АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Лапшин

ИЗ КНИГИ «ДЕТСТВА РАДУЖНЫЕ ЗВУКИ»

Многие обижались на меня за то, как я изображал людей или писал на их творчество пародии. Не исключением был и А. Ханьжов. Как-то, вспомнив его стихи «Детство. Радужные звуки», про руки и про ноги, я взял да и испортил Санькин шедевр. Приходит ко мне Ханьжов, а я ему и говорю:

Я:
– Слышь, Санька, я на тебя одну хреновину написал, не обидишься?

Ханьжов:
– Валяй, мы люди битые…

Я:
– Трах-бах, бах-трах,
Я пришёл на костылях,
Тринь-тринь, динь-динь,
Открывай, поэт Лапшин.
Бах-трах, грох-грох.
Это я, поэт Ханьжов.

Ханьжов:
– Тьфу, блядь, гадость-то какая!

С тем он и откланялся.
Однако Ханьжов в моей гениальности не сомневался. За год до его смерти я, Женя Заугаров и Лёша Александров навестили его на Молочке. Пили водку и читали друг другу стихи. Саша почему-то всему удивлялся и восхищался.
– Гениально, – говорил он Жене.
– Недурно, – говорил он Александрову.
– Ну, а ты, Мишка, что скажешь? – обратился он ко мне.
– Знаешь, завязал я с этим, одну гадость пишу.
– Ну, пожалуйста, прочти…
Мне вспомнилась довольно противная пародия на Стаса Степанова и его девушку Наталью. Её-то я и прочитал:

Уж лист осенний лиловат,
А от Натахиных трусов вонят.

Санька так восхитился, что попросил написать данную эпиграмму ему на память и поставить личный автограф.
– Да не буду я эту гадость писать.
– Да ты что, это ж ведь не просто талантливо, это гениально! Христом-богом прошу, напиши! Чудо-то какое!
Больше с Сашей мы не виделись. Он умер от туберкулёза.

Стас Степанов был довольно оригинальной личностью. Он всегда обижался, когда я его критиковал. Но был он человеком отходчивым, и вскоре уже сам смеялся над моими шутками. Как-то раз мне стало дурно, когда я прочёл следующее:

Но как ни страшно под ногой
Вогнать беспомощно ключицы,
Когда мне руки за спиной
Завяжет белая страница…

Я читал и перечитывал это всю ночь. Ощущение было такое, будто я выкурил полкило гашиша. Утром ко мне зашёл Ханьжов, страдающий похмельем.
Ханьжов:
– Что это ты такой?
Я:
– Санька, мне хуёво, ничего не могу понять, объясни…
Ханьжов двумя скрюченными пальцами взял лист и опытным орлиным взглядом прошёлся по написанному.
Ханьжов (в недоумении):
– Что, у него ключицы на жопе растут, что ли?
Затем он поднялся, напрочь забыв, зачем пришёл ко мне. Губы его повторяли:
– Но как ни страшно… под ногой… за спиной… Тьфу ты, блядь, гадость-то какая! Прилепится же такое! Ну тебя к чертям собачьим!
С этими словами он покинул мой дом.
Степанов же продолжал удивлять своих читателей:

Люблю осенним вечером уют.
Смотреть в окно и в музыку камина.
Там облака над пламенем плывут,
Луну минуя и картины мимо…

И далее:
Нет, вы только представьте:

С ноги на ногу ногу перекинув…

Не менее подозрительны стихи, напечатанные в «Волге»:

Такая яркая луна,
Что, кажется, не сквозь деревья
Луна отчётливо видна,
А за луной растут деревья.

Ну нет у меня литературного образования. Я не мог понять, где растут деревья, а где находится луна. И посему написал я на Степанова пародию. Думал, Стас прибьёт меня за это. Но оказалось иначе. Вот эта пародия:

С ноги на ногу ногу перекинув,
С руки на руку руку положив…

Стасик:
– Во, блядь, да ты за меня закончил!

Вторую мою пародию на него Стас не оценил:

Такая яркая луна!
Не может быть иного мненья,
Что на луне давно растут
Вполне приличные растенья.
Стас:
– Что значит приличные, неприличные?
Я:
– А по-моему, всё просто: неприличные – это крапива, белена, вех болотный, а приличные – что на луне – картошечка там, помидорчики, груши и мандарины.

Такая оценка трансцендентального творчества Стаса ему явно не понравилась. А в принципе, психоделизму стихов Степанова можно было только позавидовать.
Помню, я написал следующие строчки:

Красной ручищей по согнутой лире –
Это Степанов – Тимоти Лири.

Жаль, что так рано ушёл из жизни такой интересный человек. Прости меня за всё, Стас. Царство тебе небесное.

С Сашей Прохоровым я познакомился в 1978 году. Дело было так: очень толстый дядька крепко пожал мне руку и спросил :
– Ты поэт?
– Я поэт, – ответил я.
– Коллеги, – сказал Прохоров.
Он открыл дипломат и продемонстрировал пять огнетушителей с какой-то бормотухой. Потом мы сидели у Бориса Узунова и выпивали. Помню, я поднял стакан и предложил выпить за Бодлера.
– Давайте лучше выпьем за меня! – воскликнул захмелевший Прохоров.
Я не послушал мудрого совета Саши, и меня тотчас вывернуло наизнанку.
Прохоров посмотрел на меня и философски произнёс:
– Вот так, Мишка, за Бодлера пить.
Сам Александр был великолепным поэтом. Вот эпиграф к его книге:
Неприглядная это картина:
На карачках ползет в туалет
Полуюноша, полумужчина,
Полудурок и полупоэт.

– Эх, Бориска, – говорил Прохоров, – вся наша жизнь – хуйня, ты все про махатм из Шамбалы думаешь, а я тебе вот что скажу: есть такие жуки, которые по ночам наши души пиздят, пиздят, и от этого ты никуда деться не можешь.
Александр Прохоров напрочь отказывался отдавать свои стихи в печать, хотя поклонников у него было более чем достаточно.
Приведу некоторые отрывки из его стихов:

Вдоль опушки у дороги
В дикой чаще лопухов
Кот для кошки-недотроги
Сочинял тома стихов.

Бабка попросту помои
Выливала в лопухи.
Было что-то неземное
В том, как кот писал стихи.

Весь объят кошачьей страстью,
Весь в чернилах до усов,
Рифмовал деепричастья
В грёзах алых парусов.

Или:
Сэр Ричард, гроза Корнуэльских лесов,
На верном коне Ланселоте…
Протёр о седло восемнадцать трусов
А ночью утоп на болоте.

Сын Ричарда сэра,
Сэр Ричард Гордон,
Любивший отца непритворно,
Был вестью ужасной весьма поражён
И дважды стрелялся в уборной.

Очень ярким стихотворением, на мой взгляд, является «Октябрятская баллада»:

Кто пугает октябрят
На лесной опушке?
Чьи глаза в ночи горят,
Словно две гнилушки?

Ну-ка, леший, выходи.
Мы в тебя не верим.
Вдруг откуда ни возьмись –
Страшен, дик, ощерен

Вылезает из дупла
сам лесной владыка.
Таня к зверю подошла:
«Это ж Петька Быков!
Ты бы лучше, Петенька,
выучил уроки».
Ну а леший ей в ответ
Выбил глаз жестоко,
Бритвой горло полоснул,
Рявкнул плотоядно
Сел на Таню, как на стул,
Облизнулся жадно:
«Вы, ребята, не боись –
я сегодня добрый».
А у Танечки в ответ
затрещали ребра.

Налетает на ребят
рать потусторонних,
Напугать их норовят
Маршем похоронным.

Да, лесной закон суров,
Дик лесной обычай.
Жаль детишек, нету слов.
Каждый был отличник.

Жив остался из ребят
Только Боря Авель,
Потому как год назад
Выехал в Израиль.

Лес шумел, река текла,
Птички песни пели.
На груди у лешака
Звездочки блестели.

Прошло уже лет пятнадцать, как мы не виделись с Александром. Помню наш последний телефонный разговор:
– Мишк, блядь, слушай, новый шедевр написал:

Говорил мне старый забулдыга,
Отхлебнув глоток денатурата:
«Жаль, что нынче не казнят на дыбе.
Жаль, что я не римский прокуратор.
Эх, не поздоровилось б евреям
На опустошенных мною землях!
Как бы трепетали иудеи,
Гласу прокураторскому внемля!
Я б на стенах каждой синагоги
Начертал горящими словами –
В лепрозорий всем жидам дорога,
Чтоб колоть орехи черепами».

К списку номеров журнала «ВАСИЛИСК» | К содержанию номера