как и к своим любимым произведениям других авторов. Во время работы над вторым и последующими романами, если они будут, он не станет ничего читать. Чтение его вдохновляет. Это укол вдохновения. Но здесь вдохновение должно приходить изнутри.

Есть такое слово «самосознание». Оно играет большую роли в искусстве. Например, когда герои фильма попадают в безвыходную ситуацию. Погибнуть они не могут, по понятным причинам, но спасутся только через вмешательство посторонних сил. Не потусторонних, а посторонних. Собственно, Deus ex1. Такое довольно часто случается, и внимательных зрителей это раздражает. Но есть и внимательные сценаристы. Они знают, что развязка сцены получается искусственной, но уже не могут ее переписать, и поэтому добавляют несколько строк диалога.

            – Как странно, что мы вышли живыми из этой ситуации.

            Это и есть самосознание. То есть художник понимает, что допустил ошибку в произведении, и открыто говорит о ней. Так ошибка и исправляется. Чаще всего это используют в комедиях. В одном фильме главный герой спрашивает у героини, что та делает в сиквеле, ведь в первой части она погибла. Она отвечает, что продюсеры настояли на ее возвращении для любовного интереса главного героя и предложили ей хороший гонорар. Есть еще такой термин как «четвертая стена»; или еще говорят «сломать четвертую стену». В театре, на сцене, есть три стены. По бокам сцены и за спинами персонажей, соответственно. Четвертая, невидимая стена находится между зрителями и персонажами. Грубо говоря, благодаря этой стенке персонажи не понимают, что они вымышленные, и зритель не понимает этого. Как бы вуайеризм. Если персонаж обратится напрямую к зрителю, то он сломает четвертую стенку. Самосознание персонажа. Также очень часто встречается в комедиях. Например, в одном фильме героиня говорит своему парню, что все очень серьезно между ними и что их отношения – не кино.

            – Почему не кино? – спрашивает парень и смотрит прямо в камеру. – Вот сидит режиссер, – камера поворачивается и мы видим всю съемочную группу.

            Сюжет нескольких фильмов и книг построен на отношениях между вымышленными героями и реальными. Но «реальные герои» также вымышлены, потому что есть зритель. Как бы персонаж ни общался напрямую со зрителем, полностью разрушить четвертую стену не может никто. Возможно, поэтому видеоигры набирают все большую популярность, так как решение игрока конкретно влияет на персонажей и историю. Игрок сам управляет событиями. Но он не полностью свободен в своих решениях. У него есть условная свобода, рамки которой определяются создателями. В реальной жизни дела обстоят так же. Каждый человек наделен условной свободой выбора; рамки такой свободы – это законы, совесть, последствия, ответственность, материальное положение, опыт, вкус, личность. Если говорить совсем грубо, то весь мир можно разделить условно на две части: запад и восток. Запад нацелен на индивидуализм со своими демократиями, свободами, атеизмом, рекламой и шоу-бизнесом, а восток на коллективизм – с религией, коммунизмом, идеями, прочим. Только вот одно никогда не сможет существовать без другого. Понимание этого называется самосознанием. Четвертая стена в данном случае отделяет собственную реальность от грез. Оскар Уайльд сказал: «Искусство имитирует реальность, но реальность в большей степени имитирует искусство».

            На экзамене по искусствознанию преподавательница Рубашова задала ему вопрос:

            – Что такое искусство?

            Рубашов двадцать минут отвечал не по учебнику, в своем ответе часто противоречил самому себе. В конце концов преподавательница потеряла терпение:

            – Вы читали учебник или нет?

            – При чем тут учебник? Я рассказываю, как сам понимаю.

            – У нас с вами не такие отношения, чтобы делиться собственными мнениями.

            Одно за другим, слово за слово, и Рубашова выгнали с экзамена. Одногруппник спросил у него:

            – Чего ты лезешь? Сказал бы то, что она хотела услышать, а то себе дороже делаешь.

            Это было в характере Рубашова. Дело не в протесте, он действительно был несогласен с учебником и не считал нужным ходить на свидание с преподавателем, чтобы сказать ему о своем мнении. Достаточно часто в детстве он слышал, что в дальнейшей жизни ему придется несладко. Тогда он принимал вызов. Сейчас все иначе. Еще более запутанно, чем его размышления чуть выше. Вообще все запутано. Блин.

Бывший муж сестры Евгения или кто он там на самом деле впервые за все время поздоровался с Рубашовым. До этого он смотрел только в сторону своего движения. Он сделал это специально.

            – Женя сказал, что ты пишешь?

            – Виновен...

            – Вот. Нам номер сдавать скоро в печать, а рубрика пустая. Видел, наверное, мы публикуем небольшие рассказы и стихи наших читателей.

            – Хорошо...

            – Вот. И вообще нет у нас ничего для этой рубрике. Пришлешь что-нибудь небольшое?

            Рубашов прислал тот рассказ о старике. На следующий день ему позвонили из офиса и сказали, что его опубликуют, но им нужна его фотография и краткая информация о нем. Буквально на пару слов. Он послал им свою фотографию, которую использовал в «творческом резюме», и имя с фамилией.

К ним в магазин довольно часто заходил один мужчина. Он покупал батарейки и рассказывал анекдоты Ксении и Зине.

            – Кто это?

            – Его зовут Виктор. Он работает охранником в соседнем магазине.

            – Да, кстати, – говорит Ксения, – соседний магазин тоже принадлежит Евгению. Ты там не был? Зайди, есть неплохие вещи. Старые коллекции, но хорошие цены.

            – Не мой профиль. Этот Виктор тоже чей-то родственник?

            – Нет, он работает в том магазине охранником.

Больше бывший муж сестры главнокомандующего с Рубашовым не здоровался. Зато бывшая жена, то есть сестра главнокомандующего, с ним здоровалась. И даже объясняла ему, что у покупателей лучше сразу спросить, какую сумму они рассчитывают потратить на пару новых очков. Зина тоже не считала лишним напомнить Рубашову о работе за кассой. Каждый день, когда они работали в одну смену, Зина настойчиво объясняла ему обо всех премудростях снятия отчета. Своим тонким учительским голосом. И объясняла ему все так, словно бы он был самым глупым человеком на всем белом свете. Она как будто ждала, когда он ошибется, чтобы в очередной раз сравнить его с Дашей, которой доставалось не меньше. Удивительно, но когда он работал в паре с Ксенией и Зиной, те буквально весь день обсуждали Дашу. Какая она несообразительная на работе, как она теряется с клиентами, как плохо она моет полы и как часто ошибается за кассой. В своих разговорах они имитировали ее голос. Только имитация больше походила на сатиру, ведь ее голос не был таким детским, как изображала его Зина. Но когда Даша выходила на работу, Ксения с Зиной разговаривали с ней совершенно нормально, как с подружкой. Получалось, что во время работы Даша была собеседником, а в выходные темой разговора. Как и, вероятно, сам Рубашов.

            Он только что поставил обед быстрого приготовления в микроволновую печь, завел таймер на пять минут и, чтобы не терять время, решил немного почитать. Программист Елена Владимировна работала за компьютером. Был там и Валерий Николаевич, он смотрел счет сборной по хоккею за вторым компьютером. В одной комнате было три человека, сидевших спиной друг к другу. Три очень разных человека. Валерий Николаевич, по слухам, собирался поехать в отпуск на пару недель. Куда именно и, собственно, когда, никто не знал. Он был необщительным человеком, потому что ему было трудно общаться; неизвестно – то ли это профессиональное качество, то ли личное.  Покупателей становилось все меньше, на прием к офтальмологу так и вовсе по одному человеку в день. Поэтому Валентина Петровна часто выходила из своего кабинета и гуляла по магазину в надежде завязать с кем-нибудь разговор. Она уже успела поговорить с Ксенией про комнатные растения, но этого было недостаточно. Сейчас она пришла в подсобку с целью поинтересоваться у Валерия Николаевича его отпуском. Обед быстрого приготовления крутился в микроволновке, гудел кондиционер.

            – Я слышала, что вы в отпуск собираетесь?

            – С-с-собираюсь.

            – А куда, если не секрет, если не секрет?

            – В Н-н-нормандию, а от-т-туда в-в-в П-п-париж.

            – Ой, вы знаете, мы с мужем, мы с мужем, ездили в позапрошлом году в Париж... Вы в первый раз?

            – Аг-га, в Н-н-нормандию. В П-париже был.

            – Не пожалеете, серьезно. Нам так понравилось, так понравилось. Мы на автобусе ехали... Взяли тур по Европе, тур по Европе, вот... Там Германия, Люксембург, но Франция, Франция– это сказка...

            – Н-н-нам с ж-женой т-тоже п-понравилось.

            – Да, я и говорю, удивительный город, удивительный город...

            – Д-да.

            – А кухня какая...

            – Н-н-ну, они с-с-славятся с-с-с-своей к-к-ку-кухней...

            – Но вы знаете, что я так и не смогла попробовать, не смогла попробовать?

            – Ш-ш-што?

            Обед крутился в микроволновке, гудел вентилятор, программист Елена Владимировна поливала маленький кактус у монитора.

            – Лягушачьи лапки.

            – З-з-зря, м-м-мы п-п-прробовали.

            – И как, вам понравилось, понравилось?

            – В-в-п-п-полне.

            – А вот на вкус, мне интересно, на что больше похоже? Мне говорили, что на курицу, на курицу похоже.

            – Н-н-на б-б-белое м-м-мясо...

            – Нет, не смогу. Мы в этом году хотели, но не получилось, не получилось. Может в следующем... Но фу, я как подумаю о них, как подумаю... о лапках. А так, я бы съездила бы еще раз…

            – Н-ну и з-з-зря, н-н-нам с ж-ж-женой п-п-п-понравилось...

            – И не так дорого, не так дорого. А суп-пюре? Все хочу сама такой сделать…

            И дальше, по пути наибольшего сопротивления. Как помехи при радио-переговорах. Главное, не скатиться в комедию, поэтому Рубашов идет курить. Обед быстрого приготовления крутился в микроволновке, гудел вентилятор, кактус напился, они продолжили разговор.

За кассой в салоне оптики на специальной полке стояли часы. Несколько видов, но все одной японской компании (однако собраны в Китае), кварцевые, из дерева. Одни особенно выделялись. По заверению производителя, их корпус был сделан из бука. Они имели продолговатую форму, на циферблате нарисованы ветряные мельницы, а часовая и минутная стрелки выполнены в виде лопастей мельницы. Не хватало Дон Кихота. Сплошные стереотипы, если подумать. Ход бесшумный, цена – чуть выше семи тысяч. Музыкальные. Каждый час играла полифоническая мелодия. Надо сказать, что все комнатные часы в магазине были музыкальными и не случайно они все показывали разное время. Часто приходилось объяснять покупателям, что часы не отстают, просто каждый час слушать оркестр невыносимо. Те часы из бука, за кассой, каждый третий час провожали мелодией «Imagine» Леннона. Иногда Рубашов подпевал, так как, во-первых, эта песня была одной из самых красивых на свете, а во-вторых он радовался, что рабочий день подходит к концу. Скорее всего, он был единственным в магазине, знавшим эту песню. Если не считать еще харизматичного охранника Виктора из соседнего магазина. Рубашов с ним еще не познакомился, но заметил, что на циферблате его наручных часов были портреты ливерпульской четверки. И вот в один майский день, когда Рубашов закончил читать «Над пропастью во ржи», в переводе Райт-Ковалевой, часы из бука исполнили «Imagine». Теперь что-то щелкнуло в голове Рубашова. В восьмидесятом году Марк Чепмен пять раз выстрелил в спину Джона Леннона. Буквально через десять минут прибыла полиция и скорая помощь. Чепмен не сопротивлялся аресту. Полицейские нашли у него роман Сэлинджера. Рубашов не знает, о чем думал Чепмена, когда стрелял, или о чем он думал, когда только планировал убийство, и что он думает все то время, пока сидит в тюрьме. Но тогда ему показалось, что он понял мотив. Чепмен был ловцом во ржи: он не дал упасть Леннону в пропасть забвения – убив его, он дал ему бессмертие. Если предположить, что в тот вечер не раздались бы роковые выстрелы и Леннон был бы жив до сих пор, то была ли бы его популярность такой же большой, как сейчас, стал ли бы он такой же культовой фигурой? Этот вопрос так же относится и к клубу двадцатисемилетних, и к остальным рано ушедшим людям. В какой-то степени это решение синдрома Ван Гога.

            Просто мысли в голове, а не оправдание или еще что-нибудь в этом духе.

            Двадцать лет спустя рак выстрелил несколько раз в спину еще одному «битлу», Джорджу Харрисону. Вот так. Иной раз очень интересно проследить, как в голове появляется мысль. У мыслей есть своя история, своя, можно сказать, биография.

            В тот же день Ксения сказала:

            – Наконец-то я дочитала этого Чичикова. Полгода читала...

            – Решила перечитать школьную программу?

            – Типа того. В школе я не очень поняла эту вещь. Еще хочу Гамлета прочитать, а то все с ума сходят.

В школьные годы Рубашов почти ничего не читал из программы, да и внеклассное чтение проходил стороной. Что тогда не понимал, что сейчас: зачем читать такую сложную вещь как «Война и мир» в пятнадцать лет? Надо как-то воспитывать, видимо, в детях культуру... но когда это делается насильно, то приводит к ненависти, а не к любви. Много проблем с этим образованием. Если предположить, что начальная система образования призвана помочь ребенку найти свое призвание или, другими словами, заинтересовать его в чем-то, то вся система не работает. У каждого должна быть склонность к чему либо. К точным ли наукам или, не дай бог, к гуманитарным. Какая-то искра... Поэтому так много предметов: не только для всестороннего развития личности, но и для последующего развития. Правда, в пятнадцать лет не до интересов. С половым созреванием и прочими «созреваниями». На анатомии все тайком перелистывали учебники до параграфа «Половые органы», хихикали и дорисовывали. Однажды всех девочек собрали после уроков, десять минут что-то говорили им и раздали всем по одной прокладке. Никто из мальчиков не понимал в старших классах, почему на физкультуре некоторые девчонки сидят на лавках, а не бегают со всеми. Школа, по личным впечатлительным воспоминаниям Рубашова, больше напоминала закрытое здание с одним входом, в котором запирали детей до прихода родителей с работы. Возможно, сейчас все по-другому, и каждый выпускник отлично понимает, чем он хочет заниматься в жизни. Одна знакомая Рубашова, на три года его младше, после девятого класса пошла в милицейский колледж. Он спросил ее, хотела ли она связать свою жизнь с работой в правоохранительных органах. Она ответила:

            – Нет, но а куда еще идти?

            Возможно, что Рубашов просто все губительно для себя идеализирует. Не любит, говорит Рубашов, вспоминать те годы.

            – Прочитай лучше «Божественную комедию», – говорит он Ксении.

            – Смешная?

 

***

Вот и пришла последняя суббота гражданской жизни поручика. Он уже успел коротко подстричься и теперь стал очень похож на неандертальца. Новая прическа подчеркнула большой, угловатый череп. Рубашов к тому времени напоминал запущенного неандертальца. Лучше всех выглядела Арлова. Она весь день готовилась к проводам, тщательно выбирала одежду, долго красилась и перекрашивалась. Рубашов надел чистую майку и пиджак, но пока они дошли до поручика, он успел выкурить столько сигарет и так вспотеть, что чистая майка стала буквально второй кожей. Они пришли первыми. Поручик жил в одноэтажном доме со своей матерью, дедом и бабкой. Он никогда не жил в квартире. Дом был на Березовой улице. Восемь соток, косая кабинка туалета на участке с видом на огород. Где-то лаяли собаки, играли дети, пели петухи, играла танцевальная музыка, пахло шашлыком и речкой. Городской и столичный Рубашов не продержался бы здесь и двух дней. Как и поручик, вероятно, не выдержал бы двух дней в тесной квартире на улице инженера-строителя: тридцать метров, туалет с видом на бачок или собственные коленки (от потребностей). Где-то лают бродячие собаки, играют дети, говорит телевизор у соседей, гудит вентилятор, пахнет бензином и пылью, а днем пахло бы и котлетами. Еще на участке у поручика жила старая овчарка, которая, в отличие от декоративных функций городских собак, имела функцию сторожевую – отпугивающую. Весь вечер она приносила сосновые шишки Арловой.

Стол накрыт, мангал приготовлен, качели собраны, ящик водки в тени, спрей от комаров на видном месте.

            – Сейчас тут такое начнется, такое начнется! – говорит поручик нарочито веселым тоном.

            Он старался изо всех сил выглядеть спокойным и радостным. На деле же, чем он больше старался, тем хуже у него получалось. Это все заметили, но старались не подавать виду. Чем больше старались не обращать внимания, тем больше обращали, и тем больше старался поручик, и тем хуже у него получалось. Рубашов в какой-то момент устал обращать внимание на то, как все всё прекрасно понимали, и сел на качели. Сегодня он не хотел играть роль веселого неандертальца.

Когда пришли несколько товарищей поручика, Рубашов с ними поздоровался, но не стал выяснить причинно-следственные связи их знакомства с без двух дней рядовым и вообще сторонился всякого общения. Они были веселыми, громко смеялись и постоянно подшучивали друг над другом, а поскольку Рубашов их до этого не видел, то не мог с уверенностью сказать, были ли они такими всегда или вслед за всеми старались не обращать внимания и выглядеть радостными. Не разобрать. Арлова играла с овчаркой, поручик с матерью приносили салаты. Первая стадия. Все выпили по одной стопке. Водка была теплой и липкой. Пластиковые тарелки прогибались под тяжестью салата. Пришли новые люди, один из них работал в милиции. Выпили. Милиционер сначала отказывался, потому что за рулем, но его уговорили. Сначала он выпил половинку, затем целую, а после нее стал всем разливать. Все как-то сдружились. Поднимали рюмки за поручика. Те из его друзей, кто успел отслужить, принялись рассказывать армейские истории. Пришло еще несколько человек, в том числе Максим, и друг Рубашова, без которого водка теряла градус, и подруга Арловой. Кто-то пошел готовить шашлык, несколько человек во главе с разливавшим пошли за дом покурить. Поручик смеялся громче всех, но хуже всех шутил. Рубашов потерялся где-то среди девятой рюмки и чужой тарелки с салатом. Он был трезв, но ровно настолько, насколько понимал слово «трезвость» после девятой рюмки. Кто-то распустил слухи за столом, что возлюбленная поручика не придет. И тогда поручик стал еще громче смеяться и еще больше стараться выглядеть спокойным и радостным. А остальные старались еще меньше обращать внимания; и только теперь это у всех стало получаться как-то естественней.

Есть такое слово «клюква». Помимо названия ягод, оно имеет еще одно значение. Клюквой называют стереотипные представления о Советском Союзе в западной культуре. Это связано с холодной войной, когда в американских фильмах довольно часто центральным злодеем был Союз, точнее, вся идеология в целом. Шапки-ушанки, медведи на улицах, водка, тост с жутким акцентом «На здоровье!», зима круглый год и прочее. Потому что стереотипы – это удобно. Иногда смешно на это смотреть, но чаще грустно. Рубашов всегда удивлялся, почему в американских фильмах советский человек так много пьет водку. И в новых фильмах продолжает пить. Однажды Рубашов, еще когда учился в институте, своими собственными глазами видел, как выгуливали на поводке молодого медведя. Уже не милого медвежонка, а подростка, если так можно сказать. Он не удивился бы так сильно, если бы в тот день не думал о том, как его утомила треклятая зима. В тот год она была особенно холодной, даже несколько раз отменяли занятия, и окно в комнате Рубашова треснуло. Зима тогда началась в ноябре и закончилась в апреле. И когда шокированный Рубашов рассказывал обо всем своим товарищам перед входом в институт, они все стали свидетелями еще одного удивительного, с точки зрения клюквы, события. Как раз перед ними с визгом развернулся квадратный немецкий джип, такие были очень модными в свое время среди «бандитов». Открылась передняя пассажирская дверь. Из машины вышла первокурсница в короткой юбке, а за рулем Рубашов с товарищами успели разглядеть мужчину с огромным животом, который пил самую знаменитую водку прямо из бутылки. Дверь захлопнулась, джип со свитом улетел. Честное слово. Даже самые стереотипные представления не появились на пустом месте. Об этом подумал Рубашов, когда пил за здоровье поручика. Если бы ему пришлось описывать события нескольких лет своей жизни, а такая идея уже появилась в его голове, но очень-очень глубоко, куда даже внимательный автор не сможет добраться, так вот, если бы он писал про события своей жизни за последние пару лет, то при всем желании не смог бы не упомянуть, даже вскользь, о выпитом алкоголе. Это при том, что он сам не был его поклонником. А сейчас, в середине четвертой части второго романа, слово «водка» упоминалось больше двадцати раз. А-а-а, самосознание. Пил сосед Рубашова и сам Рубашов с поручиком, и несколько раз все остальные, и сейчас все пьют. Черт его знает, думает Рубашов, возможно, так и должно быть. В смысле, ее упоминание. Еще Рубашов терпеть не мог все мифы о «загадочной душе», эксплуатацию этих мифов и всякое вознесение таких мифов в ранг национальной гордости и отличительной черты. Это как бы стереотипные представления о самом себе. Его можно было бы обвинить в западничестве и не без оснований. Потому что это было бы удобно. Стереотипы.

Так или иначе, а условный «праздник» продолжается. Арловой все немного надоело, в особенности, что Рубашов весь вечер не обращал на нее никакого внимания. Она так и сказала ему:

            – Ты сегодня не обращаешь на меня никакого внимания.

            Рубашов согласен. Она попросила его поехать домой вместе с ней. Он сказал:

            – Я пока не хочу. Но если ты хочешь уехать, то уезжай.

            И потом они поссорились, и она уехала одна. Поручик был свидетелем ссоры, переживал, пытался сделать все, что было в его силах, для примирения, но Рубашов отрезал:

            – Не обращай внимания.

            Пили дальше. Съели почти весь шашлык. Разливающий всем милиционер, которого, как оказалось, звали Николаем, рассказал несколько истории из своей служебной практики Рубашову. В очередной раз рассказанные очевидцем и участником истории контрастировали с официальной версией СМИ. Рубашов падал в безмолвную пропасть, разделяющею его собственные, блаженные, но искусственные иллюзии от только что услышанной, пусть и маленькой, реальности. Николай предложил покурить. Он сказал, что, во всяком случае для него, подобный вид «отдыха» значительно опережает, как он выразился, традиционно-печеночный. Николай жил в доме напротив поручика. Пригласил к себе. Он курил за обеденным столом. На стене висели десять заповедей, распечатанных на двух листах бумаги. По пять на каждый лист. 

 



  1. 1.      Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства; да не будет у тебя других богов перед лицом Моим.


 

            И так далее.

            – Так ты – да, это самое?.. – Рубашов показал на распечатку.

            – Конечно, а как же? – ответил Николай, затянувшись.

            Рубашов вспомнил, как он однажды устраивался на работу (куда ж без таких воспоминаний). Он с остальными претендентами на вакансию сидел на лавке и заполнял подробную анкету (куда ж без анкет). Среди стандартных вопросов, выделялся один: «Укажите Ваше вероисповедание». Пока Рубашов рисовал на месте ответа крестик, в смысле такой –

×

 мужчина по левую руку от него спросил у своего друга:

            – Слушай, а как называется, забыл я? – и показал другой золотой крестик.

            – Православие, дурень, – ответил его друг.

            – Точно…

            Просто вспомнил.

Вернулись. Поручик бегал по участку и зазывал всех пойти поплавать на местном озере. Согласился один Рубашов. Он подумал, что так он должен немного отрезветь. Пошли вдвоем, прихватив бутылку.

            Долго шли. Поручик что-то напевал, а Рубашов просто старался идти прямо. Он смеялся каждый раз, когда спотыкался, как будто его щекотали.

            – Завезите сюда асфальт, а то мне непонятно.

Звездная ночь, спокойная. Ухабистая дорога к озеру, по которой шли эти двое пьяных неандертальцев, была освещена искусственным светом фонарей. Лаяли собаки. Как будто дорога из желтого кирпича. Казалось, что она была буквально вырвана из власти ночной тьмы. Тьфу. Образы плутали. Так или иначе, но шли, по мнению Рубашова, чудовищно долго. Причем на полпути к озеру они уже успели передумать, но возвращаться назад было слишком поздно.

            – Слушай, а там русалки водятся?

            – Нет, слишком грязно.

            – А волшебник?

            – Какой волшебник?

            – Который поможет нам вернуться домой?

            – Ах этот... Нет его там. Грязно.

            – Раз там так грязно, что не водятся русалки и волшебники, то может мы лучше не пойдем?

            – Нет, поздно. Мы почти дошли. Чувствуешь как пахнет?

            И действительно, летней ночью озера, реки, водоемы пахнут особенно прекрасно. Можно бесконечно об этом писать. Как здорово, подумал тогда Рубашов, что у него есть обоняние и он может почувствовать остывающую водную гладь после жаркого дня, запах костра, доносящийся из далекого ресторана, аромат мокрой земли; и как это здорово, что у него есть слух и он может услышать, как эхо музыки и смеха из ресторана сливается с пением сверчков и кваканьем лягушек; и что у него есть зрение, чтобы увидеть, как тысячи звезд, эти искры мироздания, отражаются на поверхности воды; и как это здорово, что все эти отдельные, случайные элементы собираются воедино, в одну картинку; и он запомнит ее, это прекрасно; и что у него есть способность наслаждаться такой красотой и способность выразить ее словами, или хотя бы попытаться выразить; и как это здорово, в конце концов, что у него есть самоирония, чтобы всласть посмеяться над собственной сентиментальностью.

            Нырнул. Хотел стать частью этой красоты. Доплыл до середины, и все, сдулся, устал, чуть было не потонул. Пришел к выводу, что ему, как только выйдет на берег, следует бросить три вещи: подниматься по лестнице, плавать и читать о вреде курения. Поручик держался увереннее:

            – Я, кажется, видел русалку.

            – Ничего ты не видел, дурак.

            Здорово было. Чувствовали свою независимость и силу. Пусть и на время. Пусть. Кто мы, как не звездная пыль?

            На берегу Рубашову совсем стало плохо. Плавание не отрезвило, а совсем наоборот.

            – Что с тобой?

            – Морская болезнь.

            – A-a-a-a-a-a! – крикнул поручик во весь голос.

            – И чего ты, в самом деле, решил пойти служить...

            Поручик так и не ответил никому. Вероятно, он и сам не знал точно. Вероятно, он пошел, потому что мог это сделать или хотел убежать от чего-то, или догнать самого себя. Поручик так и не ответил никому. Вероятно, он и сам не знал точно. Вероятно, он пошел, потому что мог это сделать или он хотел убежать от чего-то, или догнать самого себя. Но точно не сменить обстановку. Или решил уйти, чтобы почувствовать себя частью общего и большего, или для того, чтобы его жизнь имела конкретный смысл хотя бы на год, или для того, чтобы почувствовать себя лучше. Или по всем причинам сразу.

            – Ты в детстве играл в «вышеземку»? – спросил Рубашов.

            – Это что еще такое?

            – По правилам этой игры тебе необходимо добраться до определенного места, ни разу не наступив на землю. Потому что как бы земли нет, там бездна.

            – Было что-то такое, но называлась по-другому. А что?

            – Чем больше я думаю об этой игре, тем в ней больше смысла. Как будто мы или, в данном случае, я до сих пор в нее играем. Бездна символическая, конечно, но тем не менее...

 

Дорога домой заняла значительно меньше времени, что, между прочим, весьма удивительно. Последние несколько метров они прошли, ориентируясь в узком пространстве кривых улиц по песням. Все пели.

Поручик с Рубашовым грелись коньяком и пирожками. В общей сложности их не было около часа, но никто не обратил внимания на их отсутствие. Когда поручик согрелся, то взял свою гитару. Все зааплодировали, так как до этого пели без музыки. Подтянул струны, кашлянул и начал издалека:

            – Побледневшие листья окна

            Зарастают прозрачной водой...

            Все, думает Рубашов, понеслось. А с начала первого припева он стал подпевать громче всех. Скорее всего, песня Шевчука не про это, но она пришлась весьма кстати. Даже не так, слишком грубо. Вот как: эта песня занавесом последнего акта накрыла все впечатления Рубашова от сегодняшнего вечера, дополнила их и придала смысл. Все пели:

            – Это все, что останется после меня...

            Словно эта песня стала гимном уходящему мгновенью. Словно бы вся вселенная образовалась лишь для того, чтобы сейчас, миллиарды лет спустя, очень разные люди собрались вместе – проводить неандертальца в армию и хором спеть одну песню, провожая самих себя. Думалось о смерти, но по-другому: без страха. Неизвестно, что чувствовали все остальные, но Рубашов представил себя таким ничтожно маленьким на этой планете, на этой орбите, в лучах этого солнца, в бесконечности вселенной, словно бы его никогда и не было. И почему-то осознание этого факта придало ему сил, потому что он, Рубашов, такой крошечный, был здесь, на планете, на орбите, под лучами солнца, в бесконечности вселенной, в бездне времени. Он здесь был… Он состоит из атомов, и сам атом. Если только он не заморачивается.

            – Это все, что останется после меня

            Это все, что возьму я с собой.

 

***

Разумеется, если молодой человек в мирное время идет в армию, то в этом нет ничего трагичного. Особенно если он идет по собственной доброй воле, которая чудесным образом сошлась с законом или конституцией, или в каком там документе написано, что мужчина, рожденный в молодой стране, по достижению совершеннолетия, набрав приходной балл физического здоровья, обязан год отслужить... Говорят, что нет плохой рекламы. Но если брать во внимание все громкие скандалы за последние несколько лет, связанные с дедовщиной, то окажется, что это не так.

Теперь кажется, что все исправили. Многие до сих пор уверены, что мужчину нельзя называть мужчиной до тех пор, пока он не отслужил. Об этом упоминал поручик. Рубашов часто представляет, как под какую-нибудь симпатичную песню, солдаты по всему миру будут складывать свои ружья и расходиться по домам, на манер тех мальчиков, наигравшихся в войну. Только представьте. Но скорее ружья будут плеваться пулями, чем это случится.

Помирившись, Рубашов с Арловой в понедельник, к семи утра, приезжают на местный стадион. На огромной стоянке перед стадионом стоит только одна машина. Вокруг нее под очень громкую музыку пляшут несколько человек. Люди молодые и вдрызг пьяные. Скорее всего, они уже третий день провожают своего друга. У главного входа стоят два милиционера. Рубашов только что заметил женщину с сыном. Они прислонились к забору, ни о чем не говорили. Сына подстригли, ему лет восемнадцать, и он явно чувствует себя неловко, потому что пришел сюда со своей мамой. У сына рюкзак и полиэтиленовый пакет. Молчат. Все молчат под куполом популярной песни. Мятый Рубашов засыпает на ходу.

            – Господи, это так все глупо, – говорит Арлова.

            Действительно, глупо. Все напоминает утренник перед школой первого сентября. Какой-то извращенный утренник. Будет жаркий день, это уже чувствуется в тени седьмого часа. Подъезжает еще одна машина с провожающими и еще одна. Гремят бутылки, раздаются смех и разговоры. Мама с сыном молчат. Затем приезжает небольшой автобус, такие часто можно увидеть в ритуальных конторах. Все невольно поворачиваются в его сторону, и уже готовы проследовать на посадку, как вдруг из автобуса выходит целая семья провожающих. Затем приезжает милицейская машина. Несмотря на раннюю суету, набирающую обороты, все по-прежнему кажется очень глупым, каким-то детским, несерьезным. Рубашов старается все как можно лучше запомнить, каждую деталь. Вдалеке появляется машина поручика, в сопровождении еще двух.

            – Наконец-то, я уж думала, что он проспал.

            Они останавливаются у самого входа на стадион. Среди провожающих поручика почти все, кто был у него в субботу. Причем некоторые в той же самой одежде. Кто-то добрался своим ходом. Разговоры не вяжутся, все шутки вызывают только сострадательные улыбки, все переминаются с ноги на ногу. Несколько парней из группы поддержки объясняют поручику, как нужно вести себя в первые дни. Николай, у которого висят заповеди на стене, говорит, что сейчас все по-другому, раньше, когда служили два года, все было значительно круче. Все обращают внимание на веселье вокруг той машины. Там стали кричать дембельские песни. Николаю это не нравится, говорит, что так нельзя. Суета на стоянке перед стадионом, как перед концертом. Милиционер проверяет громкоговоритель, как музыкант свой инструмент. Поручик переживает, но старается не подавать виду. Все заметили. Бабушка не отходит от него ни на шаг, а его мать вроде бы спокойна. Рубашов старается взглядом найти в каждой отдельной группе провожающих виновника, но ничего не получается. Он не понимает, к чему вся суета, эта буря в стакане, ведь в рамках мирного времени год в армии – как длительная командировка по работе, что-то в этом духе. Тем более поручика не отправят за тридевять земель, а он будет служить под столицей, скорее всего, в штабе, из-за возраста и диплома. А потом Рубашов понимает. Дело в коллективном бессознательном, видимо. На протяжении столетий мировой истории матери провожали своих мужей и сыновей на войну, и все боялись, что больше уже не увидятся. Войны неестественны для человеческой природы, что бы ни говорили кровожадные глупцы. И что армия делает из мальчика мужчину – еще большая глупость. И сколь же еще понадобиться кровопролитных столетий и материнских слез, и разбитых сердец, чтобы человечество, наконец, освободилось от тирании собственной глупости, этого наглого паразита. Поэтому сейчас так все и грустят. А еще – не бывает священных и великих войн. Нет, Рубашов не заморачивается.

            – Всем призывникам просьба пройти к центральному входу! Подготовить повестки. Всем призывникам....

            Приказ служит переломным моментом затянувшейся драмы прощания. Приказ приводит в движение сотни ног. Маленькие группы становятся одной большой группой. Стираются всякие границы индивидуальности. Вдрызг пьяные певцы дембельских песен несут на руках своего товарища. Первым из всех показывает свою повестку тот мальчик. Он какой-то злой, и как будто ему неудобно, что его провожает одна мать. Идет шеренга. В общей сложности оказалось двенадцать призывников. Певцы так громко орут, что невозможно услышать друг друга. Поручик прощается со всеми по очереди. У Арловой слезы на глазах, у бабушки слезы, мама держится, у Николая слезы. Рубашов смотрит на парня, которого только что носили на руках. Он тоже со всеми прощается, и у него тоже слезы. Глупо все до безобразия. Тот парень показывает повестку, его пропускают за турникет, он направляется к автобусу, а его товарищ решает вдруг ему что-то передать и бежит за ним. Огромный милиционер его останавливает, и немедленно получает хук справа. Вмешиваются еще два милиционера. Главный подпевала кладет свою гитару и бежит в атаку. Поручик вынужден повременить с прощаниями. Потасовка напоминает мультяшную драку в облаке пыли. Спустя некоторое время их все-таки удается разнять. Сыплются обоюдные оскорбления вплоть до пятого колена родственников. Рубашов подумал о своей работе.

            – Я тебя запомнил, – угрожает милиционер, потирая окровавленный нос.

            Процедура возобновляется. Поручик обнимает бабушку, которая не хочет его отпускать, мать, Арлову. С мужчинами прощается рукопожатием и похлопыванием по спине. Когда дело доходит до Рубашова, тот говорит:

            – Держись.

            Поручик показывает повестку, проходит за турникет. Замыкает колонну парень с бородой и длинными волосами. Милиционер сверяется со списком:

            – Все на месте, – и дает отмашку водителю микроавтобуса. Ключ зажигания повернут, забурчал дизельный двигатель, вибрация от мотора прошлась по всему корпусу и кончилась облачком черного дыма. Дизельные двигатели смешно звучат, – если дуть в губы, получается такой звук: «Пр-пр-пр-пр-пр-пр».

            С этим звуком он и покинул стадион. Толпа стала расходиться. Мать поручика обещала отвезти Арлову и Рубашова до дома после того, как подбросит до станции других. Рубашов с Арловой остаются на стоянке перед стадионом. Она очень быстро пустеет. Последними уезжают вдрызг пьяные певцы. Как будто ничего и не было. Разве что разбросанный кое-где мусор сможет засвидетельствовать недавние события. Все вновь стало рутиной, обычным майским утром, обещающим стать жарким днем.

            И будет все, как будто бы под небом

            И не было меня!

 

***

Виктор, охранник соседнего магазина, оказался интересным человеком. Они познакомились, когда оба вышли на перекур. Рубашов его увидел и подошел:

            – Здравствуйте! Мы не знакомы еще, я недавно устроился в салон оптики.

            У Виктора седые, пышные усы и косичка, остроносые ковбойские ботинки, по перстню на каждом пальце и наручные часы с изображением обложки «Let it be»2. Во время разговора Рубашов невольно подумал, что ему никогда бы не удалось передать его речь на бумаге. Дело не столько в запрете использования мата (Рубашова все равно не читают), а сколько в уникальности его использования. Некоторые выражения Виктор склонял, и в новых для себя падежах они приобретали еще больший смысл; некоторые выражения он использовал в ином контексте, отчего они как-то по-новому и звучали. Мат был его палитрой, повседневная жизнь – холстом. Виктор был художником и даже продавал свои картины, пару раз в городе проходила его выставка. Он писал в сюрреализме, был семьянином, работал охранником в магазине, иногда рисовал для журнала «Дольче вита» и, кажется, знал лично всех жителей города, так как за двадцать минут их разговора умудрился поздороваться с каждым встречным. Еще за это время он успел рассказать пару историй, каждая из которых начиналась со слов: «Пили мы однажды с друзьями...» Очень мало историй начинается с фразы: «Сидел я как-то на кухне, книгу читал...» или: «Мою я, значит, посуду, как вдруг...» Еще он сделал иллюстрации для сборника стихов своего друга. Его друг был поэтом по совместительству; по будням он работал инженером. Сборник вышел в самиздате. Виктор обещал подарить копию со своим автографом Рубашову. Это будет вторым автографом Рубашова. В бытность битломании, длинных волос и поисков себя Рубашов получил автографы всех членов группы, исполнявшей хиты ливерпульской четверки. Копии были очень похожи на оригиналы. На кой черт ему были нужны эти автографы, он так и не понял, разве что для обоюдного свидетельства «Я здесь был»: выступала группа, вот и расписалась, он слушал группу, вот и хранит подписи. Пара граммов чернил запечатлели точку пересечения двух прямых (жизни музыкального коллектива и жизни Рубашова) и запечатлели как-то поискренней фотографии.

Виктор не подвел и уже через час принес Рубашову книжку, и рассказал третью историю о том, как они с друзьями пили на презентации этой книги (в кафе, принадлежавшем Евгению), а тут к ним подошла женщина и попросила вернуть ей деньги за книгу. Она сказала, что стихи ужасны, а иллюстрации еще хуже, и ей после прочтения захотелось помыться. Это было здорово, признался Виктор, потому что искусство работало: оно вызывало что-то в людях, пусть это что-то и не принесло прибыли. Рубашов подумал, как бы он отреагировал на просьбу недовольных покупателей? Он бы расстроился или сказал, что книги возврату не подлежат, как лекарства и золото? Так или иначе, но сборник стихов был отличного качества. Плотные белоснежные страницы, отличные иллюстрации, глянцевая обложка, такой увесистый – приятно в руках держать. Но в нем не было никакой информации о тираже и издательстве, никакого ISBN, никаких данных (верстка, редактор), ничего технического. Словом, не было на искусстве печати капитализма. Без такой печати искусство принадлежит искусству. Еще говорят, что это чистое искусство. Рубашов полез в философский словарь шестьдесят третьего года выпуска, и вот какое определение чистого искусства там нашел: 

            Искусство для искусства (чистое искусство) — принцип идеалистической эстетики,           выдвигаемый в противовес реалистическому требованию идейности и партийности  искусства. Его теоретические истоки восходят к тезису Канта о практической    незаин-           тересованности эстетического суждения. Наибольшее распространение получает в           19-20 вв., когда бурж.уазные эстетики в борьбе против реализма усиленно проповеду      ют внутреннюю «самоцельность», «абсолютность» искусства, к-рое якобы служит      только целям             чистого эстетического наслаждения. Отрицание познавательного,       идейно-воспитательного значения искусства, а также его зависимости от практических       потребностей эпохи неминуемо ведет к утверждению «свободы» художника от об-ва,       его полной безответственности перед народом, т. е. к крайнему индивидуализму. Ли цемерному буржуазному лозунгу «независимости» литературы от об-ва и фальшивы            ми концепциями «искусства для искусства» советские художники противопоставляют           свои идейные позиции служения интересам народа и коммунизма.

                        Издательство политической литературы,

                        тираж 400 000 (!) экземпляров, цена 1 р. 68 к.

 

            Почему в словаре тогда не могли обойтись без субъективных (как потом оказалось) оценок, остается неизвестным. Рубашов думает, что лучшим учебником по истории будут словари. В новейшем (по заверениям производителя) философском словаре нет определения искусства. Тираж 5 тыс. экземпляров, цена свободная. Сейчас самый важный словарь в Интернете.

На следующий день опоздавшему на десять минут Рубашову делают замечание. Во время импровизированного кассового экзамена он говорит Зине, что она оказывает на него невероятное психологическое давление в сто атмосфер, и любезно добавляет, что он не такой тупой, как она думает. Даша впоследствии интересуется у Рубашова, почему он не счел нужным промолчать, как она.

            – Потому что меня это достало. Я и так не понимаю, что здесь делаю и зачем мне все это. А еще этот ее учительский голосок...

            – Потерпел бы. Я терплю. Я все равно не планирую здесь оставаться надолго.

            А ему не терпелось. Пусть он и пил по-прежнему успокоительные, но даже и с ними в гробу видел салон оптики, Зин, Ксюш, ад-д-дминистраторов и всех прочих, всех прочих. Ничего личного. Голова была в тисках по девять часов, два дня через один. Виктор только подливал масло в огонь. На перекурах он рассказывал, как кипит его собственная голова.

            И тут что-то щелкнуло.

Такое часто случается с Рубашовым. Как будто он выпадает из обоймы. Без всяких на то видимых причин он теряет контроль, перестает, как ему кажется, себя обманывать прелестными словечками и выражениями «Потерпи, куда деваться» и «Все будет хорошо» и остается, таким образом, наедине с условной мефистофельской правдой: Рубашов – плохой сын, плохой человек, абы какой писака, невнимательный и вредный и так далее. Достоинств нет, одни лишенья. Возможно, ему требуются таблетки с обратным захватом серотонина, он не знает. И тогда на горизонте появляется черная бездна, и вот он падает, и вот летит. И думает, кому все это надо: его сердцебиение, эти колкие предложения, острые мысли, он плод случайности. Внимание, это его переломный момент. После работы он возвращается домой пешком. В иссохшем лесу он ведет с собой монолог. Вот такой:

            «Я хотел бы знать. Не быть уверенным в чем-либо, но знать наверняка. Знать, что я талантлив и что у меня все получится. Знать, что роман получился хорошим. Или знать, что я бездарен и мне лучше не продолжать. Знать, что все поиски не напрасны и сомнения не напрасны. Знать, как жить, мать вашу, и что делать. Знать, как поступать, знать, что такое смелость, что плохо, а что хорошо. Алчущий и жаждущий хочет насытится... знать, где истинное и где ложное, знать причину своих чувств, но не чувствовать причину своих знаний. Кто мне объяснит, скажет и покажет, когда это все началось и когда закончится, пойму ли я сам? И кто этот «я» – слабак, дурак, придаток? Я не хочу принимать что-либо за чистую монету: мне нужны неопровержимые доказательства. Я хотел бы знать, что мне делать и как делать, как я знаю, что земля кружится вокруг солнца. Но здесь и кроется проблема. Жизнь человеческая, чувства, мысли, любови и мечты, словом, душа человеческая – это не физические законы, не математическое уравнение. И, вероятно, нет никаких законов морали и нравственности, а только индивидуальные границы каждой совести. У меня нет абсолютно никаких доказательств того, что я устою на краю этой бездны. Но, но... Он остановился. У меня также нет никаких доказательств и того, что я сорвусь в бездну. Вот весь абсурд человеческий. Разве, например, если кто-то спустится к нам с небес и предложит нам абсолютную правду, разве мы не усомнимся в ней?»

            Логика, принесшая временный покой. Никто не гарантирует тебе счастья, никто и не гарантирует обратного. Очередной трюизм. Тьфу. Цветаева пела о смерти физической: настанет день, когда и я исчезну с поверхности земли... Пора заканчивать с рефреном этого романа (а, самосознание!). Рубашов разглядел в этих стихах смерть метафизическую. Бездна, куда свалились неудавшиеся певцы и актеры, писатели и прочие. Когда исходящие изнутри желания умирают на поверхности сегодняшнего дня. Летит охранник Виктор в эту бездну, ежедневно срываются тысячи и тысячи людей. Однажды сказанное: «Я хотел быть...» летит в бездну. А Рубашов пока на самом краю спрашивает у марширующих (как на конвейере) в эту бездну:

            – Вам подсказать, сукины вы дети?

            Рубашов в гневе, он зол на всех и на самого себя. Словно бы его ведут по коридору, длинному и темному, а он гадает, выстрелят ему в затылок или нет. Иногда пытается бежать, но каждый раз, заблудившись в коридоре, случайно выходит к своим конвоирам. Они молчат. Поворачивается к ним спиной и вновь чувствует затылком холодное дуло пистолета. Глаза никак не привыкнут к темноте.

            Он заблудился. Он запутался. Совсем. Ему нужна помощь.

            Help!3 – как чертили мелом в небе самолеты, Help, — как пел Джон, help, как было краской нарисовано на крыше... Вот, зацепился. В фильмах про зомби выжившие писали на крышах «HELP! ALIVE INSIDE!»4. Рубашов напишет это у себя на лбу. Должно интересно получиться, даже подойдет для обложки. Если только он не заморачивается.

 

***

            От кого: Глеткин

            Кому: Рубашов

            Тема: ОшиБки

Смело, вот что могу сказать. Не знаю, получится ли у вас на этот раз, но Вы сделали шаг в верном направлении.

Немного наивно, порой даже вызывающе просто, умно и глупо. Это внутри. Снаружи конструкция весьма неустойчивая. Вы делаете подпорки «самосознанием», как, по-видимому, поступаете и в реальной жизни. Иногда это получается, чаще нет. Многие действия персонажей не раскрыты, даже бессмысленны, как и сами персонажи. Я, признаться, не уверен, что такая тактика работает. Пока оставляет весьма противоречивые впечатления. С другой стороны, если рассматривать роман как автопортрет... Жду окончания.

P.S.

У Вас в начале романа ошибка. Вы написали "к черту ошиПки". Есть, разумеется, еще, но эта самая вульгарная.

 

            Кому: Глеткин

            От кого: Рубашов

Там все правильно. Я имел ввиду к черту ошиПки: мол, я за грамотность, а не то что мне безразличны ошиБки в тексте.

 

            Кому: Рубашов

            От кого: Глеткин

не понял

 

            Кому: Глеткин

            От кого: Рубашов

Исправляйте

_ __ __ __ __ __ __

 

            – В-в-в-вообще-то, у н-нас р-р-р-рабочий день с од-д-дннаддцати.

            – Да.

            Положил сумку, выходит в зал.

            – В следующий раз будешь писать объяснительную, ? говорит Зина. 

            Я, нижеподписавшийся Рубашов, опоздал на десять минут, уже в третий раз, по причине своей ненависти. Видите ли, моя ненависть насильно удерживает меня в кровати и подкладывает мне кнопки в ботинки, когда мне все-таки удается подняться.

            Через полтора часа Валерий Николаевич поздравил Рубашова с днем рождения и торжественно вручил ему конверт с деньгами. Среди пожеланий была пунктуальность. Рубашов купил торт. Остаток дня все просидели в молчаливой неприязни друг к другу. Такой плотной, что очки запотели. Весь день не читал. Но придумал вот такую шутку:

            – Хьюстон, у меня проблема.

            – Что случилось?

            – Никак не удается состыковаться с миром.

            – Ничего удивительного. Он на дне.

Арлова уволилась. Кроме мытья посуды больше ничего она толком в кафе не делала. Смертельно уставала. Она поговорила со своим начальством. Сказала, что только на мытье они не договаривались. Начальство раскинуло руки и ничего предложить не смогло. Арлова сказала Рубашову, что этот неудачный опыт работы еще раз доказал ей, что она занимается в жизни не тем.

            – Мне это доказывал каждый день на всех работах.

Во вторник, после дня рождения, все стало еще хуже. К вечеру у Рубашова начало знобить. Больше никаких симптомов. Часы хором отбили окончание рабочего дня, и Рубашов дрожащими руками закрыл главный вход и нажал на кнопку. Рольставни поползли по окну, как титры в конце фильма. Он вздрогнул. Как это было красиво. В смысле предложение, а не сами рольставни. Он решает, что именно им и закончит недавно начатый роман. Сначала записал предложение в блокнот, а по дороге домой записал на диктофон. Он должен был услышать это со стороны. Впереди у него было целых три выходных и очень туманные перспективы празднования. Не любил дни рождения, так как в них не было никакой твоей заслуги. Или этот мазохист Рубашов таким образом наказывал самого себя за неуспешность, никак не мог разобрать. Так или иначе, но его знобило еще больше. Как будто било током. Градусник показал больше тридцати девяти.

            – Симптомы где, где симптомы? – кричал Рубашов.

Арлова побежала в аптеку. Она как-то уже была свидетелем его высокой температуры, и ей это не понравилось. С отметки в сорок градусов Рубашов начинал бредить. Он видел чудовищ. Причем, по его словам, они не угрожали ему. Но его страх был такой разрушительной силы, что он мог понаделать разных глупостей. До сих пор помнит. Как будто его сердце зажато в кулаке и не вздохнуть. Арлова растирала его уксусом. Проспал младенцем несколько часов. Посреди ночи вскочил с кровати и побежал на кухню. Сигаретой решил отпраздновать сбитую температуру. Пока курил, взял в руки банку птичьего паштета и прочитал на упаковке: открытую банку следует хранить среди прожорливых мух. «Как странно, производитель паштета заботится об окружающей среде», – подумал он. Затем обнаружил на пачке сигарет предупредительную надпись «Cтрадания» над изображением трупа. Ему захотелось собрать всю коллекцию: гордыня, зависть, чревоугодие, гнев, похоть, алчность, леность. Испугался за свою прокуренную душу. Сажают ли в ад за курение? Испуганный, стал звать Арлову.

            Так и пролежал все выходные в кровати. На третий день позвонил на работу, и сказал, что не выйдет и в будни. Насморк пришел только на четвертый день.

 

***

Мы с тобой в какой-то степени первопроходцы.

            Почему?

            До нас здесь никого не было.

 

На первой работе Рубашова его коллега за кассой повесил вот такой рисунок:

 

 

 

            Коллега сразу признался, что шутку он подглядел. Но она произвела впечатление на Рубашова и даже вдохновила его на несколько работ. Вот таких:

 

 

 

 

 

 

            Это уж потом, годы спустя, Рубашов скажет, что «в сюжете действия целенаправленные. Как стрелочки на плане эвакуации. А у нас, кажется, нет ни хрена никаких векторов, у нас куриная слепота». А затем вновь что-то щелкнет, как будто ключ подошел к замку. Как удивительно, что такие маленькие и нелепые случаи приобретают смысл на страницах.

            Смешно: получается, этот план эвакуации – как колесо истории. Рубашов сейчас на том же самом месте, что и в прошлом году. И два года назад. В том смысле, что это теперь смешно. В прошлом году это было трагично. Никак не выбраться.

Сказал, что больше не может ходить в салон оптики. Как и работать в магазинах. Все, говорит, финита, приплыли, капут, финал, конец и целую кучу других синонимов. И дело даже не в зарплате – ее, такой маленькой, все равно не видно. Арлова сказала, что так или иначе, но работать все равно придется. Рубашов согласен. Вся жизнь порой сводится к «Так или иначе, но...» Она спрашивает:

            – А что дальше?

            – Роман писать.

            – А когда напишешь, что дальше будешь делать?

            – Я не знаю. Просто не имею не малейшего понятия. Мне кажется, точнее, я уверен, что должен писать. Это как инстинкт.

            Они, конечно, избалованные. И на эту тему можно очень долго вести профилактическую беседу, причем как с молодыми, так и с теми, кто считает их избалованными. В ход пойдут тяжелые аргументы, типа: «В наше время...», а с другой стороны: «Кончилось ваше время, и каждому времени свои мины».

Рубашов решил сам себе объяснить слово «инфантильность». Чтобы логически вывести избалованность. Он довольно часто проводил такие беседы: самому себе, этому бесконечно внимательному слушателю, он рассказывал о том, что чувствует, что думает, хочет и так далее. Ему нравилось наблюдать за превращением мысли в слово, образа в конкретику, чувств в предложения. Так он учился. Инфантильность – это сохранение некоторых черт, присущих детскому возврату, во взрослой жизни. Пусть и звучит грубо, не по-научному. На вопрос, какие такие черты делают ребенка ребенком, Рубашов затруднялся ответить. В размышлениях ушел в другую сторону. Оказалось, что он говорил о кидалте. Это слово состоит из двух английских – Kid (ребенок) и Adult (взрослый), и означает приблизительно следующее: взрослый человек сохранил детские увлечения. Например, взрослый мужчина коллекционирует игрушки, собирает миниатюрную железную дорогу и так далее. Тоже своего рода эскапизм. Слово относительно новое, и Рубашову очень интересно: то, что оно означает, было и раньше или присуще только современности? Бесплатный словарь намекает, что подобные увлечения могли быть вызваны «коротким детством». Идет дальше и спрашивает: а почему, собственно, мы так любим разделять жизнь человека на определенные периоды? Детство, юношество, молодость, старость и так далее. Разве человек меняется не все время, а только в определенные моменты, как, например, бабочка? Яйцо, гусеница, куколка, затем расправляет крылья. А раз он меняется в течение жизни, то почему мы говорим, что некоторые черты личности присущи только определенному возрасту? Например, самостоятельность. Если человек самостоятельный, стало быть, он взрослый? А что такое самостоятельность? Если человек точно знает, что он хочет от жизни, то его считать взрослым? И Рубашов запутывался все больше. Возможно, ему не хватало еще нескольких дипломов, а может быть, в какой-то момент на прямой своих размышлений ему следовало бы остановиться. Как раньше. Это было удобно и даже свидетельствовало о самодостаточности Рубашова как личности. У него спрашивали: тебе нравится этот цвет, книга, фильм, песня, здание, что угодно?.. И он отвечал, например: нет, не нравится, потому что потому. Тебе нравится эта машина? Нет, потому что эта компания производит автомобили самых разных классов для самых разных рынков и поэтому не может сохранить индивидуальные черты. Вот другая марка нравится, потому что они специализируются только на спортивных автомобилях определенной ценовой категории. Очень удобно. Пока не пошел дальше: и что с того? Ну, производят они машины всех классов, но разве следует их за это судить?

            В принципе, вышенаписанное можно выбросить из книги. И так понятно, что у Рубашова пытливый ум (пытливый созвучен пытке). Все размышления об инфантильности пришли в его голову после того, как они с Арловой навестили поручика.

            Потому что это все так напоминало детский сад.

Солдаты выстроены по росту на разбитом плацу. Форма сливается, лиц не видать. Кто-то из них громко и отчетливо марширует к сержанту и также громко и отчетливо произносит присягу, стараясь, видимо, произвести впечатление на родителей, старшего по званию и на самого себя.

            – Торжественно клянусь...

            Кто-то марширует мягче, как будто бережет пятки, и присягает шепотом. Все очень формально, по-будничному. Пахнет пыльной рутиной и свежей краской.

В общей сложности на торжественную присягу своих сыновей, мужей, друзей и братьев пришло около ста человек. Сто очень-очень разных человек, почти со всей страны. Но все с огромными сумками угощений.

            – Я, такой-то растакой, торжественно присягаю на верность своему Отечеству...

            Посреди этой торжественности спит бродячая собака. Сонный трубач из военного оркестра стреляет у Рубашова сигарету. Поручик присягает одним из первых из-за своего роста. А у него средний рост. Рубашов в одной майке крупнее рядового в бронежилете, который потеет напротив и лениво следит за порядком. Поручик серьезен, как на фотографии в паспорте. От палящего солнца нигде не скрыться.

            – Как школьный утренник, – делится своими впечатлениями Арлова.

            На присягу к поручику приехало десять человек. Рубашов задумался, сколько приехало бы на его присягу? Мать поручика не спускает с него глаз, когда он, дав клятву, марширует назад; кажется, что она боится моргнуть, когда ее сын становится обратно в строй и сливается со всеми. Теперь формально играет оркестр. Рубашов думает про свою формальную жизнь, формальный роман, вспоминает свой формальный первый секс и на секунду, заглядывает в будущее: формальные похороны, формальный траур. Сколько человек придет, интересно? Но такие вещи лучше не знать. Кажется, сейчас они крикнут:

            – МЫ ОДНА КОМАНДА!

            После присяги полковник любезно отвечает на вопросы родителей. Действительно, как на школьном утреннике: после формального выступления директора родители подходят к формальным классным руководителям.

Они там пробыли несколько часов. В начале встречи поручик рассказывал о своих впечатлениях под салаты и пирожки. Но со временем стало все сложнее и сложнее находить общие темы для разговоров, пока все и вовсе не замолчали. Как будто на всех разом вылили усталость. И тогда Рубашов решает сходить за стаканчиком кофе в местный магазин/столовую. Поручик и Арлова присоединяются. В кафе висел телевизор, по нему по самому популярному среди молодежи каналу показывали самую популярную среди молодежи программу. Кафе было забито рядовыми. Одни сидели за столом и ели ватрушки, другие стояли в очереди за газировкой. Не то чтобы Рубашов почувствовал себя старым... он обратил внимание на хрупкую молодость всех остальных. Одно время ему казались выпускники школы очень большими и взрослыми. Когда он сам стал выпускником, то студенты старших курсов казались ему очень взрослыми людьми, с совершенно другими проблемами. А потом, в какой-то момент, все стали детьми.

            Поручик солидарен. Он так и говорит, что все больше это напоминает детсад. На входной двери в столовую висят распечатки с полезной и предупредительной информацией:

            САМОУБИЙСТВО – ЭТО САМАЯ ПОДЛАЯ, САМАЯ ПОЗОРНАЯ,

САМАЯ НИЧТОЖНАЯ СМЕРТЬ.

            ПОКУПКА НАРКОТИКОВ – ЭТО ВСТРЕЧА С СОТРУДНИКАМИ          

ПРАВОПОРЯДКА И ДОРОГА В ТЮРЬМУ.

            УДАРИЛ СОСЛУЖИВЦА – ПОЛУЧИЛ СРОК УГОЛОВНЫЙ.

            Рубашов спрашивает поручика:

            – А как же последний крик свободной воли?

            Наверное, распечатки имеют смысл. Поручик говорит, что это образцовая часть и дедовщина здесь только уставная. За наркотики и алкоголь – на гауптвахту, а то и под суд. И вообще все строго с этим.

            Следует добавить, что не бывает позорных, подлых и ничтожных смертей. Смерть есть смерть, одна на всех.

            Поручик жалеет о своем решении. Пока не так сильно и открыто, как через месяц, когда Рубашов с Арловой приехали к нему во второй раз.

Это было в конце лета. Мать поручика любезно согласилась их подвезти. На этот раз их было только трое, и они не устроили пикник на свежем воздухе, около спортивных снарядов. Теперь они сидели за столом, в двухэтажном здании у проходной. Здание специально предназначено для таких целей. Мать поручика накрыла стол. Поручик нервный, уставший, загнанный. Он переживает, так как из командировки вернулся командир отделения. Командир отделения держит всех в ежовых рукавицах и не позволяет расслабиться ни на секунду, с пробуждения до самого отбоя, все семь дней. Поручика распределили в штаб, писарем.

            – Теперь ты армейский планктон? – шутил Рубашов.

            Да, говорит, так и есть. Разве что хуже. Как-то по-кафковски бессмысленно. Вначале он рассказывает про свои солдатские будни, но без прежнего запала и рвения. Говорит, что во время очередной присяги он держал кадило священника, пока тот брызгался святой водой на колонну новобранцев. Рубашов думает, что если бог на нашей стороне, то кто же тогда на той? И продолжает: богохульство – это оружие крестить. Даже атеист это знает. Или тем более...  А потом опять наступает неловкое молчание, перерастающее в наглую тишину. Рубашов смотрит по сторонам. Все столы заняты. Ко многим солдатам приехали их девушки/жены/невесты. Целуются. Некоторые солдатики позволяют себе условную вольность: их ладони с талии переходят на ляжки, с ляжек на талию, с талии на грудь. Рубашов вспоминает первые курсы, когда все это было в новинку, в похотливо-прыщавую новинку. Некоторые рядовые сидят с ноутбуками. Видимо, не только за этим столом не клеятся разговоры. Рубашов с трудом отличает одного солдата от другого. Дело не столько в зеленой форме, сколько в стрижках. Два миллиметра волос всех преступно уравняли. Как будто вся разница между людьми только в прическах. Поручику же, наоборот, все остальные кажутся одинаковыми.

Про свою возлюбленную он больше не спрашивает, однако до сих пор носит на запястье ее резинку для волос. Бывает, он задумается, смотрит куда-то вдаль, а резинку едва заметно поглаживает, точно пытается определить материал. Поручик заявляет, что это было поспешным и очень глупым решением с его стороны и он жалеет. Дурак, говорит.. Говорит, что хуже такой бессмысленно-пугающей траты времени быть ничего не может.

            – Ладно тебе, выше голову, – говорит Рубашов, – нас всех в жизни еще столько дерьма ждет.

 

Эпилог

 

– Можешь меня поздравить.

            – С чем?

            – Сегодня я начал писать второй роман. Причем после продолжительного молчания все пошло как по маслу. Написал уже страниц десять.

            – Ого. О чем он будет?

            – Не уверен пока... О многом. О поисках себя, о современности, о молодежи, о творчестве, о работе над романом, о другой работе... о многом. О блуждающих. Я сегодня прочитал афоризм один, из Толкина: «Не все блуждающие – потеряны». Точнее, это цитата из книги. Потрясающе… Правда, я сам себе противоречу ей… Или я заморачиваюсь…

            – Ты уже придумал имя главного героя?

            – Ага. Рубашов.

            – Ты что, о себе будешь писать?

            – Не совсем. Мне интересно посмотреть на себя как на персонажа, понимаешь? Как бы со стороны. А когда ты смотришь со стороны на человека, то не видишь всех аспектов его жизни. Многое остается вне поля зрения.

            – И обо мне тоже будешь писать?

            – Ты там будешь, но... как тебе сказать... Я не хочу писать про отношения. Или, например, писать «Арлова подумала, Арлова решила». Про отношения будет следующая книга. Это про Рубашова, про молодежь, первое поколение молодой страны.

            – Не совсем поняла. А кто там еще будет, из знакомых?

            – Да многие и никто... Понимаешь, у меня нет никакого плана и так далее. Только не в этот раз. Я хочу писать так, как идет. Не оглядываться назад, не думать о концовке. Мне интересно, к чему это все приведет. Конечно, я понимаю, что всякие повторения и ошибки неизбежны, но не в них дело. Черт его знает, возможно, так и должно быть. То есть не контролировать произведение... и достигнуть границ искренности… мне трудно объяснить.

            – Интересно... И ты уже придумал название?

            – Пока думаю. Скорее всего, остановлюсь на «Здесь был я».

            – Как в том разговоре с Максимом?

            – Да. Тот разговор я планирую сделать одним из ключевых моментов... Причем, как мне кажется, «Здесь был я» относится также и ко времени. Потому что оно тоже уходит и хочет запомниться. Время будет играть большую роль в произведении. Таков план.

            – Ты же сказал, что ничего не планируешь.

            – Ну не до такой же степени. Это не поток сознания. Или можно назвать «О чем молчат пластиковые лебеди?» Тоже неплохо.

            – О чем молчат... кто?

            – Пластиковые лебеди. Это тоже из разговора.

            – И когда думаешь закончить?

            – Да я ведь только начал. Но с такой-то скоростью...

            – Получится с ним? В смысле конкурс или публикация?

            – Понятия не имею.

            – Но ты же рассчитываешь на него?

            – Я даже думать об этом не хочу. Просто хочу писать, вот что я должен делать. А что там дальше, будет ли публикация или нет... Помнишь, как у Пушкина: не дорожи любовию народной… Да и пошло оно все лесом!

            – Да не заводись ты…

            – Просто устал я планировать, рассчитывать всю эту дребедень. А сам стою и «Вам подсказать?» Мне надо на бейджике написать:

 

Рубашов

Старший продавец

Автор двух романов

 

Потом разберемся. Главное – это написать хороший роман. Хотя я не знаю что делает роман хорошим... Просто я хочу быть честным с самим собой и написать такой роман, чтобы потом сказать: ребята, я сделал все, что только мог, и ни разу не солгал, и вообще – это лучшее, что я только мог написать на тот момент.

            – Понятно. А как начинается?

            – Первое предложение в романе самое трудное.

            – Наверное, я не думала об этом.

            – Нет, это и есть начало. Первое предложение.

            – Вот как…

            – Ага. Это первое, что пришло мне на ум. Тем более я всегда так думал.

            – А чем закончится, ты уже знаешь?

            – Это будет гениально... Концовка у меня появилась раньше самой идеи. Значит так, представь: Рубашов стоит в магазине...

            – В оптике что ли?

            – Ну да. Он закрывает входную дверь, думает о своем, как вдруг видит рольставни...

            – Что это такое?

            – Это железные жалюзи на окнах. Видела наверное такие, когда закрывают магазины или киоски.

            – А, да, я поняла. И чего дальше?

            – Рубашов видит рольставни... и придумывает очень красивое предложение. И он решает, что это предложение будет последним в книге. Причем, он не знает еще, о чем будет писать или названия, ничего. Только последнее предложение.

            – Это реально так было с тобой?

            – Ага.

            – И что это за предложение?

            Рубашов улыбается.

 

Рольставни со скрипом ползут по окну, как титры в конце фильма.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 






1     «Deus ex machina» (лат.) — «Бог из машины», выражение, означающее неожиданную, нарочитую развязку той или иной ситуации, с привлечением внешнего, ранее не действовавшего в ней фактора.



2     «Пусть будет так» (англ.) – тринадцатый и последний студийный альбом группы «The Beatles», выпущенный в мае 1970 года.



3     Помогите (англ.).



4     Помогите! Внутри живой (англ.).



К списку номеров журнала «ИНЫЕ БЕРЕГА VIERAAT RANNAT» | К содержанию номера