АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владислав Пеньков

Славянский романсеро

La fin de la Belle Epoque

 

-1-

 

Я больше не хожу туда,

где в голубином воркованье

спят голубые города.

Их мелодичные названья

 

мне как похмелье с той поры,

когда гуляли листопады,

кидая слитки во дворы

и на балконы эльдорадо.

 

И я там был, такой, как все.

А нынче плачу на поминках

по остывающей росе

и белым домикам Вламинка.

 

О как прекрасно в сентябре,

как всё печально, нежно, пусто.

Как ветер ходит по Комбре,

по элизейским безднам Пруста.

 

-2-

А видно это - тоже родина,

под сенью девушек в цвету,

раз элизейская смородина

горчит в моём славянском рту.

 

Вы угощались этой - красною -

из рук гулёны молодой,

с её смешною и напрасною,

такою страшною бедой?

..........................................

Раз нет, то и базара нету.

Есть только ягода одна,

эритроцитами планету

всю пропитавшая до дна.

 


Минотавр

 

Идёт он мимо лодки, рыбаков,

под чёрным небом, чьи светила хрупки.

Могуч и жалок он, и он таков,

что состоит из зверя и голубки,

 

которая у девочки в руках,

из девочки и звёзд, конечно, тоже.

Я всё, что мог, сказал в шести строках

об этом неприкаянном прохожем.

 

И со двора нескромный вяз

 


Моей первой любви

 

Любовь, что и любила, не любя,

и плакала, и звякала посудой...

Я так мечтал однажды, что тебя

однажды беспощадно позабуду!

 

Я про уродок бормотал стихи.

Нескромный вяз стучал и в наши окна.

И чёрная, чернее, чем грехи,

поэзия пропела, словно Прокна,

 

о том, что там - в туманной дымке лет

(избитый образ, но сойдёт, не так ли?) -

забвенья нет, прощенья тоже нет,

и всё страшней, чем в греческом спектакле.

 

Нескромный вяз, печаль моя и боль -

от сукровицы та и та намокли, -

хотел свести всё к юноше-Рембо,

сойтись пришлось, однако, на Софокле,

 

на Еврипиде, на бессилье том,

когда ни вяз не важен, ни уродки,

а важно то, что воздух ловишь ртом,

песок и пепел ощущая в глотке.

 

 


Славянские романсеро

 


Наташе


 

-1-

Музыка, конечно, умирает,

отступает в сумрачную тень.

Но светлее, чем она, бывает

только в мае белая сирень.

 

Голос повышая, понижая,

музыка трепещет на ветру

и кровит, как рана ножевая

от какой, наверное, умру.

 

Не сочтите песню просто старой.

Эта песня старости старей.

И её играют на гитаре

медных и янтарных январей.

 

Выступят из сумрака цыгане,

струны золочёные порвут.

И любой из них подобен ране

ножевой, с которой не живут.

 

Притворяюсь? Может быть. И всё же -

шрамом обозначена она -

на моей славянской нежной коже -

дикая цыганская струна.

 

-2-

Отчего мне становится больно,

отчего начинаются ныне -

эти сумерки и колокольни,

серебристая вечность полыни?

 

И луна, как чесночная долька,

облака, шерстяные, как пряжа.

И полынная вечность-настойка

языки и запястья нам свяжет.

 

Бросит в тремор Amor`а сплошного,

как в расплату за взрослое знанье,

что полынь начиналась со слова,

но кончается только молчаньем.

 

-3-

Отогрей. Поплачь в плечо мне.

Хоть уже не первый год

знаем мы, что слёз никчёмней

не бывает ничего.

 

На груди моей согрейся,

сад Эдемский вспомяни.

Провода гудят, как рельсы,

низко так гудят они,

 

словно воздух над оливой.

Помнишь - Лорка, сны, жара

и наука быть счастливой

под созвездьем Топора?...

 

Помнишь чуткую прохладу,

виноградник пах росой,

помнишь, Бог гулял по саду -

загорелый и босой?

 

Август. Сумрак. Небо стынет.

На губах - печальный мёд,

ничего не взять с полыни,

кроме горечи её.

 

С пдф-версией номера можно ознакомиться по ссылке http://promegalit.ru/modules/magazines/download.php?file=1515909222.pdf

К списку номеров журнала «ВЕЩЕСТВО» | К содержанию номера