АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Юлия Петрусевичюте

Отступление. Стихотворения

***

Лети, мой снег – песок из детских рук,
Стекай с ветвей в дырявые карманы.
Проходит жизнь, обряжена в романы.
Проходит жизнь, и замыкает круг.
Какая нынче в небе пустота!
Замкнулся круг, и снег летит, как числа,
И даты без числа срывают листья
Руками с календарного листа.
Лети, мой снег, лети в холодный круг,
Земная жизнь не знает середины.
Мы живы днем, мы живы сном единым,
Покуда в реку не столкнули струг.
И, пустоту сменяя полнотой,
Прольется снег в беспомощные руки,
И темная вода затопит струги,
И темная вода придет за мной.


***

Мое хрупкое счастье, стеклянный кузнечик,
Прыг с ладони в сухую траву, на прибрежный песок.
И уздечка звенит полудюжиной медных колечек,
А из зарослей дрока ей вторит, смеясь, голосок.
Разобъешься, дурак, ишь, распрыгался, шут, колокольчик.
Ну куда понесло, ошалел, потерял удила.
Вон цепочка следов – а какой неразборчивый почерк –
Босоногая девочка их прочитать не смогла.
Колокольчик, дурак, – был стеклянный, а стал оловянный, –
Только в печку не прыгай солдатиком вниз головой.
Жар струит по степи сладкий ветер и запах медвяный.
Ты живой, моя радость. Теперь наконец ты живой.


***

По шерсти, вставшей дыбом на затылке,
Между ушей прижатых, по хребту,
По лбу высокому к оскаленному рту,
По вздутой на виске дрожащей жилке
Сквозь мерное рычание в груди
Едва касаюсь, затаив дыханье,
И это невесомое касанье
Встречает взгляд в упор «Не подходи».
И, не боясь оскала, обниму,
И, взгляда не боясь, прижмусь покрепче.
И две ладони лягут мне на плечи
Как два моста к причалу одному.


***

Все перекручивать, переиначивать,
Все наизнанку, как мех, выворачивать,
И никаких векселей не оплачивать,
И предъявителей не узнавать,
Жить в своем времени, как в мегаполисе,
Не разделяясь на звезды и полосы,
Ветром соленым расчесывать волосы,
Жадно обнюхивать каждую пядь
Пыльной дороги, колючей обочины –
Листья измяты и ветки всклокочены
Все прорицания перепророчены –
Нам ли бояться несвязанных слов? –
Клянчить монетки у первого встречного,
Клянчить минутки у времени вечного,
Жить в упоении дня быстротечного
На перекрестках живых голосов
На перекрестиях нитей, сплетениях
Солнечных пятен, теней и ветвей…


***

При вращении шара пятно превращается в линию.
По стечении времени день превращается в жизнь.
Мы не виделись целую вечность, и вот дождались,
И опять перед нами вот это немыслимо синее.
Здесь в ботинках нельзя – босиком – мы идем босиком,
Здесь мы дети пространства и времени, царские дети
Две монеты уплачены – вот и печать на билете,
И зашлась вдалеке электричка прощальным гудком.
День наполнен пространством, как чаша, налит до краев,
Мы наполнены здешней, поющей стихи, тишиною.
Мы отдали тела горьковатому ветру и зною,
Не тревожа уснувших в тени поцелуев и слов.


***

Прекрасная эпоха. Сон во сне.
Железный век успешно отменен.
Мы спим в морской траве спина к спине
На дне потока сумрачных времен.
Поток времен течет сквозь наши сны
Играет с волосами, как с травой.
Мы спим, и в зыбкой толще тишины
Я знаю только то, что ты живой.


***

Ни о чем – понимаешь ли ты – ни о чем не жалея
напрямик – понимаешь ли ты – напрямик, напролом
будешь в завтра ломиться, в готическую галерею
где под куполом сумрак и гулкое эхо кругом

и беспомощно завтра лицо закрывает руками
и вчера, улыбаясь, глядит из-за древней стены.
Я играю словами – я в прятки играю словами
А сегодня подкралось и ждет объявленья войны


***

Не удержать в руке остывший свет
не удержать в ладони холод крови
я знаю, сколько боли скрыто в слове
я знаю, каково искать ответ

Подружка, тонконожка, босиком
в пыли дорожной топаем упрямо
и травы пахнут приторно и пряно
и солнцем день облит, как молоком

За руки взявшись, весело молчим,
поем без слов, сбегая по обрыву
морской залив на солнце чешет гриву
и тает, тает, тает, тает дым


***

На ощупь жить, вдыхая с болью время,
вслепую спать, предвидеть наяву,
и каждый день тянуть, как тетиву,
чтобы на каждый час хватило зрения.
любить свой лук, и смертоносный взгляд,
и стрел веселых деревянный шорох,
движенья рук, умелых и проворных.
Ладоней, совершающих обряд,
Спуская рой жужжащих медных пчел
В живую плоть сияющей минуты
И задыхаясь, говорить кому-то,
Прижавшись к мокрой куртке: «Ты пришел?»


***

На черной лошади примчится страх во тьме
на черной лошади, на грозовом коне
с безумным ликом северной луны
он пронесется через наши сны

и будет виться за его плечом
дырявым окровавленным плащом
рой наших смутных мыслей, темных снов
и грозный лепет мертвых голосов

на лестницах, в подъездах, во дворах
свои следы оставит этот страх
войдет в мой дом, и сядет у стола,
уставится незрячими очами

и спросит: «Ты часы перевела?
С утра иное время на дворе».
И тень плаща за темными плечами
Нахохлится, как птица в феврале.


***

И в ночное стекло, как в зеркальные воды, гляделась,
Прижимаясь то лбом, то висками к оконному льду,
И просила о чем-то висящую в небе звезду,
Невпопад поминая далекие Патмос и Делос.
И рвалась из коробки двора в моросящую тьму.
Вероятно, к кому-то. К нему, безусловно, к нему.

И рвалась из бессильного тела в открытый полет
Напрямик через спящий, надорванный, спутанный город,
Через жажду коснуться губами, сквозь холод и холод
Через боль бытия и утраты – в оконный пролет.
Он стоял у окна и бездумно глядел в никуда.
И огнями болотными стыли в ночи города.


***

Я сказать не могу, сколько лет моей лодке, и сколько – реке,
Я не помню их – тех, кто оставил следы на песке,
Я не знаю их речи, не запоминаю их лиц,
Как не помню имен и названий сторон и столиц.
И струится рекой нескончаемый этот поток,
Каждый беженец в нем, словно капля в реке, одинок,
Отделен, обособлен, и памятью обременен,
И тщетой сожалений, и водоворотом имен.
Только те, что приходят сюда, к перевозу, вдвоем,
Остаются вдвоем и потом, и уходят в проем,
Не разнявши ладоней, одним укрываясь плащом,
Прижимаясь в потемках друг к другу озябшим плечом.


***

Уточните, пожалуйста, время – я выйду пораньше,
Чтоб идти не спеша, напоследок вдыхая рассвет.
Мой часовой механизм, мой солдатский браслет
Тикает, как ошалелый кузнечик, все чаще.

Тикает, с ритма сбивая сердечный привод,
Скачет куда-то, суставами щелкает в спешке,
Колет щелкунчик минуты – стальные орешки,
И драгоценное ядрышко дней достает.

Как убаюкать его, на ладони унять,
Дома оставить, забыть, утопить в молоке?
Я ухожу налегке. Поезд, кажется, в пять.
Дай мне уйти налегке. Дай уйти налегке.


***

Город огни погасил и прижался к земле.
Мы притаились и слушаем шум облаков.
Что-то несет влажный ветер на сером крыле
Над лабиринтами улиц и сонных домов.

Что-то несет мокрый ветер и мне, и тебе,
Плотной завесой дождя прикрывая лицо.
Слышишь – железная птица стучит в скорлупе.
Слышишь – вот-вот на куски разлетится яйцо

Клювом железным стучит часовой механизм
В окна и двери, в горячий, горячий висок.
Греет в ладони птенца моя девочка-жизнь,
Пробует птица стальная стальной голосок.

Звонкая песенка об алгоритме утрат
Капает дождиком в серую банку двора.
В Томах расстрелян курфюрст Слободан-Милорад.
В августе будет затмение, град и жара.


***

И он спросил меня: Зачем ты не убит?
Зачем оставлен ты среди живых,
И отчего пусты твои ладони,
И отчего пусты твои глаза?
А я стоял недвижно на перроне
И слушал причитанья аонид,
И в суете вокзальной видел их
Меж тех, кто провожает поезда.
Я был убит, и все же не был пуст.
Я ждал, переполняясь ожиданьем.
Я полон был своим живым дыханьем
И трепетом твоих незримых уст.
И шепотом твоих незримых глаз,
И голосом твоих горячих пальцев.
Теперь я знал, зачем я здесь остался,
Зачем я не убит на этот раз.
И мир вместился в наш единый вдох,
Хрустальной сферой нас замкнул в объятья.
Я постигал науку восприятья
И птичий созерцал переполох.

К списку номеров журнала «ЛИКБЕЗ» | К содержанию номера