АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Маргарита Пальшина

Четыре эссе из книги «Живая вода»

Вместо предисловия к книге:

Название сборника пришло из сочетания слов: «живая», то есть правда жизни, и «вода» – а как ещё можно окрестить эссе? Эссе не предполагает ни сюжета, ни главных героев. Эссе – дневниковые записи разных лет. Голос времени, которое существует лишь в настоящем…

 

Птицы смеются в сумерках

 

Бывают дни – выскальзывают из памяти, ничего после себя не оставив, кроме занозы в солнечном сплетении: как будто не успела уловить нить, и она запуталась или хуже – оборвалась. Вопросы без ответов, безвременье, канувшее в сумерки. А что, если из таких дней и состоит жизнь, время?

В мыслях крутится фраза: «Птицы смеются в сумерках». Они и правда смеялись где-то над головой, невидимые в склонившихся к ночи ветвях деревьев.  Откуда взялась эта фраза? Возникла во мне, словно кто-то другой вложил её в мою голову.

В детстве у нас жила канарейка. Сначала она молчала в клетке, как рыба в аквариуме, и мы ставили для неё пластинки с птичьими трелями. Потом, научившись петь, голосила без умолку дни напролёт. Вечерами, захотев посидеть в тишине, мы накрывали клетку полотенцем – и птица мгновенно погружалась в сон. Вот и меня тоже – накрывает порой.

– Глядя на тебя, понимаю, почему все писатели – алкоголики. Вы таким образом пожары в голове тушите.

– Или наоборот, наполняем метафизические реки, которые несут наши лодочки к морю.

Иногда обнаруживаю заметки в телефоне или записной книжке, оставленные не мной, но кто ещё их писал, как не я? Состояние зомби или радиоприёмника. И кажется, невозможно разорвать этот порочный круг, чтобы побыть, наконец, собой, понять, где заканчивается Вселенная, которая в каждом из нас, и начинаюсь я – как её неотделимая частица, но всё же частица, а значит, нечто замкнутое в себе, имеющее очертания и смысл, отгороженное от мира собственной оболочкой. 

Для нас двоих я придумала золотой круг. Куда мы вошли, сбросив тело, душу, пространство и время. Невесомыми тенями – способными сливаться в единое целое, проникать друг в друга. И мы существовали в этом солнечном свете годами. И были счастливы тем, что мы далеко друг от друга (расстояние в тысячи километров) – и одновременно близко (под кожей, в солнечном сплетении, в глубинах сна наяву). Моё выражение: «вездесущие» или твоё: «я повсюду ношу тебя с собой» – по сути, одно и то же выражение, только с разной эмоциональной окраской: моё – определение для словаря, а твоё – личное письмо. 

Но подобно создателю я разрушила наш золотой круг. Придумала тебя, чтобы уничтожить. Таков закон Вселенной: чтобы родилось нечто новое, старое должно умереть. Мысли о бессмертии – утопия. Клетки, которые обновляются и делятся до бесконечности, вызывают рак, и тогда конец всему организму.

Получается, я создаю свои круги, чтобы разрушать общий порядок? В вагоне метро подумалось вдруг, что безумие или болезнь и есть возвращение в Эдем. Ибо сказано было: «Бог насылает мух на рану, чтобы исцелить». Нормальный человек – сумма обязанностей перед окружающим миром. Они все едут куда-то или зачем-то, и только я могу выйти из подземелья на любой станции – за пределы абсурда, потому что абсурдно жить для других, чужой, насильно навязанной обществом порядочных людей жизнью. Абсурдно называть профессию в ответ на вопрос: «Кто ты?». А болезнь, как и безумие, вышибает из колеи, даёт право побыть никем. Разница между болезнью и безумием в том, что боль лишает души, заставляя в полной мере ощутить своё тело, в здоровом состоянии невесомое, а безумие – напротив, отрывает от земли и уносит в заоблачные края.

И вот ты уже заблудился в родном городе, свернул не на том перекрёстке: раньше или, наоборот, позже – и очутился посреди улицы, которой тут не было. То есть, это ты по ней не ходил и сейчас торчишь на углу, растерянно оглядываясь по сторонам и силясь вспомнить, куда же она тебя приведёт. Стоит довериться потоку людей на улице и пойти вслед за ними или нужно вернуться обратно, чтобы свернуть там, где всегда сворачивал, и пойти проторенным путём?      

Впрочем, с тобой ничего подобного не случится. У тебя GPS-карта в телефоне.

«Хочешь быть свободным – закопай айфон в лесу!», потому что все случайности предопределены свыше, у Него – своя GPS-карта. Неисповедимые зигзаги твоей судьбы. И сворачивай – не сворачивай – всё едино.

Знаешь, в чём между нами разница, Ли?

«Почему, собственно, Ли, а не Че?».

Потому что «Ли» проистекает из глаголов «лить», «изливаться». Мы все живём, изливаясь в этот мир, Ли. А может, я просто опять подумала об Ангеле с двумя чашами в руках: золотой (будущее) и серебряной (прошлое), и о том, что время льётся в обе стороны. Бурлящий поток, засасывающий нас, как воронка. Мы боремся с течением – и тела изнашиваются, сила трения. Люди потом говорят: «Стареем», и считают, что время линейно. Но оно – водоворот.

Так вот, разница в том, что раньше, с тобой, я жила в будущем. Точнее, в мечте о будущем: золотой солнечный свет распадается на миллионы оттенков, а значит, и будущее многовариантно. А сегодня я проваливаюсь в прошлое. Увидела фиалку – и под ногами разверзлась метафизическая яма, мостовая всё та же, но шагаю по ней не сегодня, а в том далёком году, когда на газонах цвели вот такие же точно фиалки. Подумать только, во всём, оказывается, виноват несчастный цветок!

Может, хватит уже экспериментировать со временем и пространством? Вполне достаточно часов, календаря и всё той же GPS-карты. Для нормальных людей – да.  Я же не смогу тебе ответить, что реальнее: образ в мыслях или ускользающая в сумерки действительность. 

Мужчина в кафе битый час твердит подруге о Синае. Для меня Синайская гора – абстракция. Как наступает вечер в Париже, Праге, Барселоне… я вижу глазами памяти, а Синай существует где-то за пределами моей Вселенной, то есть не существует вовсе.

Если человека нет рядом, то его вообще нигде нет. И так всегда: живу в пространстве текста, а жизнь ускользает.

«У него короткое дыхание, чтобы стать великим», – сказал как-то об одном из нас редактор литературного журнала.

«Мы все не в ту эпоху живём, чтобы глубоко дышать», – хотелось ответить мне. Век скоростей размывает пейзажи за окнами, и мы смотрим на жизнь поверхностно – на бегу, не задумываясь, не ныряя в глубины метафизических рек. Клиповое сознание, действительность мелькает перед глазами, как картинки в соцсетях или на экране телевизора. И связующая нить мгновений рвётся.   

Сотни маленьких разломов и падений в прошлое, как образ вечного возвращения, туда, где была неизлечимо счастлива, как поиски потерянного между медитацией за бокалом вина с сигаретой и бестактно ворвавшимся в ночь чужим телефонным звонком Рая. Действительность любит напоминать о себе, когда дверь между снами и явью ещё приоткрыта. Она закрывает двери и стирает золотые круги, заставляя нас действовать – в установленном порядке.

Есть такое определение мастерства: «действие, отточенное до автоматизма», например, когда часовщик ночью вслепую может собрать механизм часов…

Я не умею и не хочу вслепую, и потому до слёз вглядываюсь в сумерки, словно всё ещё надеюсь ухватить ускользающую нить; кто знает, может, она и вытянет меня из водоворота времени. 

 

Отражайся в небе чаще!

 

Утро Питера. Хмурое и сырое. На Марата, 30.

Снова отключили электричество. Соседи вывалили толпой в колодец двора, кричали: «Гостиница незаконно отнимает у нас свет!» и грозили кулаками моему окну. Потом разошлись кто куда, но никто не вызвал аварийную службу. Хостел в бывшей коммуналке приютил меня на пару ночей, а они так живут годами! Без света, воды, в тесных комнатках Раскольникова на девять шагов, где даже не ледяные ветра хлопают форточками, а сквозит само время. Стена напротив в язвах облупившейся штукатурки, а соседские окна так близко, что кажется, меня видно за мутными стёклами даже без света. 

Где-то над крышами в сером небе истошно рыдают чайки.

Я сижу на широком подоконнике, зябко кутаюсь в плед, допиваю коньяк, курю и  читаю ваши вчерашние смс-ки.

Сначала нежно: «Может, пивка?», через пять посланий настойчиво капслоком: «ПОЙДЁМ ПИТЬ ПИВО!», иронично: «ПИВО ГРЕЕТСЯ!», «ПИВО ВСПОТЕЛО, А МЫ ЗАМЁРЗЛИ НА СКАМЕЙКЕ!», глубокой ночью: «Скажи, ГДЕ ТЫ! Мы возьмём друг друга в руки и донесём до твоей стороны. Неву переплывём, если на Петроградке»… Переписать их, отредактировать – и получится юмористическая миниатюра под заглавием «Шальная ночь петербуржцев».

Задумалась о том, что в такую ночь я вдруг поняла душу Питера. Он первый стал для меня городом людей. Например, в Москве я люблю переплетения старых улочек, где из каждой подворотни и от каждого фронтона веет историей и поэзией, но ненавижу людей: приезжие, равнодушно рвут город на части. И из-за этой бойни нас ненавидит весь мир.

«Как ты живёшь, такая нежная, в московском аду?», – спрашивали вы меня.

Не знаю, я люблю Москву, она для меня как жена. А от людей стараюсь держаться на расстоянии: уж точно не согласилась бы пить вино с первыми встречными, в Москве это опасно для жизни.

Венеция стала для меня любовницей, в первый приезд я в ней заблудилась (лучше сказать – утонула), а потом тяжело болела ностальгией после возвращения в Москву, где голуби на сияющих на солнце после дождя площадях напоминали мне Сан-Марко. В Праге могла бы жить, её красные крыши согревают и обнадёживают, от Барселоны испытывала головокружение, Париж ощущался чужим, городом беглецов от своего прошлого... Но всё это были улицы, мосты, площади, фонтаны… А у Питера теперь человеческое лицо, точнее, ваши лица.

Познакомил нас Пушкин. Присела на скамейку у памятника. И когда в третий раз вы подошли ко мне с предложением скрасить ожидание принца кьянти, сдалась, сжалилась и рассказала, что никого не жду, что два года назад писала на этих улицах роман, а герой романа живёт в доме-корабле, чьи портики поддерживают атланты, а сам дом до сих пор плывёт над Невским проспектом и Пушкинской улицей в неведомые дали в моих снах, и надо бы как-то прекратить это плавание – посидев на заветной скамейке, возвращая дань прошлому. 

Один из вас воскликнул: «Так не бывает! Я живу в этом доме! Могу сводить тебя туда на экскурсию». И он тоже оказался писателем…

А ты рассказал мне свою историю: «Тесть увёз жену в Париж. Прислал телеграмму: «Когда будешь зарабатывать столько, сколько зарабатывает среднестатистический парижанин, верну тебе её обратно». У меня не получается накопить столько чтением лекций в Университете, тем более, что преподаю не основной предмет, а факультативный. Так и живём, она в Париже, я в Питере. Как чужие…».

На Невском проспекте с шарманкой в руках стоят предсказатели. Нужно кинуть монетку в прорезь картонной расписной коробки и вытащить свёрнутое в трубочку предсказание. «Сбываются», – подбодрил меня ты.

«ОТРАЖАЙСЯ В НЕБЕ ЧАЩЕ!», – было написано на моём листочке. Пальцы невольно задрожали. Год назад врачи предсказывали мне: «Максимум полгода, осени не увидишь…». Но я мечтала!

Сейчас же перед глазами в хмельном тумане проносилась белая ночь, но я так и не смогла поверить, что мне удалось.  Я больше не мечтаю о «полке вечности», потому что в больницах осознаёшь до конца, до последней капли крови свою смертность. Никто не позволит раздвинуть облака руками, чтобы увидеть «след, оставленный тобой на земле». Нет, всё нужно успеть при жизни. И теперь для меня существует только земное: глоток кьянти, тепло руки, дождь, крики чаек…

«Но если живёшь, значит – будешь!» – сказал ты, улыбнувшись так просто и ясно, что я почувствовала, как затаённый где-то в глубине души страх покидает меня, растворяется в предрассветном небе – чтобы уже никогда не вернуться. Тебе я сразу поверила.

Почему? Поняла, прощаясь с вами у подъезда на Марата, 30. Соседи снова, сбившись в кучу, орали матом, размахивая руками, напоминая стаю разъярённых помоечных чаек.

«Уроды, – с неприязнью вырвалось у меня. – Орут и орут вместо того, чтобы хоть что-нибудь сделать, вызвать электрика, сантехника или что там у них опять отключили».

«Мне не нравится слово «уроды», – озабоченно ответил ты и добавил: – У них всего-навсего своя жизнь. Такая, какая есть. И другой не будет». 

Вы провожали меня с надеждой: созвонимся завтра, чтобы  продолжить наши белые ночи. А я, поднимаясь по лестнице в свою конуру, уже знала, что завтра телефон будет выключен, и мы никогда не встретимся. Московская привычка: слишком много дел и событий, и даже к близким друзьям в трёх станциях езды на метро собираешься в гости годами. Питер в тот момент был важнее вас: слишком много памятных мест, от которых предстояло освободиться, так что в маршруты моей памяти вы не вписывались. Время – бежит, убегает. Жизнь коротка. Некогда выслушивать ночи напролёт чужие истории, глотая одну «собачку»  за другой в барах, разбросанных по Пушкинской и Невскому, нужно писать свою. Некогда оглянуться, понять банальную истину, что город состоит из людей, которые в нём живут…

 

В голове звучат строчки нового стихотворения: «Здравствуй, я пишу тебе…». Из Москвы, Питера, Парижа, Праги, Барселоны, Венеции…

Логично закончить его словами:

«Здравствуй!

Я пишу тебе, откуда уже не пишут.

Ты не поверишь, но и здесь расцветают вишни…»

Разорвала листок, выбросила. Подобные строчки, мечты о вечности, о запредельном, о Замке над Мёртвым морем подтачивают нас, как камень вода, подобные мысли нас убивают. Никогда больше не буду писать их. Я остаюсь на земле. Среди живых. И не важно – как долго. Главное – просто быть, бесконечность заключена в мгновении. 

Через несколько часов поезд умчит меня в Москву. И сейчас, сидя на подоконнике, я поднимаю голову к плачущему дождём небу, словно оглядываясь тебе вслед. Я не запомнила твоего имени, но один из моих будущих героев, кем бы он ни был, обязательно унаследует твой взгляд на мир. Светлый, открытый, жаждущий всем добра – и жизни, но такой неприкаянный, непутёвый на её бесконечных дорогах и перекрёстках.

Я смотрю в окошко неба из колодца двора, и мне хочется пожелать тебе счастья – пусть не безоблачного, но бездонного, как этот рассвет.  Потому что знаю теперь: города – это лица людей, и они отражаются в небе, когда скучаешь и хочешь вернуться.

Отражайся в небе чаще! 

 

Сон с февраля на понедельник

 

 «…Говорю я о турах и ангелах,

о тайне прочных пигментов,

о предсказании в сонете,

о спасении в искусстве.

И это – единственное бессмертие,

которое мы можем с тобой разделить …»

(Владимир Набоков «Лолита»)

 

… – Способность испытывать страсть – это талант. Она поднимает над любой реальностью. Страсть – это всегда полёт. Рождённому ползать и не понять. Куда ему покорять Эверест, жечь в отчаянии свои романы, безумствовать от лёгкого прикосновения полудетской руки… Ему не дана судьба Икара. Всё равно, что слепому рассказывать о красоте закатов в горах. Вы думаете, это разные чувства? Отнюдь, корень страстей един: вспомните шкалу семи смертных грехов. Абсолютный свет есть тьма, а тени оживают в солнечную погоду. Важна только сила желания, которой наделяет душу природа. В объективном пространстве Вселенной нет знаков «плюс» и «минус» – разрушение в том числе созидает – есть лишь способность или неспособность. Это люди выдумали законы и мораль, чтобы не сойти с ума, не уничтожить друг друга, чтобы… оправдать собственное бесчувствие.

–  Так ты веришь в исповедь извращенца?! И защищаешь Гумберта Гумберта?  

– Защитить перед лицом закона не получится. Но оправдать можно любого. У каждого из нас – своя правда, свои причины покориться той или иной судьбе...

Есть произведения глубоко личные. Их невозможно оценить, потому что живёшь в персонажах. Нет ничего сильнее первой любви. Её проносят через годы, её ищут в других всю жизнь. Если бы Анабелла не умерла юной, Гумберт Гумберт не воскрешал бы её в нимфетках, не догнал, не пленил бы в Лолите. Они бы взрослели и старились вместе – и умерли в один день. И это была бы самая прекрасная история о любви на всю жизнь, о лебединой верности до гроба – и так далее и тому подобное, столь ценимая обществом поборников устоев, границ и пределов. Но Анабелла умерла. Родилась Лолита. Гумберт достиг запределья. А мне всё чаще кажется, что именно там, за чертой, обитают мечты. Больничный сад, где они бродят изуродованные и бескрылые, с безропотной улыбкой ожидания, когда же их, наконец, заберут домой. Но мы не приходим. Мы закрываем глаза и стараемся стереть их из памяти.

– Сожги их! Поэты, взрослея, жгут свои первые стихи. Ну, смешно! Свечи, зеркала, чёрные глаза…

Маленький провинциальный город. Единственный Большой Театр. Его отец работал там осветителем. Мать моей подруги – костюмершей. А мы по контрамаркам посещали буфет. Нет, иногда выходили, конечно, для приличия на балкон послушать в сотый раз «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?», но настоящим театром были наши улыбки. В зеркалах отражались свечи, театралы пригубляли бокалы с шампанским и чайными ложечками ели красную икру. А мы смотрели друг на друга, как заворожённые, жадно ловя случайные взгляды и отражения.

Помню понедельники февраля. По понедельникам спектаклей не было, буфет закрыт, и мы катались по городу на троллейбусах. По кругу. Одна линия из моего района новостроек – в его заречный с деревянными покосившимися домиками. На какой-нибудь остановке он вбегал в троллейбус, отыскивая меня взглядом. И таял снег на чёрных вьющихся волосах, и свет фонарей струился за окнами, и февраль был мягок, тёпл и вечен… как его улыбка.

Мы ни разу не обмолвились ни словом. Со временем «наша любовь» объединила – и разделила чуть ли не весь город.

– Не тех любишь. Пишешь стихи, а он двух слов связать не может. Девочка из благополучной семьи, а с Зареки только семьи алкашей ещё не съехали, – твердили одни. А другие отчаянно пытались нас познакомить, подталкивая друг к другу. Но тщетно. Дни бежали, я писала стихи, снег оборачивался дождями – проливными летними, моросящими осенними. Свет свечей растворялся в отблесках рыжих фонарей…

Мне бы хотелось написать роман, но как? Я не помню деталей, дарующих жизнь, хранящих прикосновения времени. Сожгла по совету великого поэта всея Москвы. Да и кто бы читал? Роман о любви подростков должен быть написан для них, сегодняшних, их музыкой, на их языке, а любовь родом из девяностых – это уже печальные воспоминания тридцатилетних. Вымученная ностальгия, не нужная никому: люди предпочитают жить настоящим.

Она писала стихи… А ещё циничные письма «на заказ» в розовых конвертах: «Я вижу, как твои руки обнимают меня». И была повинна не в одной потере девственности после таких писем. Лихие девяностые, свобода, нигилизм и вседозволенность. Никогда в жизни я столько не зарабатывала творческим трудом. Мне несли всё: пачки дорогих сигарет, купленные на деньги «на школьные завтраки», модные «фенечки» и шмотки, билеты в кино и на дискотеку, сворованную у мамы косметику из Duty Free… Я исполняла чужие желания. Ты боялся взять меня за руку. Робкий черноглазый ребёнок, отказывающийся взрослеть. Наш февральский сон так и не сбылся. Она уехала в Москву; он сел в тюрьму за случайную кражу.

А я знаю теперь, что в способности летать изначально коренится ненасытная жажда падения...

Ещё один понедельник  – много лет спустя. Далёкий заграничный город слегка подёрнут осенью. Мы сидим на балконе с видом на фахверковые домики в окружении  дымчатых гор. Дорожки от рыжих фонарей дрожат на мокром асфальте улицы, скрывающейся за поворотом. Я оглядываюсь через плечо – и вдруг сквозь чужое лицо проступает полузабытая мечта. В смущённой улыбке угадывается знакомый привкус счастья. Теперь уж запретного. Я замужем, ты – в дороге. Да, у меня есть талант, но это – всё, что у меня есть. А у тебя впереди бесконечное будущее.

Подумать только: всю жизнь выбирала мужчин арийской внешности, как будто чёрные глаза виноваты в плохих стихах! Говорят, от большой любви пишут плохие стихи – и я сожгла её… А потом карабкалась выше и выше: фестивали, публикации, награды, чтобы рассказать о тебе. Искала твоё воплощение в каждом встречном случайном прохожем – в глубине души страшась, что найду. И вот сейчас ты берёшь меня за руку… Но мне нельзя остаться. И невозможно уйти.

Я упаду, с грохотом роняя на пол милые сердцу предметы быта и семейные фотографии. И в доме моём поселится тишина, какая окутывает землю после невидимых катастроф и тайных трагедий.

И снова сердечный мой мёд будет капать на страницы писем никому в никуда. И снова мне предложат сжечь эти письма.

Но на этот раз я откажусь.

 

День накануне

 

– Операция завтра, – сказал мне врач.

А сегодня с виду обычный солнечный летний день.

День накануне…

Я боялась не пережить наркоз. Снилась Натка. Мы блуждали по тёмному лабиринту комнат, как когда-то по узким улочкам сумрачной Риге. Я снимала кино об ангелах, а Натка случайно попала в кадр. Махала руками, как крыльями, и улыбалась, а остроконечные крыши сходились над её головой крестами...

Она не очнулась от наркоза после операции. На похороны я не смогла прийти – тяжело заболела, и всё твердила себе: «Я запомню тебя такой. Ты всегда улыбалась. Я никогда не умела так». А сегодня она принесла мне настольную лампу, и во сне вдруг стало светло. 

Как сейчас на Патриарших прудах, где солнечный свет отражается в воде и слепит глаза, а лебеди нежно касаются друг друга шеями так близко от берега, что кажется, протяну руку – и тоже поглажу.

На бульварах отцветают каштаны.

В подземном переходе скрипки соревнуются с виолончелью и альтом. Вивальди давно мёртв, но всякий раз оживает в своей музыке. Солнечные лучи тянутся ко мне из просвета, бегут следом по переходу. Чудится, я могу сжать их в ладони – и ощутить тепло. Натка была права, когда зажгла настольную лампу во сне. Свет – это материя. Существуют два мира: материальный – тот, где мы щуримся от яркого света, и мир антиматерии – там непроглядная ночь. И ни души вокруг. То есть, вообще никого и ничего нет. Пустота…

Это похоже на кинофильм, где перед ЗТМ возникает кадр, засвеченный солнцем, нездешний и невесомый. Стоп-кадр, внутри которого мерцает вечность. Миг, в котором заключена целая жизнь. И лучи тянутся во все стороны: воспоминания – в необозримое прошлое, мечты – в нескончаемое будущее (нескончаемое, потому что несбыточное). Миг, где мы останемся навсегда, юными и прекрасными. И город будет хранить наши шаги и соприкосновения рук, и всякий раз, когда в переходе заиграют на скрипках, мой маленький призрак тихо прислонится к колонне и будет ронять невидимые слёзы под ноги музыкантам.

Ты сказал, мне грех жаловаться на жизнь. Я всегда прохожу по грани между легко и невозможно, что другой на моём месте давно сломал бы себе шею, а я – живу.

Когда всё закончится, ты принесёшь мне в больницу флягу коньяка, мы выпьем «за жизнь» и будем смотреть, как неистовая гроза ломает деревья за окнами.

И я подумаю: «Можно ли назвать жизнью один день? И не в нём ли заключено бессмертие?».

 

 

Ознакомиться с пдф-версией номера вы можете по ссылке:

http://promegalit.ru/modules/magazines/download.php?file=1501441081.pdf

 

К списку номеров журнала «ВЕЩЕСТВО» | К содержанию номера