Виктория Лернер

Прошлыми дорогами

Историю моей семьи я начала писать, потому что история нашего народа и состоит из историй семей. Кроме того, я осталась в семье самой старшей, остальные уже не знают того, что мне когда-то рассказывали мои родители. И посвятила этот рассказ своим родителям – Риве Шуфман и Абраму Мошенскому.

 

* * *

У моего отца с детства была такая особенность организма: он спал четыре часа в сутки, полноценно при этом отдыхая. Бывает такая аномалия. Обычно ложился спать в полночь, вставал около четырёх утра.

На фронте, конечно, всё было по-другому, но он уставал меньше других – хотя, конечно, было очень тяжело. Война вообще тяжёлая работа. Товарищи про него говорили:         

– Абрам у нас – костяк Красной Армии!      

Действительно, он был не просто худощав – необычайно худ, но при этом так же необычайно силён физически и вынослив. Их часть с тяжёлыми боями отступала по Украине. Шли сутками, почти без отдыха, чёрные от пороховой копоти и усталости, обовшивевшие и небритые, еле вытягивая ноги из грязи августовских проливных дождей, теряя убитых, пряча по хуторам тяжелораненых. Легкораненые не покидали строя. Вот и теперь, когда часть расположилась на ночь в каком-то селе по хатам, он примостился на полу с краю. Обычно охотнее лезут в середину. Бросил в угол шинель и вышел во двор помочь хозяйке наколоть дров. Вошёл в хату, когда всеуже спали вповалку.

Хозяйка полезла на печь к детям, повозилась немного, шикнула на пискнувшую было девчоночку и тоже уснула.Отец ещё покурил во дворе, потом лёг и укрылся краешком своей шинели – сосед почти всю её натянул на себя. Проснулся и вышел наружу, когда небо стало только чуть сереть, солнце ещё и не всходило. Наверное, было часа четыре. Пошёл к колодцу умыться, шагов пятьдесят от хаты.                             

А село какое красивое! Вчера вечером и разглядеть не успели. Белые мазанки попрятались среди садов, в палисадниках огнём горят астры и золотые шары, очень крепко пахнет яблоками.        

Тишина взорвалась внезапно. Загрохотало совсем близко – фашисты начали артобстрел. Наших солдат видно не было – не успели проснуться? Вдруг за спиной взрыв. Он оглянулся – на месте их хаты чёрный столб до неба. Удушливый дым пополз книзу, посыпались комья земли и какой-то мусор.Отец бросился к дому, отчаянно надеясь, что хоть кто-то остался жив.Только добежал до воронки – за спиной взрыв. Оглянулся – на месте колодца столб земли, воды и дыма до неба... И всё это буквально за три-четыре секунды! Оглушённый, он упал.

Прибежали из штабной хаты, из других хат, стояли понуро. Подошли командир части и политрук.                                                          

– Рассказывай, – командиром был совсем молоденький лейтенант, только два дня назад сменивший погибшего капитана.

– А что рассказывать? Только вышел, а тут... – у него перехватило горло. Откашлялся, встал, доложил в нескольких словах. 

Командир покачал головой:                                                  

– Ну, рядовой, тебе везёт! Всего несколько секунд, никогда такого не видел...                       

– Много ты вообще видел, – проворчал пулемётчик Цыплаков. Ему уже было за сорок, его считали стариком. – Войне два месяца всего, мы всё драпаем и драпаем. Когда уже по-настоящему драться будем?.. А Абраше действительно везёт, не иначе как его бережёт его еврейский бог... Ну что ж, командир, командуй, пока нас всех тут не завалило.           

В этот день они дважды отбивали гитлеровцев от маленького украинского села. После третьей атаки пришлось отступать. Ещё через день их наполовину поредевшая часть соединилась с другой такой же. И опять отступали – медленно, с мучительно тяжёлыми боями, которые с каждым днём становились всё ожесточённее и отчаяннее.

Уже в степях между Доном и Донцом, когда фронт удерживался на одном месте по несколько дней, их отвели на переформирование. Три дня отдыха: дезинфицировать завшивевшую одежду, сменить развалив- шиеся сапоги и лохмотья на новенькое обмундирование, побриться-постричься, отмыться и отоспаться.

Абрам послал запрос: хотел узнать, где сейчас воюет старший брат Фима. Ответа ждал недели три, они снова уже были в боях. Ему ответили, что сержант Хаим Мошенский погиб в бою, что похоронка и личные вещи пересланы в город Первоуральск, куда эвакуирована его семья. Так Абрам узнал, что его родители с 13-летним Ароном и 19-летней Симхой успели эвакуироваться.                              

Стало немного легче – насмотрелся кошмаров на Украине. Только гибель брата легла тяжестью на сердце – они с Фимой были очень близки.                                                                               

Потом его ранило в ногу. Мышцы порвало, а кость не задело, это был осколочный снаряд. Жутковатый рваный шрам остался на всю жизнь. Но в госпитале настигла новая беда: скрутило болью в животе. Оказалось, прободение язвы желудка. Вот отчего ему постоянно было больно после еды, хотя никому в том не признавался. Вот язва! Хорошо, что это случилось уже в госпитале! После операции хирург заметил:           

– Хорошо, что ты такой тощий, а то бы не успели.                        

– Доктор, а после операции мне долго придётся выздоравливать?         

Хирург рассмеялся:                                                                 

– Лежать придётся не очень долго, но отвоевался ты, брат, окончательно. Тяжелее ложки тебе теперь ничего поднимать нельзя. Теперь тебе только белый билет светит. Означает – негоден к строевой службе.Вот и радуйся, что жив остался. Нога заживёт быстрее, чем нутро.

И при выписке-переводе в тыловой госпиталь выдал справку: ржаной хлеб запрещается, можно только белый,пшеничный. Видела я эту справку, мама показывала. Только впервые белый хлеб отец увидел через семь лет, в 48-м. К нему, ещё лежачему, пришёл посетитель. Сосед по палате, зайдя из коридора, предупредил:

– К тебе пришли, причешись!                                               

Это у них прикол такой был: у отца волосы были рыжеватые и негустые, да ещё коротко остриженные – их почти не было видно. Зашёл Аркаша Бессмертный, старый друг со студенческих лет. Они не виделись с начала войны. Аркадий сел на краешек кровати, глаза его подозрительно ярко блестели. Высокий широкоплечий красавец в ладно сидящей форме, и чуть не плачет! Он с юности так горячо и преданно любил Виктора (так Абрама называли в их студенческой компании), что был просто поражён, когда узнал, что друг оказался рядом с его воинской частью.

Они проговорили часа три и никак не могли наговориться. Лейтенантские кубики Аркадия ещё не успели потемнеть, сверкали в петлицах.                                               

– Ты уже давно лейтенант, Аркаша?                        

– Недавно, с неделю. Пришлось принять командование ротой, когда командира убили – это ещё месяц назад было. А к званию представили уже потом. Вот, привыкаю. А ребята мои ещё раньше привыкли... Витя, а тебя скоро выпишут?

– Если не будет осложнений, послезавтра швы снимут, потом встану, а там как комиссия скажет. Вот грозятся белобилетником сделать... Обидно. Знаешь, Фима мой погиб...                             

Через неделю они вдвоём сфотографировались. Рота Аркадия ушла на передовую.Отца комиссовали. Нога зажила, но кроме вырезанного желудка, обнаружился окопный туберкулёз, вскоре перешедший в открытую форму. Из-за него иногда внезапно отец терял сознание, постоянно кашлял, и очень болело в груди. Пришлось бросить курить. Пульмонолог предупредил:          

– Первая же твоя папироса может оказаться последней. Жить хочешь? Тогда бросай дымить.

 

* * *

Весна 1942 года была поздняя. Морозы стояли почти до конца марта. Абрам добрался до Первоуральска. Рива, его невеста ещё с довоенного времени, опередила его всего на несколько дней, уволившись из своего госпиталя-поезда. Она знала о планах Абрама, они переписывались с конца 1941 года. Рива уже начала работать на заводе, который сейчас называется Новотрубным, а во время войны делал реактивные снаряды для «Катюш» и подобную продукцию. По диплому её взяли экономистом в ОТЗ (отдел труда и зарплаты), но ежедневно была и вторая смена, на погрузке и разгрузке товарных вагонов.

Абрама взяли нормировщиком в БТН (бюро технического нормирования), от физической работы он был освобождён – на заводе было много таких демобилизованных по ранениям.                                                 

В июне 1942 года они поженились. На свадьбу кроме родни Абрама собрались соседи по бараку, они же заводские сослуживцы. Свадьба была весёлой, шумной, с танцами под патефон и угощением. Мама вспоминала, что на каждого гостя пришлось по полной тарелке пшённой каши, по две картофелины и по пол-луковицы. Ну, и разведённый спирт, конечно. И даже сладкий морковный пирог к морковному же чаю.

Ещё весной 1942 года заговорили о присылке американских войск в Европу. Вместо войск завезли американскую тушёнку и женские ночные сорочки. Они были такие красивые, с вышивкой и кружевами! У нас их носили вместо вечерних платьев, на зависть подругам, которым они не достались по мануфактурным карточкам.Зато некоторым достались американские ботинки, высокие, светло-коричневые, со шнуровкой.

В июне положение так и не изменилось. Второго фронта ждали, только о нём и говорили, но снова по карточкам получали тушёнку, ветчину и галеты, но не подмогу фронту.

Зимой 1942-1943 года тыл голодал. По карточкам выдавали такие крохи, что заводчане падали в голодный обморок прямо на рабочих местах, особенно подростки 13-15 лет.

Среди таких голодных фэзэушников был и мой дядя, ему в 43-м как раз было 15 лет.

Весной 1943 года завком нарезал всем желающим участки земли – по одной сотке на семью. Это 10х10 метров.Семья Мошенских решила не мудрить: посадили картошку, окантовали её в два ряда, ряд моркови и ряд лука. Это издавна известно: вредитель «луковая муха» отпугивается морковью, а «морковная муха» – луком. Значит, не будет потери урожая, а лук и морковь будут.

Но до весны нужно было ещё дожить. Тянулся декабрь с морозами и вьюгами. Мать собрала кое-какие вещи из тех, что удалось довезти в эвакуацию. В один из нечастых выходных Рива (на шестом месяце) и Симха, одевшись как можно теплее, с узлом, привязанным к санкам, двинулись по окрестным сёлам. Вышли затемно. Как назло, мороз трещал нешуточный. Но неизвестно было, когда в следующий раз будет выходной...              

Вернулись к ночи. Вместо узла с тёплыми вещами и вышитыми скатертями к санкам был привязан большой мешок картошки. Когда они, голодные и замёрзшие, затащили мешок в барак, когда обрадованные родители развязали его – оказалось, картошка уже вся проморозилась. Есть её было нельзя... Страшную шутку сыграл 35-градусный мороз.

 

Тётя Лея из Львова

 

В 1961 году, когда мне было 18 лет и у меня был первый рабочий отпуск на заводе, мама решила познакомить меня с родственниками.

Мы не поехали в Ольгополь, всё равно там уже никого из родни не осталось,а поехали во Львов к маминой двоюродной сестре Лее и в Москву, где жили пять маминых кузин и один кузен.

По дороге во Львов, в поезде, мама открыла блокнот, и мы постарались составить список выживших по городам – их оказалось около 60 человек, считая и вторые половинки – Львов, Москва, Кишинёв, Одесса, Омск, Ташкент, Томск, Новосибирск, Ейск и Херсон. Немногим меньше половины семьи. Разбросала война по всему Союзу...

Мамина сестра тётя Лея с мужем и двумя детьми не успели эвакуироваться из Львова и оказались в страшном львовском гетто. Муж Леи, крупный и сильный, в конце концов, умер от тяжёлой работы под дулом автоматов, постоянной плети надсмотрщиков и голода. А крохотная, тихонькая Лея, похожая на тощенького воробышка, умудрилась выжить и спасти детей.

Во время облав в гетто она прятала детей в пещерке глинистого обрыва, заросшего колючим кустарником. Обрыв начинался сразу за их домиком, во время дождей сверху, с горы, катились смытые куски глины и дёрна, древесный мусор. Фашисты даже не замыкали облаву с той стороны – её замыкала гора, крутой неприветливый холм, практически непроходимый.

На наружные работы Лею не гоняли – она выглядела не крупнее своих детей, девятилетней Ани и семилетнего Коли. В ней и росту-то было 148 сантиметров.

За 2-3 дня она научила детей вязать на спицах и стала принимать заказы.

Две-три сердобольные знакомые львовянки приносили шерстяную самодельную пряжу и передавали её через работавших снаружи, на ремонте дорог. Женскую кофту или мужскую фуфайку вязали три дня – мать делала самое сложное, рукава, Аня вязала полочки, а Коля –спинку, самое простое. За готовую вещь платили целую буханку хлеба, за пару носков 200  грамм. Часть шла тем, кто приносил шерсть, мать с отцом скупо отрезали себе по ломтю, остальное – детям. Конечно, этот заработок был не каждый день.

Коля мне показал, как он это делал. Набрал петли и связал полноска за 15 минут. Спицы мелькали в его руках так быстро, что я их почти не видела. Я была поражена и именно поэтому вскоре тоже научилась вязать.

Но это была только демонстрация. Ни брат, ни сестра после войны к спицам не прикасались. Слишком тяжелы были воспоминания... Никому не надо напоминать, чем было львовское гетто?.. И, кроме того, им обоим до сих пор по ночам снились грубая колючая пряжа и лязгающие тяжёлые железные спицы.

Коля работал главным инженером Львовского мелькомбината. Соседи уважительно называли его – пан инжИнер (по-польски). Аня преподавала в техникуме. Тётя Лея, согнувшаяся и почти растаявшая, вела хозяйство и держала взрослых детей в твёрдом маленьком кулачке.

Коля так и не женился. Мать заявила, что сначала должна выйти замуж старшая сестра. Но Аня тоже никак не могла выйти замуж – мама браковала всех потенциальных женихов подряд, пока они вообще не закончились. Мне кажется, тётя так бояласьостаться без своих выстраданных и спасённых детей, что была уверена, будто никто их не достоин.

Коля не очень переживал. По его словам, на его век баб хватит, зато тёщи не будет ни одной. Высокий, хорошо сложенный, обаятельный, да ещё на такой должности – женщины у него не переводились. Впрочем, я не уверена, что он был искренен...

А вот Аня страдала открыто, и только после смерти матери вышла замуж за вдовца с детьми и внуками и в девяностых уехала с ними в Нью-Йорк. Первое время мы переписывались, а потом как-то заглохло.

Тётя Лея, как только я появлялась перед ней, сразу же старалась усадить меня за стол.

– Эссен, эссен, – тихим, шелестящим голосом повторяла она.

Так и осталась в моей памяти – тихая, крохотная, особенно по сравнению с рослыми и громкими своими детьми, пошедшими в отца.Постоянно боявшаяся, что кому-то не хватит еды...

Соседки пользовались этим вовсю. Днём, когда мы с тётей оставались вдвоём, все десять дней,– раздавался звонок в дверь, я бежала открывать, и очередная пани вопрошала:

– ДобрЫдень, пани Вестелева дома? – как будто не знала, что пани Вестелева из дому не выходит. После чего, пошептавшись, уносила охапку чего-нибудь – от соли и чеснока до сахара и овощей.

По-видимому, дети всё это знали, но делали вид, что не замечают.

К списку номеров журнала «НАЧАЛО» | К содержанию номера