АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Слепухин

Подслеповатый демиург

 


Поэт и художник. Автор нескольких книг стихов. Публиковался в журналах «Звезда», «Знамя», «Арион» и многих других. Редактор литературного альманаха «Белый ворон», удостоенного 1-й премии в международном конкурсе «Лучшая книга года», Берлин 2012.


 


 


 


***


Подслеповатый демиург


и безобидный идиот,


пуржа глаза снегами пург,


наощупь движется, бредёт,


шагает с жизнью налегке –


ему легко идти дано –


бормочет смерть на языке,


блаженно вымершем давно…


 


И с каждым шагом смерть длинней,


но я не ведаю, дурак,


подземное змеенье дней,


ночей, отпущенных во мрак.


Беспечные – и ты, и я –


безумье держим взаперти


на тонкой кромке бытия,


на еле видимом пути.


 


И я кричу: «Открой! Открой!»,


так что меня туда влечёт –


в библейский беспощадный зной,


где все круги наперечёт,


деревья голы, воздух сжат,


морозный ветер сеет свет,


где наши двойники лежат,


а наших душ в помине нет?


 


 


 


ИЗ  РИЧАРДА  РОРТИ


 


                                  о.Томашу Достатнему


 


«His glassy essence, like an angry ape


Plays such fantastic tricks before high heaven »


                                              Shakespeare


 


А ты опять о зеркале природы


твердишь, бормочешь, зараженный зудом!


Декарт и Кант, и Лейбниц, и Спиноза –


шарманка заунывная твоя.


 


Могу себе представить любомудров,


их нудные протесты против Бога


и преклоненье перед Человеком,


чей жизни смысл им удалось прозреть!


 


А между тем, метафора познанья


обычным глазом кажется мне мутным


убогим суррогатом постной веры,


ленивым оживленьем средь теней.


 


Наш ум зеркален, сделанный из стекол


субстанции возвышенной и тонкой,


он светится, не затененный телом,


и с ангелами горними роднит.


 


Но человеку при его гордыне,


в его житьишке глупом, скоротечном,


о даре сущности зеркальной неизвестно –


кривляется мартышкою в трюмо.


 


И плачут ангелы над трюкачом злобливым,


они бы, бедные,  до колик досмеялись,


будь на минуту смертными, как люди,


не сознающими невежество свое.


 


 


***


Пыхтит маневровый,
споткнулось молчание – звук,
Зачехлены тени, зажмурены
льдистые лужи,
В застегнутом наглухо сквере
брожу, близорук,
Душа для видений ослепла
внутри и снаружи.


Раскроен по меркам ненастья
осенний разброд,
Отклеилось время
от вмерзшего в холод пространства,
Афишей кружится
в дыре почерневших ворот,
А мне – недород,
неустройство и непостоянство.


Вторичные признаки жизни –
сомненье и страх,
И слышится темное слово,
как злая обида:
Вглядись в этот лист, через осень,
и морок и прах
На дряблой ладони проявится
карта Аида.


 


***


Однажды я жил в стороне от дороги,
Где холод, и ночь, и темно.
Сосед забредал, доходяга убогий,
Весь вечер мы пили вино.
Он в грудь барабанил и бил что есть мочи,
Кричал: «Ты не любишь меня!
А я с каждым днем становлюсь все короче,
Я в дым ухожу из огня!
Меня в этом чаде не видно, быть может,
И листья, сгорая, шуршат!
А ты все долдонишь:  "О, боже! О, боже!"
Но боги твои не спешат!»
Он плакал, и поезд на станции дальной
Сбривал оголившийся лес,
И жизнь нам казалась дробинкой случайной,
Мишени пристрелянной без.
Бодали рассвет деревянными лбами,
Сидели с братком до зари.
Мы мертвыми с ним целовались губами,
И в дым выгорали внутри.


 


 


***


 


«Мы умерли. Зато могли дышать...»


                                           Пауль Целан



Ну, вот и все. Мы умерли – дыши!
Карминовый закат над головою,
Омытые любовью голыши,
Взаимному подвластные прибою.
Свободе безымянности ура!
Дай имя мне надежное, простое.
Мы были живы, кажется, вчера,
И задыхались в комнатном настое.
Там гибли розы желтые в глазах,
Нагие вещи мучили ночами,
Мы гнали страсть визжать на тормозах
И прогорать холодными свечами.
Мы подгрызали корни у небес,
Мы чтили ересь – циники, зелоты.
Теперь мы умерли, и я в тебе воскрес,
А ты – во мне. Но я не знаю, кто ты.


 


 


 


***


 


                                     Саше  Петрушкину




Под градом небесным незримых частиц –


Ландрин, монпансье, леденцы –


Шеренга солдат марширует без лиц,


Сосущие свет мертвецы.


 


Дрожит стеклотара зеленой слезой,


Солдаты спешат за вином,


Их лупит по темечку дождик косой,


И ближний закрыт гастроном.


 


Застыли в пейзаже и лошадь, и грач,


Луна в эпоксидной слюде,


Контуженный ветер, простуженный плач,


Круги по свинцовой воде.


 


Сгущается воздух в корунд и топаз,


И ты к нему ухом приник,


Все ждешь, будто смерть рассекретит твой час,


Наивный младенец-старик.

К списку номеров журнала «ВИТРАЖИ» | К содержанию номера