АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Петр Матюков

Звезда Полынь. Лопасти. Рассказы

Звезда Полынь

 

Горная дорога извивается словно удав, пытающийся задушить гору. Потрескавшийся асфальт, сквозь который пробивается ковыль, иногда сменяется каменной крошкой. Тогда за моим открытым джипом тянутся клубы коричневой пыли, а шум от покрышек начисто заглушает стрекот кузнечиков. Августовское солнце на Алтае – зверь. Жарит, шпарит, обжигает. За руль порой невозможно держаться без перчаток. Еду в бриджах, футболке с коротким рукавом, которая днем бы-стро становится мокрой от пота, а по ночам высыхает и слегка дубеет от соли. На голове кепка с волонтерской эмблемой: перечеркнутой восьмиконечной звездой. И от солнца защита, и встречным-поперечным знак, чтоб не палили не разобравшись. На джипе, кстати, та же эмблема.

Недели две уже жара. Ни облачка, только холмы, горы, да синь небесная. За-горел, волосы выцвели, смотрюсь в зеркала машины, как белобрысый негр. Зато солнечным батареям хорошо. Джип тянет волонтерский груз в гору на ура, даром что на электротяге сейчас.

Ни зной, ни шум покрышек, ни стрекот из густых трав, ни даже пряный, с привкусом полыни запах пожухлой на солнце травы, не сбивают меня с цели. Чувствую я ее, держу направление. Это первое, чему научил Старый Учитель. Своего рода путеводная звезда, компас. Чувство, которое после Звездопада проявилось у всех людей. Но его можно развить, усилить. Волонтерам без этого – ну, ни как. Только так мы и находим зарождающиеся Звезды, где может потребоваться наша помощь.

Держать-то курс держу, тут ума много не надо, пока дорога попутная, а вот со временем проблемы. Цейтнот. Уже сгустился воздух над капотом перед лобовым стеклом, уже картинку искажает, мешает порядком, когда дорога сужается до ширины джипа, а с краю пропасть, куда смотреть страшно. И этот сгустив-шийся воздух – вовсе не марево от капота автомобиля, и пахнет не горячим металлом, а озоном пахнет. А значит, скоро явится Звезда, и это я тоже чувствую, причем гораздо сильнее, чем цель, потому что эта Звезда - моя. Обидно, что не удастся добраться до цели раньше. Придется вместо одного боя принимать два. Но плох тот волонтер, который от своей Звезды бежит.

Долгое время дорога шла в гору, почти достигла вершины, но выровнялась, по-шла чуть со снижением, потом расширилась, появился приличный асфальт, и по-сле крутого поворота навстречу джипу выскочило селение.

Останавливаю джип на въезде. Тишина, кузнечики не в счет. Пропасть и гора чуть отступили от дороги, и по обе стороны образовалось пространство, где среди можжевельника и лиственниц виднеются с пяток домов. Домики типовые: кубики на сваях на склоне горы. Такие на Алтае строили в двадцатых годах века по турецким проектам. Вход со стороны дороги, одна сторона дома на нее и опирается, противоположная - стоит на сваях, над обрывом. На крутом гор-ном склоне есть даже обнесенные невысоким плетнем участки под огород, густо заросшие бурьяном. Около крайнего дома виднеется ржавый трактор.

Запустение. Штукатурка давно облупилась, обнажая выцветшие кирпичи, словно кости из-под мяса. Те окна, которые выбиты, глядятся пусто и нехорошо рядом с целыми. Захожу в один из домов, где дверь не заперта. Пахнет плесенью. Комнатки маленькие. На втором этаже две спальни, на первом – комната, кухня и туалет. Вещи в относительном порядке, но везде толстый слой пыли, паутина на углах. В одной из спален потрепанные детские игрушки, в раковине на кухне составленная горкой посуда, из техники только стиральная машина, холодильник и небольшой плазменный телевизор, шнуры питания выдернуты из розе-ток. Из чего делаю вывод, что скорее всего жильцы эвакуировались, и вряд ли мародеры добирались сюда. Мародерам и смысла-то нет, проще в городах промышлять, вон - полно пустует. Да и кто в нынешнее время мародер? Скорее путник, который выживает как может и пользуется брошенным скарбом, никому кроме него не нужным. За пределами волонтерских центров встретить живых нынче шансов меньше, чем наткнуться на чьи-то кости.

В книжном шкафу, среди кулинарных книг и детских сказок обнаружил забытую хозяевами флэшку. Вставил ее в смартфон. Сигнала здесь, конечно, нет, не позвонишь, да, сигнала вообще почти нигде нет, а вот просмотреть флэшку можно. Глянул несколько фотографий, где на каком-то курорте веселилась семья с двумя девчушками. Ясно, что до Звездопада еще. Долго рассматривать не стал, нет времени, но флэшку сунул в задний карман бриджей. Гляну на досуге. Нравится мне чужую жизнь непохожую, как пазл собирать; прошлое домысливать, будущее додумывать, гадать, есть ли настоящее. Уже уходя, заприметил в том же книжном шкафу среди книг клеенчатую тетрадку. Давно таких не ис-пользуют, а тут недавно волонтерам стали выдавать вдруг. Мол, если что срочное, сподручнее записи делать на бумаге, а не тыкать пальцем в экран или клавиатуру. И надежнее иногда даже, техника более привередливая штуковина. Словом, регресс. Пожелтевшие листы тетради исписаны стихами. Поли-став, выбираю один наугад.

Ввечеру раскинув невод,

На понтах - с жабо, побритый...

Под раскрытым настежь небом

Я ловлю метеориты.

Пусть твердят кривые совы,

Мол, не пьян - а хулиганит!

Что мне эти совы, к слову?

С их куриными мозгами?

Что мне менторские нотки,

Наставленья, назиданья?

Я ловлю рукой ошметки

С мясорубки мирозданья!

Да, рукой! И к черту невод!

Невод, старика и рыбу!

Если даже глыба с неба -

Я поймаю эту глыбу!

Чтобы при раскопках, после,

Кто-то грязный и небритый,

Надо мной склонившись, бросил:

Он ловил метеориты...

Ерунда это. Никто теперь не ведет раскопок. И не будет уже вести. И не так у нас говорят. Не метеориты. Звезду, говорят, поймал. Или звездец. Звездец грубее, но по правде больше подходит. Правда - она вообще грубая. Горькая, как полынь. Звезда Полынь.

Тетрадку тоже прихвачу с собой. Сам я не любитель, но может кому из наших и понравится. Не пропадать же добру. Старался человек – каждую буковку выводил, соединял буковки между собой; а не просто тыкал пальцем в экран.

Выхожу на дорогу и останавливаюсь. Как же сразу-то не заметил? Хватку теряю. За трактором, который мирно ржавеет, наверное, лет надцать, обнаруживаю джип, прикрытый ветками лиственницы. Джип пятнистый: зеленый с коричневым, в глаза сразу не бросается. Эмблемы на нем, как на моем – волонтерские. Что ж, где вы сослуживцы-волонтеры? Ищем, но спокойно, кричать не будем.

Нашел их под домом. Если спуститься по крутой тропинке, там между сваями на склоне горы площадка небольшая забетонирована. Терраса как бы. По сторонам вьюны расползлись, тенек и прохлада, вид хороший на горы. И они сидят в садовых креслах, парень с девушкой, и видом этим любуются.

Я сразу все понял, трогать ничего не стал. Постоял только с ними рядом. Если задеть – рассыпятся, еще и кожу обожгут. А так могут долго просидеть. Художник, сволочь. Сам не встречал, но слышал, есть такая тварь. Из жертв манекены делает, располагает их красиво. Тварь редкая, хотя Старый Учитель и на нее рекомендации давал. Но ведь тварь-то редкая, вот что удивительно. Как волонтеры могли вляпаться? Это какой-же неудачный ход надо сделать, чтобы Художник попался? Волонтеров специально натаскивают, гигабайты информации им скармливают, они же других спасать должны, помогать выживать, обучать выживать. А если сам выжить не можешь, какая от тебя польза? Хотя, чушь я несу. Со Звездой определенности никогда не бывает. Порой, ну, вроде бы все ясно, все учел, ситуация наипростейшая, а гарантии, что легко отделаешься, никто не даст. Жалко ребят. Новички, похоже. Обычно по двое, хотя так и рекомендуется, новички ездят. Ветераны - все одиночки. И соображение простое: на одного одна тварь выйдет, на двоих – две. Так что - либо товарищ, которому жизнь доверишь, либо – один-одинешенек.

Вернулся я обратно на дорогу. Солнце какое-то тусклое, настроение поганое. Забросил флэшку и тетрадь в бардачок своего джипа, направился в сторону джипа, укрытого ветками. Иду, носками сандалий камешки распинываю, шишки подошвой давлю, по хвое опавшей шоркаю. Ветки маскировочные убрал совсем, может машина кому и сгодится еще, пусть видят. Машины подгонять друг к другу не стал. Стал из кузова коробки с консервами таскать к своему джипу. С десяток перетащил, а они килограмм десять-пятнадцать, и расстояние между машинами метров пятьсот. Кузов моего джипа и так забит под завязку, войдет не больше одной. Перетаскал коробки обратно, все десять, загрузил их в кузов, чтобы те, кто найдет, не парились. Вспотел, полегчало. Думал перетащить тюки с одеждой и стопки книг (Краткая энциклопедия Звезд), и не стал. Сел на землю, спиной на колесо опираюсь, губами шевелю, стараюсь ни о чем не думать. Вокруг шмели, мухи и прочие стрекозы летают, муравьи мои ноги обнаружили, карабкаются.

А сам все-таки думаю, потому что нельзя не думать, время-то поджимает. Думаю, что хорошее место здесь, чтобы остановиться. Какое-никакое пространст-во есть для маневра. Такое, если дальше ехать, может не скоро встретиться. Место хорошее, а примета плохая, кладбищенская, дурная, хуже некуда. Тот, кто суеверный, семь раз перекрестился бы, через левое плечо плюнул, по лиственницам постучал, и все равно бы лыжи навострил отсюда. А человека суе-вернее меня найти трудно. Понимаю тут, что извечная борьба логики с интуи-цией происходит. Поэтому терпеливо сижу, жду результата. Сходятся они на том, что остановиться здесь все-таки можно, но только ни в коем случае не въезжать в селение. Пусть джип стоит, где стоит, на въезде.

На том и порешили. Вернулся я к своему джипу. Времени еще - пять вечера с небольшим, костер разводить рано, но веток для костра натаскал, чтобы все было под рукой. Сел в теньке, под деревом, посматриваю как Звезда формируется, нервничаю.

А там воздух загустел еще больше, ну чисто белое облачко, какие в здешних горах по утрам к вершинам липнут. Размер только не тот, да края аккуратные, не размытые. И уже не над капотом это облачко, а ко мне поближе перебра-лось, парит метрах в пяти, аккурат над синими ягодами можжевельника, и не-кий намек чувствуется.

Последнее, что я слышал от высоколобых, будто бы облачко не имеет отношения к самой Звезде, а просто обозначает место и время ее появления. Словно кто-то лазерной указкой тычет – здесь, мол. Охотно верю, сам проверял байку, что как ни старайся, а Звезда появляется, когда моргаешь. И долго не мор-гать пробовал, и моргать быстро-быстро, результат один: Вот оно, облачко, моргнул – вот она, Звезда. Видеотехнику тоже привлекали на помощь, но кар-тина все та же: облачко и Звезда всегда на соседних кадрах. Как с частотой раскадровки ни колдуй.

Прозевал и на этот раз – моргнул. Звезда появилась на месте облачка внезап-но, бесшумно, но как-то ощутимо; я вздрогнул, всегда вздрагиваю. Вскоре на шее, спереди я почувствовал жжение, ощутил, будто невидимая тепловая нить протянулась из точки между грудиной и кадыком в сторону Звезды. Все, привязала Звезда, дала понять, мол, я – твоя, а ты – мой.

Вообще-то, разные они бывают, но всегда восьмиконечные. Одиночке – Звезда поменьше, группе – побольше, видимо, чтобы разглядывать в толпе было удобнее. Форма и цвет бывают разные. Почему так? Как происходит выбор в каждом конкретном случае? Никто толком не знает. Моя Звезда на этот раз представ-ляла собой круг, около тридцати сантиметров в диаметре, из которого выходи-ло восемь изогнутых лучей. Этакий увеличенный сюрикен ниндзя. Толщиной она была в два пальца, а материал напоминал слоновую кость. Я бы сказал, что это и есть слоновая кость, если бы уверен был, что там, откуда эта штука является, водятся слоны.

Через несколько минут где-то под поверхностью, словно под экраном, проступили огненные знаки. Старый Учитель их жучками называл, чтобы запоминать легче было: клопы, тараканы, пауки, многоножки. Однако насекомых на все про все не хватало, в ход шли и геометрические фигуры, и просто предметы, вроде зонтика или танка. Сходство, на самом деле, только условное, знаки чем-то напоминают иероглифы, но с невероятной кучей закорючек и модификаций. Вроде и этот - паук, и тот – на паука похож, а седьмая нога на киселе в другую сторону повернута. Забавно, что сразу после Звездопада китайцы не упустили случай заявить, мол звездные знаки родственны китайским иероглифам, что подтверждает древность и мудрость нации. Причем, было несколько докладов, где довольно пространно объяснялось, почему японские и корейские иероглифы сходству не отвечают. Япония и Корея выпустили альтернативные доклады, арабы увидели сходство знаков с арабской вязью, а российский президент заявил, что вязь бывает и славянская, но Россия тут вообще никаким боком, потому как всегда за мир, против зла, в отличие от Америки. Американский президент ничего заявить не успел, так как вскоре президентов не стало.

На что бы знаки эти ни походили, но до сих пор смысл их остается неясен. Возможно, это некий текст, но может быть – просто обозначение фигур в сложной игре. Потому что Звезда является не просто так, нужно совершить некую перестановку огненных знаков. Сделать ход. А дальше ход Звезды, и от того, насколько верно ты сходил, зависит с кем тебе придется сражаться не на жизнь, а насмерть.

Конечно, было бы здорово, если бы огненные знаки расшифровали. Пусть даже китайцы. Может быть, стали бы понятны хоть какие-то правила игры. А то ведь никаких подсказок. Играй вслепую. Звездопад они, видите ли, наслали, а ин-струкцию приложить не потрудились. И за что нам такое?

Звезда Полынь, говорит Церковь, это сказано в Библии, и это многое объясня-ет. По-моему, ничего это не объясняет, но я верю. Потому что горько.

Восьмирукий Шива начал прекрасный танец смерти, говорят в Индии, поэтому у Звезды восемь лучей. Кто я такой, чтобы не верить очевидному?

Восьмиглавый змей с восемью хвостами, говорят японцы, спустился с небес, чтобы полакомиться человечиной. Мне нравятся сказки про драконов и Змеев Горынычей, но мне не нравятся восьмиконечные звезды.

Это просто смешно, говорят атеисты и предлагают рациональное объяснение: Идет Третья Мировая Война с вторжением извне. Точнее, Всегалактическая Война. Очевидно, вся Галактика должна участвовать. Но что если земляне не достигли еще необходимого технического уровня, чтобы хотя бы долететь до фронта? Что ж… Если Магомет не идет к горе, то гора придет к Магомету.

Слыхал я, кстати, еще одну теорию. От Хромого. До Звездопада тот был помешан на ставках, и бился об заклад, что Звезды как две капли воды похожи на ставки у букмекера. Ты передвигаешь знаки, говорил он убежденно, а где-то там, здесь он высоко поднимал брови и закатывал глаза, что-то происходит. Может в футбол марсианский они играют. Если совсем не так сыграли – получи по полной, если немного не угадал – получи поменьше. Но ты понимаешь, здесь он мечтательно закрывал глаза, что будет, если вдруг угадаешь? Если кто-то угадает, хоть раз, то такое получит!.. Хромой говорил, что есть система, основанная на статистике, чтобы угадывать по ставкам. Обещал поделиться со мной выигрышной стратегией, но видимо что-то не учел, потому что однажды поймал Звезду.

Лично я ни с одной теорией не спорю, но пользы от них не ощущаю. Не так важно почему случился Звездопад, важно – что делать дальше нам, пока еще живым. И самое практичное – анализировать накопленный опыт: свой, чужой. И именно этим занимаются и волонтеры, и Старый Учитель, и научные центры. Самое ценное, что может сделать человек: пережить еще одну Звезду, узнать что-то новое, научить другого. За свои тридцать разумных лет я пережил бо-лее двухсот Звезд. И даже по волонтерским меркам – это много. Старый Учи-тель говорит, что я везунчик, и если бы он ловил Дьявола на живца, он бы ловил его только на меня, чтобы тот мной подавился.

Вот ведь сколько эта звездная дрянь зла и горя несёт, и все равно – красивая. Завораживает просто, стоишь как под гипнозом, любуешься. Старый Учи-тель говорит, что это мандраж, мол, неосознанно оттягиваю момент, когда надо вникать в знаки, ход обдумывать. Может быть, но ритуал никогда не меняю – дурная примета. На ход Звезда дает несколько часов, так что минуты роли не играют.

Медленно тяну ладонь к поверхности, рука словно в теплую вязкую жидкость входит. Это Звезда окружена силовым полем. Похоже на ремень безопасности: быстро двигаться не дает; если медленно – подается, если резко – блокируется. Поверхность на ощупь – слоновая кость, но кто знает... Охватываю пальцами снизу один из лучей, тяну на себя, упираясь обеими ногами в землю. Идет сначала еле-еле, но потом подается, постепенно стягиваю ее с можже-вельника. Так и плывет она на уровне пояса по инерции, иногда только еще подтягиваю. Тормозить тоже начинаю заранее, чтобы около будущего костра остановилась. Затем также постепенно завожу к Звезде вторую руку, и обеими руками начинаю давить вниз, пока Звезда не оказывается практически на траве. Так-то лучше, опускаюсь рядом, скрестив ноги по-турецки.

Звездных знаков на этот раз не много, почти все они сосредоточены внутри круга, лучи почти-что чистые. Вглядываюсь, пытаюсь за что-то зацепиться, и времени здесь экономить не стоит. Как говорил Старый Учитель, начинайте со скелета, а мясо подтянется. Скелетом может быть симметрия, связанные цепоч-ки знаков, либо абсолютный беспорядок. Словом, некая закономерность. Нужно нащупать ее, а затем определить участки, которые не вписываются в общую картину. Вот там-то ход и надо искать.

Иногда закрываю глаза, знаки остаются гореть где-то в сознании. Потом опять размышляю зряче. А вот ходить вокруг Звезды, смотреть на позицию с разных лучей не рекомендуется – устоявшаяся мысленная картинка смазывается. Нако-нец, определяю два участка, где знаки кажутся несогласованными. Один нару-шает симметрию, другой содержит плохое сочетание: пауки с божьими коровка-ми. Выбираю коровок, исходя из меткого мнемонического правила: ходи по-большому. Коровок много, а на другом участке нарушение симметрии незначи-тельное. И вот дальше возникают сложности. Коровок очень хочется отправить подальше от пауков, но путь упирается в многоножку, обойти которую можно либо справа, либо слева. И никак не могу понять в чем разница, многоножка вроде симметричная, но чтобы было без разницы - так не бывает. Сижу, сижу, никак мысль не двигается. Ничего не припоминаю насчет подобных многоножек и их взаимодействия с коровками. Только Старый Учитель лезет в голову со своей присказкой: Спокойно и просто он бросился с моста. Невольно начинаю массировать подушечкой большого пальца точку на шее, которая со Звездой связана. Нет, жжение не больше обычного, и невидимая нить не натянулась сильнее, нервничаю просто.

Отвлекся. Сходил до джипа, вернулся с рюкзаком. В глубину приготовленных веток, составленных шалашиком, просунул белую шайбу сухого горючего, поджег. Вкусно запахло дымом, вспыхнула и защелкала сухая хвоя. Как раз вовремя, дело к восьми, скоро сумерки, распухшее солнце медно-красным тазом накрывает самую высокую гору. Достал из рюкзака потрепанную форму, переоделся. Ничего такого особенного, ботинки на толстой подошве, длинные рукава, да ткань поплотнее. Нам в центр привезли боевые костюмы, которые не сковы-вают движений и чуть ли не удар саблехвоста выдерживают. Но честно говоря, я пока про желающих попробовать не слышал. Это защита, конечно, не нападе-ние. Но есть большое опасение, что также, как и в случае с оружием, боевые костюмы нарушают Принцип Простоты. Его сформулировали вскоре после Звездо-пада, когда народ по-простецки встречал неизвестных тварей пулями, снаряда-ми и даже ракетами, после чего многие города не просто опустели, а были стерты с лица Земли. Быстро выяснилось, что Звезды оценивают адекватность боя. Если, к примеру, ты выходишь с двустволкой, то вместо волка на тебя выйдет даже не волк в бронежилете, но автоматчик. Чем больше твоя пушка, тем с большей пушкой тебя встретят. Принцип Простоты гласит, что воевать надо проще. Незачем соревноваться с заведомо превосходящим технически вра-гом в технике. Приедешь на танке – они приедут на лучшем танке или на звез-долете прилетят. Поэтому использовать что-то сложнее холодного оружия не стоит, чтобы не уходить в высокую технологию. Со временем Принцип Простоты многократно подтверждался, хотя всегда находились ловкачи, желающие его обойти. Скажем, выходит такой на бой - гол как сокол. А когда противник появляется, быстренько бежит к загашнику и достает пистолет. Но не всегда это срабатывало, Звезды каким-то образом заранее узнавали о том, что боец рас-полагает оружием. Но даже если и срабатывало, то в следующий раз Звезда подсылала противника с учетом случившегося обмана. Принцип Простоты опять подтверждался. Правда, я слыхал, что в Индии есть йоги, которые в состоянии самадхи палят из калаша по звездным тварям по чем зря - и ничего. И якобы все потому, что Звезды извлекают информацию ментально, а йоги умеют закрывать мысли, думают о цветочках вместо пуль. Но йоги – товар штучный. Хочется у такого поучиться, только сможет ли он научить? Что-то я в России про такое не слыхивал. У Принципа Простоты есть еще важное следствие, проверен-ное опытным путем: если победить с минимумом дополнительных средств, то Звезда оставляет тебя в покое на более длительное время. Может, чтобы ты силы восстановил. Поэтому я холодное оружие оставляю в джипе, сразу не беру, использую только в случае необходимости.

Приготовившись, возвращаюсь к Звезде. Спокойно и просто он бросился с моста… По идее, подсознание уже должно было что-то придумать. Так и есть, хотя и не бог весть что, но сойдет. Как говорится, перед ходом не надумаешься. И незачем оттягивать резину в долгий ящик. Хотя Учитель всегда пенял мне на мою склонность к импульсивным решениям. Надо, говорил он, думать и еще раз думать, нельзя отдаваться на волю случая, если что-то неясно – думай дальше, если не думается – все равно думай, никогда не меняй решений без веской причины, не действуй сиюминутно. А я разве спорю? Просто я подсознание загружаю, чтобы не отлынивало.

Нащупываю пуговицу крупнее прочих в районе солнечного сплетения, сильно сжимаю двумя пальцами, чувствую ответную короткую вибрацию. Значит, видео-регистратор включился. Это хорошо, а то барахлил последнее время. Сажусь перед звездой. Перекрестясь три раза и сплюнув через левое плечо, завожу руку в силовое поле Звезды. Касанием указательного пальца отмечаю примерно половину божьих коровок (они теперь светятся ярче) и провожу линию справа от многоножки до пункта назначения. На Звезде появляется стрелка, а выбранная группа теперь обведена жирной линией. То же проделываю с оставшимися коровками, только направляю их слева от многоножки.

Все. Убираю руку и жду. Звезда дает мне пару минут, чтобы изменить решение, потом божьи коровки оживают и разделившись на две группы начинают огибать многоножку. И тут у меня в мозгу щелкает что-то про соотношение количества ног у многоножки и числом передвигающихся. Точно не могу вспомнить, что за связь должна быть и к чему это ведет. Пытаюсь сосчитать ноги у многоножки (а та уже пришла в движение, изгибается) и одновременно понять сколько ко-ровок в группах по отдельности и вместе. Постоянно сбиваюсь. Рука то не-вольно тянется к Звезде, то одергивается. Понимаю, что бесполезно уже что-то менять, невозможно уже менять, будь что будет, но подсчет и лихорадочные мысли остановить не могу. Ноги суммируются со штуками, в голове мелькают заученные таблицы. Знаки за знаками, знаками погоняют.

Съели они ее. Облепили с двух сторон и съели. Дурной знак. И до конечного пункта не доползли. Что ж, если доберусь до волонтерского центра, отдам аналитикам запись видеорегистратора. Пусть копают.

Смотрю, тем временем сумерки незаметно спустились. Солнца не видать, но еще не темно, костерок мой теплится. Ну, я пару заготовленных веточек с сухой хвоей подкидываю ему для подкорма. И встаю между вспыхнувшем огнем и Звез-дой. Военная хитрость. Они, когда появляются, всегда на огонь пялятся, за-минка происходит, можно успеть ситуацию оценить.

Там, где была Звезда, он вдруг и возникает разом. Беззвучно, без вспышек света, без запаха. А Звезды там уже нет, пропала также, как белое облачко до нее. Только не могу понять, какой-то он неплотный, размытый, словно ку-сок сумерек выдрали потемнее. Постояв у костра, он двигается в мою сторону, и в движении силуэт, наконец, принимает форму человека. По крайней мере, я могу различить голову, руки. В принципе, и ноги тоже, хотя они как бы сте-лятся по траве, а не вышагивают.

Тварей таких не много, я слыхал о трех. Если учитывать, что силуэт прополз через костер, не огибая, то остается только две, и одна из них мне очень и очень не нравится.

Неплотный двигается не шустро, и я провожу пробные маневры: подпускаю его поближе, уворачиваюсь, быстро разрываю расстояние, как бы убегая, останав-ливаюсь резко. Неплотный действует, как привязанный к запястью воздушный шарик. Или нет, не шарик, шарик-то добрый, его тронуть охота, а здесь – скорее, как консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту. Если бегу прочь – банка радостно припускает следом. Останавливаюсь – норовит задеть, ударить, царапнуть. В таком темпе, как он двигается сейчас, я могу избегать контакта довольно долго, но что дальше? Оторваться не выйдет, да и не слыхал я еще, чтобы кому-нибудь удавалось убежать. Но даже если убежишь сейчас, догонят в следующий раз. Принцип Простоты. И только так подумал, смотрю, неплотный ускоряться начал. Не то чтобы загонял меня, но пару раз уже чуть не задел. А дневная жара не до конца спала, еще чувствуется, мокрый я уже. Пора бы определяться. Тем более, что темнеет и скоро тени пропадут.

Подпустил я его поближе и веткой лиственницы похлестал. Не сильно так, для порядка. Ветке –ничего, не полыхнула, не изломалась. Неплотному, впрочем – тоже ничего. Тогда я делаю вид, что хочу оторваться от него. Двигаюсь быстро по широкой дуге, а неплотный мне углы режет, как заправский боксер, пытается прижать к горе или обрыву. И в один момент я вроде бы неловко задеваю его кончиками пальцев. Потом повторяю маневр еще раз, но уже задеваю поглубже, кистью.

Как будто в крапиву жгучую руку сунул.

Художник, хрен его побери!

Я не паникую, говорю себе, я спокоен. Спокоен – слово не подходящее, покоем веет, вечным. Уж лучше - хладнокровен. Я хладнокровен, говорю себе. А сам продолжаю двигаться и уворачиваться на автомате, пока мысли собираются. Собираются, собираются, да все не соберутся. То ребята на террасе под домиком голову тревожат, то Старый Учитель является с укоризной. Знаю, знаю – спокойно и просто он бросился с моста… Сейчас самое время вспомнить, что Старый Учитель про художника рассказывал. Потому что он единственный, кто вы-жил после такой встречи. Отзвездился, зазвездил, звезданул голубчику. И не-чего тут шутками да прибаутками мысли мои путать. Ну-ка, Старый Звездун, покопайся в моей памяти и явись в потребной картинке.

Худо-бедно, но что-то вспомнил. Старый Учитель – он такой. Пока не прикрикнешь, нормально не вспоминается.

Сам тем временем петляю, как заяц от лисы. Меж трех сосен. Вернее - лиственниц. Деревьев здесь не много, выбирать особо не из чего. Ускорившись, чтобы выиграть хотя бы пару секунд, прыгаю к одной лиственнице, у которой ствол не толстый и не тонкий, а как раз. Обнимаю ее обеими руками, ногами встаю потверже, чуть с наклоном вперед. А руки при этом ложатся поверх двух веток с противоположных сторон ствола, достаточно прочных, чтобы мой вес выдержать. Прижимаюсь лбом к бугристой коре, пахнущей свежей смолой. Глаза сами собой зажмуриваются.

Сзади по всему телу в меня впиваются комарики. Потом комары, комарищи, шмели, гвозди. Словно кто-то по ошибке записал меня в йоги. Едва успеваю начать дыхательную практику, чтобы не потерять сознание. Сознание терять нельзя никак, если нет желания стать частью свежего натурморда Художника. И вот когда кажется, что нельзя думать ни о чем, кроме этой боли, этих ужасных гвоздей - приходят видения.

Саблехвост наносит удары с разных сторон. Рубящие, колющие, иногда будто хлыстом щелкает. Еле успеваю парировать бердышем. В центре пещеры Учитель лежит на боку, в крови, рядом с еще одним, рассеченным надвое саблехвостом. Думаю, чья кровь? И зазевавшись пропускаю удар в грудь. Падаю. Крутятся вверху сталактиты, и меня затягивает какая-то воронка из камней, сталакти-тов, бердышей… знание… кричит… Учитель кричит. Сознание… кричит Учитель. Главное, не терять сознание, не утонуть в видениях. И мысли уже связные, и не было такого, мы вообще с саблехвостами вдвоем с Учителем не сражались. Это помнится с Хромым…

Снова боль. Гвозди раскалились. Сзади как будто кто-то наваливается, тяжелеет. От этого еще больнее. Но краешек сознания почему-то радуется. Неужели едет крыша? Откуда радость? Главное, не забывать про дыххх-хание… А кричать нельзя. Кричать и двигаться нельзя. Только не двигаться, потому что боль станет невыносимой, сознание не удержать… И стоять… устоять… ять!

Ладони и стопы мои прибиты гвоздями к деревянному кресту. Но боли нет, есть покой. Покой охватывает все тело, голова склоняется на грудь. Глаза. Так приятно закрыть глаза. Боль! Печень разрывают когти и клюв. Чертов орел! Никак не отвяжется. Или это Старый Учитель летающими когтями фэйчжуа рвет мне бок? Старый Учитель?

Раскаленные гвозди превращаются в длинные саморезы. Тот, кто наваливается на меня сзади, кажется, закручивает их все одновременно. И мне надо держать дыхание. А я даже не могу понять дышу или нет.

Ее уносят от меня. Мою пятилетнюю Катюшку. На руках ветерана она сидит спокойно, улыбается и машет мне ручкой. Потому что я ей все рассказал вчера, ответил на все вопросы, убедил, что все будет хорошо, и скоро она вернется ко мне после каникул. Я соврал. Я тоже улыбаюсь и машу рукой. И слезы. В глазах слезы. Она не может их видеть. А я и не знал раньше, что можно так улыбаться, чтобы слезы наворачивались. Оказывается, трудно, но можно. А может, мне только кажется, что плачу. Я ведь никогда не плачу. С пяти лет. Группа немощных, стариков, больных, тех, кто не может сам защищаться от звездных тварей, уходит за Порог. Ветераны из волонтеров едут с ними, чтобы защитить. Насколько получится. Когда-нибудь и я выйду на пенсию, и отправлюсь за Порог. Я вспоминаю, как стою в центре комнаты перед столом, за ко-торым сидят четыре понимающих, сочувствующих человека, и как командир гар-низона еще раз объясняет мне, что накопилась критическая масса, бойцы и во-лонтеры не справляются, надо изменить соотношение бойцов к мирному населению, что пришло время, и я должен все понимать, так как сам боец, а если оставить все, как есть, то погибнут все, не сегодня, так завтра, потому как арифметика проста и неумолима, чем больше людей в группе, тем больше Звезда нашлет тварей, и тут уж ничего не попишешь. А я говорю ему, что да, все по-нимаю. Звезда Полынь. Горькая Звезда. И я все это вспоминаю, и понимаю, но бегу к ветерану и Катюшке со всех ног. Потому что я не знаю, сколько они там протянут за Порогом, на сколько времени у ветеранов хватит сил, чтобы продержаться. Но я знаю, что из-за Порога не возвращаются. И я хочу еще раз обнять Катюшку. И догоняю, и обнимаю. А сзади кто-то тяжеленный наваливает-ся мне на плечи… отрывает меня от нее…

Я бью правым локтем: с разворота, чуть вниз и насколько возможно за спину. Локоть находит пружинистую, но вполне осязаемую массу. Затем левым локтем. И кричу. Потому что чувствую, как саморезы, ввинченные в мою плоть, выдираются с мясом. Но сейчас эта боль целебная. Руки нащупывают за спиной что-то склизкое и холодное. Ничего, ухватить можно. И я хватаю, и отрываю, и сбрасываю на землю шевелящееся нечто. Он тут же поднимается: черный, трудно различимый в темноте, в свете почти потухшего костра. Но уже осязаемый, плотный. Как насосавшийся клещ. Терпи, говорил Старый Учитель, терпи, пока насосется твоих мыслей. Вытерпишь – сбросишь. И я вытерпел. И уже не так горят мнимые раны на спине, в которые Художник заставлял меня верить. Гораздо сильнее горит рана в сердце, о которой я однажды приказал себе забыть, которую давно забыл, и по которой эта тварь полоснула.

Я прыгаю вперед. Кулаки раз за разом находят цель, и с каждым ударом я кричу. Это не слова, я не утруждаю себя словами. Это вой, хриплый, срывающийся, то низкий, то высокий, идущий откуда-то изнутри грудной клетки, рвущий горло. Собираю пальцы в китайский нож. Теперь пришло время терпеть ему. За Катюшку, за ребят под домиком, за Хромого. За то, что лезет эта тварь восьмиголовая в чужой мир, за то, что сапоги с восьми ног не снимает, за то, что обозвалась Полынью, а это моя любимая трава, мой любимый запах. В отличие от обычного кулака указательные пальцы в китайском ноже пронзают плоть Художника. Еще и еще. Из проткнутой туши толчками бьет жидкость, пахнущая помойкой. Еще и еще. Пока туша не валится на меня. Пока я не валюсь на зем-лю, поднимаюсь и с трудом заставляю себя сесть. Тело дрожит. По лицу что-то течет, по глазам, по щекам. Думаю, это не слезы. Я ведь никогда не плачу.

Нащупываю траву, рву изрядный клок и вытираю лицо. Во дела – полынь! Трава полынь. Горькая.

 


Лопасти

Любые совпадения в тексте - это плод вашего воображения.

 

Он сидел на высоком стуле у барной стойки, оглядывал дымное, шумное помещение. Трезвые парни на большом экране гоняли мяч по зеленой лужайке, нетрезвые парни за столиками иногда их подбадривали, если удавалось отвлечься от подруг.

Ирландский паб «Clever». Так гласила вывеска. Старые добрые ирландцы, зайдя сюда, кинулись бы бить морды за неудачную пародию. Но это было не важно.

Важно было, что Те были здесь. А значит, наводка была верной. Троих он за-метил наверху, одного за стойкой около бармена, еще один, маленький - скромно стоял у окна.

В который раз он поразился, как же слепы люди. Жалкие слепни, прожигающие жизнь! Багровеют лицом, проталкивают кадыками корм в горло, который да обратится в ком, вдыхают курево в компании с курвами, и не замечают чудовищ рядом. Где же ваш глаз вопиющего в пустыне? Не замечают, и от того не могут спастись. Но спасти их можно. Да вот хотя бы и он может их спасти.

Пора! На всякий случай он поправил заплечный рюкзак. Каждая мелочь... Потом он спрыгнул на пол, ухватил высокий стул за ножку и хватил им с размаху по барной стойке. Крашенное дерево послушно разлетелось на части, в руках ос-талась увесистая деревянная палка. Он прошел к входной двери и просунул палку между дверными ручками. Проверил, крепко ли. Каждая мелочь...

Когда он вернулся, в баре стояла тишина.

- Стоит тишина и дым коромыслом. - сказал он - Теперь вы слышите меня и, даст Бог, услышите. И, даст Бог, разглядите в дыму Тех, кто рядом - чудовищ, которых вы не замечаете, словно слепни.

И тишина лопнула.

- Аминь! Котик, этот ботан походу нарк. Мне так страшно, котик! Защитишь меня? - сказала рыбка с радужными глазницами.

Ее котик был здесь самым крупным: с бульдожьим лицом, с брюхом мокрым от пролитого пива и спиной, мокрой от нетрудового пота.

Котик послушно двинулся, и сразу вернулся привычный звук, как будто замер-ший вдруг мир тоже двинулся, да так старательно, словно извиняясь за досад-ную неловкость. Застучали вилки по тарелкам, рюмки и кружки стукнули по де-ревянным столам, заклацали застежки сумочек, вжикнули молнии барсеток. Кто-то полез за телефоном, кто-то задвигал стул, устраиваясь поудобнее. Официантка шепнула бармену: «Он ничего не заказывал еще...». В телевизоре забили гол и стадион грянул негромким хором.

Котик-амбал подошел и уронил тяжелую ладонь ему на правое плечо. Наверняка насобачился еще в школе: сначала ладонью вот так на плечо, а затем локтем упирался в горло, или же предплечьем бил вверх, чтобы клацнули зубы. Но не в этот раз. И когда локоть амбала пошел вверх и вперед, он захватил его руку на сгибе и резко вывернул, так что тяжелая туша охнула от боли и послуш-но пошла вперед. Потная рука с размаху хлопнулась тыльной стороной ладони на барную стойку, и он пригвоздил ее в самом центре ножом. Котик взвыл не хуже дворового кота по весне, толстое тело словно уткнулось в неудобно вы-вернутую руку и остановилось, дрожа все целиком, так что трясся жир, и ходили ходуном синюшные татуировки. По дереву стала растекаться темная кровь.

Теперь он действовал быстро, но без суеты. Подходил к снова притихшим посетителям, отбирал телефоны, рассаживал в нужном порядке. Чтобы им было хорошо видно, и чтобы было хорошо видно их. Дабы не мешал телевизор, он разбил экран резким ударом кулака. Смешно, эти люди боялись его, тогда как следовало им бояться Тех. Те были все там же, трое наверху, один за стойкой, где уже не было бармена, и один, маленький - у окна. Он старался не смотреть на них, чтобы не затянуло.

- Я буду стараться. Но понять вы должны сами. Иначе никак. Закройте гла-за и откройте заново. Что здесь, вокруг вас, самое опасное, самое страшное, самое чудовищное?

Через минуту он спросил:

- Итак, кто что наслабоумил? Не советую тянуть время, его у вас меньше, чем у меня. Итак?

- А может быть дело в том, что... типа, мы тут все выпиваем, веселимся - сказал худой долговязый парень в бриджах и футболке. Парень посмотрел на двоих друзей, словно ища у них поддержки, и ободренный тем, что его не перебивают, продолжил сбивчиво и с жаром. - Ну, мы выпили и курим, а вы вот трезвый, серьезный, у вас дела и наверное вы помогаете людям, а мы тут о себе думаем только, и пользы нету поэтому, а если кому-нибудь помогать, то таких, кому помогать надо, станет меньше и это хорошо, а если в бары ходить, то ничего не успеешь, не поможешь никому и это страшно. Этот бар давно закрыть пора, когда вы нас отпустите, мы сразу пойдем в деканат, заявление напишем, что бара около студгородка не должно быть, и надо лицензию отобрать, чтобы студенты пользу приносили, и не только студенты. Мы все поняли, понимаете? Это и вправду все чудовищно и страшно, и мы сразу пойдем в деканат.

Сидевший рядом со студентами бармен издал неопределенный звук.

- Кто еще что надумал?

Давешняя рыба с поплывшими глазницами робко подняла руку и сказала дрожащим голосом: «Мне вот за него страшно. Очень!»

Он обернулся и посмотрел на фигуру с пригвозжденной рукой.

- Это да. Я ведь говорил, что времени мало. Однако может быть страшно за него, но сам он не страшен. Ладно, давайте так. - Он ткнул пальцем в сторону одного из Тех, маленького, который стоял у окна на подоконни-ке. - Там кто? Все очень просто, скажите мне, там кто? Нет, не старуха с ягодами, не за окном, здесь в пабе. Нет никого? Все так думают? То есть я вас просто так тут собрал, я просто так завалился сюда и трачу на вас время, и там нет никого? Нет, я, конечно, терпелив как терпуг, но, блядь, не настолько же!

Он подскочил к сидящей впереди кудрявой девушке, с крупными кольцами в ушах и кольцом поменьше в правой ноздре. Та шарахнулась прочь, но он ухватил ее руками за голову, оттянул пальцами нижние веки, так что выпучились бельма.

- Ну вроде есть глаза, глаза глядят куда-то. Так в чем же дело? Кто там есть? Я же говорю: закройте глаза и откройте заново! Тех здесь на са-мом деле пятеро, а вы и одного не разглядите? Так, кто это сказал? Что? Еще раз, я не расслышал. Просто вентилятор? Ну, зашибись, а то я думал у меня глюки. Вы тоже думали, что у меня глюки? Нет? А я думал. Потому что я не понимаю, почему вы не видите того, кто существует. Все видят вентилятор? Ну вот. А почему же раньше не видели? А я скажу, что нет в том вашей вины, я для того и здесь, чтобы вы прозрели, чтобы заметили тех, кого перестали замечать. Но просто ли вентилятор? Нет не просто, ведь вы не видели его, пока вас не ткнули носом. И вовсе не просто вентилятор - чудовище!

Он вытащил из глубины столиков невысокого толстяка с блестящей лысиной. Толстяк постоянно улыбался, как добрый поросенок.

- Внимательно смотри. Не пропусти.

Вентилятор был небольшой, розовый, на пластмассовой подставке, стоял на по-доконнике, крутил прозрачное колесо слева направо и обратно. Вместе с коле-сом поворачивался его округлый, розовый как у Мумми-Тролля, нос.

Он выключил вентилятор. Колесо остановилось, превратившись в три розовых изогнутых лопасти.

- Видишь?

Он включил вентилятор. Лопасти закрутились, образуя прозрачное колесо.

- Теперь понятно? Улавливаешь принцип?

Толстяк улыбаясь кивнул.

- Вот так нехитро они и действуют. Лопасти. Не просто вентилятор, а ло-пасти! Лопасти - дело в них. Нет лопастей - и вентилятор не страшен, нет лопастей - вообще не страшно. Вот страшно тебе смотреть на вентилятор? А вот сейчас выключу - страшно? Чего улыбаешься? Не страшно тебе ни черта, потому как не врубился. Давай еще раз - включаю. Выключаю. Включаю. Не смотри на них долго - затянет. Смотри краем глаза. Кто-то чувствует страх? Ты? Не ври!

Он закинул руку за плечо, нащупал торчащую из рюкзака рукоять и плавным движением, как вытаскивает меч ниндзя, вытащил кувалду.

От удара вентилятор лопнул, брызнув во все стороны осколками пластмассы. Он закричал яростно, почувствовал, как освобождается энергия, украденная вен-тилятором у людей. Затем он преодолел барную стойку, перекатившись на спи-не, чуть не задев пригвозжденного амбала, но все-таки не задев. Со вторым вентилятором пришлось повозиться дольше, тот был крупнее, лопасти его закрывались металлической сеткой, словно рыцарским забралом. Он кричал и сми-нал забрало кувалдой, кричал и крошил лопасти, наконец одним ударом смял ножку вентилятора, как тонкий гвоздь.

Когда он вернул кувалду в рюкзак и обернулся, толстяк больше не улыбался. Наоборот.

- Страшно теперь? Вижу. Я убил лопасти, и вы спокойно чувствуете страх. Ведь почему не было страшно раньше, да потому что они морочили вас. Такие невинные, розовые, неопасные. А теперь нет их - и страшно. Пони-маете? Скоро вы научитесь не поддаваться им и чувствовать страх сразу. У меня на это ушли годы, а вы можете всего достичь быс...

***

Он осекся. Показалось, что в паб клочьями вползают сумерки. Помещение и всё внутри поплыло и слегка исказилось. За окном стемнело. Те трое, что наверху, замедлились, лопасти вязли в воздухе. Их вращение приобрело пульсацию, толчками накатывающую на стены и людей. Чертыхаясь он выбежал проверить дверь, убедился, что та все еще заперта. А когда вернулся, увидел Фрекен.

Она стояла в строгом черном платье до щиколоток, из под которого смотрели закругленные носки туфель. Волосы тоже были черными, слегка вьющимися. Они огибали бледный овал лица и ниспадали на плечи сливаясь с платьем.

Он замер и невольно смотрел, как она медленно поднимает руку и белыми паль-цами поправляет идеально лежащую прядь. Рядом с ней застыла фигура амбала с рукой, пригвозжденной ножом к барной стойке. Жирное тело больше не дрожало, потому что голова была свернута набок, и невидящие глаза указывали куда-то под потолок. А потолка не было. Было звездное небо, откуда свисали три лампы-вентилятора с вращающимися лопастями. Казалось, что небо обзавелось медленными пропеллерами и ползет к Земле. Кто-то дернул дверь паба. Фрекен приблизилась.

- Все отворачиваешься. - сказала она грустно. - А ведь они прекрасны. Смотри, сколько в них силы, как они закручивают воздух.

Он отвернулся.

- Разве таким ты был, когда мы с Малышом подобрали тебя? Когда ты сбежал от своего дружка и бомжевал по крышам? Тогда ты не отворачивался. Помнишь?

- Не помню.

- Не помнишь...

Она сказала это так грустно, что внутри у него что-то дернулось. В дверь паба заколотили чем-то тяжелым.

- Это потому - сказала Фрекен, заглядывая в него черными глазами - что ты бежишь от себя. Ты себя, свою природу отрицаешь. У тебя ведь тоже были лопасти.

- Чушь!

- Были. На спине.

Он дернулся, вывернул руку в локте, стал шарить за спиной. За спиной был рюкзак.

- Не юродствуй! - крикнула Фрекен и топнула туфелькой. Гулкий звук раз-дался, докатился до стен и отразился эхом. - Думаешь почему ты все время рюкзак таскаешь?

От сумерек отделился Малыш. Стоял светловолосый с огромными глазами, держал в руках трехлитровую стеклянную банку.

- Смотри, вот он - сказала Фрекен Малышу - отворачивается. Спроси его, вернется он? Спроси!

- Ты вернешься? - спросил Малыш, протягивая банку.

Ему стало дурно, как будто в голове кто-то усердно работал черпаком. Захо-телось бежать изо всех сил, он рванулся в сторону двери, в которую стучали еще сильнее и где уже звенело разбитое стекло. Но рывка не получилось, вместо рывка он почему-то сказал: «Собаку... Ты выбрал собаку.»

Фрекен возникла около Малыша. Она улыбалась.

- Так ты помнишь! Глупенький, собаку мы прикончили давно. Нам с Малышом нужен только ты. Но ведь ты помнишь! Ты вспомнил?

Фрекен и Малыш приблизились, стали больше. Ему показалось, что он теперь стал вровень с Малышом.

Входная дверь грохнула. Фрекен зло посмотрела в сторону входа.

- Ты вернешься? - спросила она - Ну же! Отвечай!

В паб ворвался здоровый парень в спортивном костюме с олимпийскими кольца-ми. Чемпион по боксу. Саня Панчер, у которого нокаутирующий удар с обеих рук. И Саня Панчер ударил.

***

Они тряслись в седлах по проселочной дороге. Он видел перед собой широкую спину Сани Панчера, который сидел впереди и ехал молча. Он тоже молчал, по-тому что чувствовал вину.

- Извини. - сказал он наконец - Надо было тебя дождаться. Не утерпел.

Саня Панчер молчал.

- В следующий раз я...

- Проехали.

- Нет, правда, я точно...

- Проехали!

Дорога свернула направо и под олимпийскими кольцами на спортивной куртке Сани Панчера мощно задвигались лопатки.

- Знаешь, там опять была Фрекен. - сказал он. - Фрекен и Малыш. Ты видел их?

- Их не существует. Это морок.

- Знаю, но мне в один момент показалось... Было так странно, как будто я что-то помню.

- Морок - на то и морок, чтобы морочить. Значит, вовремя я тебя вырубил. Не то затянули бы лопасти. А все почему? Ну, куда ты один лезешь? Сто раз говорили уже. Один против лопасти не воин. Трудно подождать было? Трудно? Я ведь не где попало шляюсь. Я между прочим нам деньги зарабатываю. Лохов на ринге молочу. Работаю. А потом приходится бегать, как собаке, вынюхивать, искать тебя, из лап Фрекен выдергивать.

- Ты тоже видел ее?

- Видел. Я с тобой столько лет, что даже твой морок вижу. Потому и выру-бил от греха подальше.

Дорога свернула налево и под олимпийскими кольцами еще мощнее задвигались лопатки.

- Слушай, а что ты насчет моего рюкзака думаешь?

- А что с ним?

- Ну, вот ты рюкзак не носишь. Если нужно - сумку или барсетку предпочи-таешь. А мне рюкзак нравится.

- Рюкзак - вещь путевая. Много чего напихать можно. Нож, кувалду.

- А чего сам не носишь?

- Не хочу.

- А я вот, если рюкзак снимаю, то вроде холодок такой по спине. Неуютно.

- Намекаешь, что я тебе спину не прикрою? Не доверяешь?

- Да нет, я не о том...

Дорога привела к деревянному мосту через журчащую речушку. Они спешились и пошли по гнущимся доскам.

- Куда мы на этот раз? - спросил он.

- Есть кое-что на Алтае. - сказал Саня Панчер - Говорят вдоль трассы по-навтыкали видеокамеры, чтобы водителей штрафовать. А чтобы электриче-ством запитать, камеры установили прямо на ветряки.

- На ветряки? Серьезно?

- Ну да. Это конечно не как в старые времена, современные такие ветряки: белые, на тонкой ножке. Но лопасти - вполне себе лопасти.

- А помнишь, Саня, ветряные мельницы?

- Шутишь? Я случайно что ли нас к ветрякам веду? Ностальгия.

- А тот писака так ничего и не понял, хотя кивал вроде, вроде записывал. И книга ерундовая. Совсем не про лопасти, не про чудовищ. Вранье сплошное.

- Так чего взять с такого? Фамилия даже деревянная была. Секретер?

- Сервант.

Они прошли мост и он вскочил в седло уже совсем в другом настроении. Полный бодрости и сил. Хотелось с копьем наперевес мчаться на ветряные мельницы.

На проселочной дороге набирали скорость два велосипеда. Стрекотали кузнечики и вертолет.

 

С пдф-версией номера можно ознакомиться по ссылке http://promegalit.ru/modules/magazines/download.php?file=1515909222.pdf

К списку номеров журнала «ВЕЩЕСТВО» | К содержанию номера