АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Галашов

Прошлогодний снег

Закрытый город

Саша держал маленький катран. Испытать удачу к нему заходили приемщик макулатуры, приемщик с мясокомбина и еще парочка при делах любителей простой и доступной игры в двадцать одно. Проигравшись, первый принимающий частенько расплачивался талонами на книги. Саше это нравилось. Распространение было его личным вкладом в окультуривание интерьеров - и просто личным бизнесом. Как и картишки, впрочем.

Я был нестабилен в то переходное время. Само время менялось с московского на местное и обратно, и человеки в Кремле зачастили... Я не знал, когда вернусь домой, уходя утром с молочным бидоном. У Саши появлялся уже на исходе. Просто лежал на диване, смотрел в потолок или с закрытыми глазами - мультики. Не шевелился, боясь убить странствующего по мне таракана. В туалет даже не выходил. Был обезвожен. Такого меня он всегда принимал, хоть и без радости, но со спокойным сердцем. По-христиански. Из выкрестов был или агностик? Но по-другому, глядя на меня тогда, не скажешь.

Однажды примерно таким явился с Нади. Вот она-то и бегала без конца в туалет в неглиже.

Утром просыпаемся. Шепчет с испуганными неморгающими глазами: что-то шевелится в трусах - пасматри... Туда бумажный приемщик насовал абонементов, сколько было не жаль, от всего сердца, чтоб не прихватило. Так, видимо, был взволнован стриптизом, и карта шла. Насмотрелся фильмов непрокатных.

Поднялись и - в кабак. Салфетки на столе вытащили, вместо них воткнули талончики - налетай! Народ продажный засуетился. «А можно мне два?» - «Да, хоть все!» Широка душа. Страна моя самая читающая.

Дело к вечеру. Талончики остаются еще на музыку. Что? Музыкантов не будет? Кто умер? Мы не в курсе. Траур в отечестве? - будто его и так нет. Тогда шамптира несите. И мы выпили, звякнув фужерами с советским полусладким, во сне почти. С Новым Годом посреди марта.

Сашу убьют - зарежут, как маленькое закланное животное, прямо на лестничной клетке в нулевых в Дзержинске, куда он переедет конечным пунктом после третьего размена квартиры в Нижнем, оставшейся ему после отъезда отца и брата в Израиль. Надя умерла раньше в родном Городце, в котором решил остановиться Александр Невский, возвращаясь из Орды. В свои золотые годы она дружила с одним молодым человеком. Его отец застал их вдвоем. Она показала ему свой паспорт. Смотрите - не замужем. Тот разглядел прописку. Вечером позвонил главному милиционеру области. Ей вручили подписку о невыезде. В Городце. На всякий случай.

16 декабря 1986. Горбачев по телефону, который только подсоединили Сахарову в Горьком:

- Хватит вам там сидеть. Давайте к нам в Маскау.

(Может, даже пятница была.)

Мы сидим, звонка ждем-с...

Тавтология, конечно: убей в себе государство - или оно добьет тебя.

 

Holidays in the Sun 

Черную «Волгу» я покупал у друга, де юре принадлежащую его отцу, бывшему губернатору (председателю облисполкома). Но оформить не успели - бывший умер.

Мне ничего не оставалось, как кататься по доверенности сына с его водительскими правами. В жизни всё случается, всё ок - мы друзья. Только совсем разные,  если приглядеться.

Гаишники иногда останавливали: кому было безразлично, а кто смотрел с прищуром.

- Не похож... А где работаешь, Cаш? Чем торгуете? Сахарком можно разжиться у вас? А не наебешь, Саш?

В ответ я равнодушно, но глубоко проникал в его разрез, как боксер перед боем. Телефон давал всегда правильный, так же равнодушно, на всякий случай.

Мобильных еще не было, только Пелевин лежал справа на сиденье.

Появлялся в конторе: мне звонили? Иногда секретарша артикулировала: апиать какова-та Сашу шпрашивали... заипали.

В конце каждой недели мы выезжали в Зеленый город к веселым и юным знакомым на партийные дачи, наполовину розданные новой властью кому попало в аренду. Вот там начиналась настоящая жизнь, за что боролись. Игра слов и театр теней. Вагоны и фуры летели с запада на восток, с cевера на юг и в обратных направлениях. По ночам от мерцания углей в мангалах зрачки загорались никем до этого не виданной красной ртутью.

Вот Серега Тимин на первом в городе «саабе» проездом из Санкт-Петербурга. В 80-х он с ветром пролетал мимо на каблучке-москвиче. «Ten o clock postman bring me her letter, ten o clock Timin make me feel better,» - неслось вслед.

А вот Андрей Анатольевич пожаловали на чай к Борису Ефимовичу до того как поссориться.

Григорий Явлинский с командой сидят в столовке напротив, нешумно закусывают под программку 500 дней, которая только что родилась здесь в болдинскую осень.

Никита начинает снимать «Утомленных солнцем». Пошел мокрый хмурый снег. Я иду по скользкой тропинке с белоснежным щенком бультерьера, и мы чуть не сталкиваемся в сумерках.

- Английская порода, - проявляет с опаской осведомленность.

- Собака Баскервилей, - глупо шучу.

Он усмехается в комдивские усы.

В понедельник все возвращаются на службу и в свободное предпринимательство, Арам Эдуардович будет лежать, как только сможет написать Марат Басыров, «сброшенным с крыши». Я останусь спасать рядового. Морская пехота в Грозном. Рокки, не повзрослев, умрет от чумки, когда я буду в Дагомысе. У портье возьму позапрошлогодний номер «Юности» от нечего делать - в нем будет Ванькина публикация - Ивана Чуранова. «The Wall» была... в начале.

«Holidays in the Sun». Под нее мне брили лоб.

 

Ночной полёт

В детстве мы вместе болели за канадцев: казалось, что это юраяхипы вместе с паплами вышли против поющих гитар и самоцветов. Когда Пол Хендерсон на последней минуте забил победную шайбу, стало ясно, что Бог - с большой буквы и не фраер, и, по крайней мере, любит хоккей. Наши тоже играли в хоккей, просто Он был на другой стороне. Друг вздыхал: жаль, что я не увидел в деле «Ракету» Мориса Ришара - его вдохновляли их мушкетерские имена. Кто-то тогда привез в Горький коньки Боби Орра с автографом, с деревянными ножнами на лезвиях. Сам Орр не играл в серии, травмированный, он просидел туристом на скамейке. Леша продал свою коллекцию марок и еще что-то из дома, купил их. Неприкосновенными они висели у него над кроватью, пока не ушли перед армией в кабаке.

И он любил Экзюпери. А я всегда был равнодушен, как к сказкам разным. Жизнь летела ракетой...

...У меня был ночной полет в Лион в аэропорт экс-Сента. Мобильный выключил заранее, на всякий случай, чтоб не начал кто-нибудь гнать пургу перед отъездом. Прилетаю, сразу - на связь, вижу: Леха звонил, загулял значит. Ну, еще наговоримся, милый мой чел. А через день звонок его жены, вдовы уже: Леша умер... Я все смотрел на бесполезный кусок пластмассы, словно он умер у меня на руках. Теперь стараюсь не отключать телефон, но разве это кого-то спасет и что искупит? И звонков ночных почти не стало. Одна хуйня только, прости меня...

в объятия течет ока

какое же проклятье ё моя

и волга иволга души

спорхнувшая как пух

с нее в июнь

сказала мать

бывает всё сынок

вот я смотрю окрест

на стрелку трех дорог

он был мне запад север юг

окурочком потух звонок

к чему если не вдруг

не ходит местный троллейбас

в дождь без зонта и без кента

ни глубока и ни длинна

56-я широта

 

С умным человеком и поговорить любопытно

Я закрываю глаза и вижу - летящую с Чкаловской лестницы мою коляску, коляску другого детства, прямо под ноги корабля-героя, который героем на самом деле никогда не был. Взяли похожий, пристроили нужные детали, написали. Особо одаренных из нас ждет такое же воскрешение, это не в смысле памятников разных, а - фейков.

Два года назад я стал одиноким де-юре. Де-факто в таком деле никто никогда не раскрывает всей эзистенции, всё же таблетка социальности, хоть и плацебо, но работает. Семья - ячейка, степ бай степ...

Спустился я с этой самой лестницы в горящий июньский полдень, смотрю на ее петлю бесконечности, залитую аннушкиным солнцем, думаю о тех нибелунгах, в унижении и лишениях скроивших ее в честь величайшей из битв. Майку я снял по обыкновению, люблю Рифеншталь, Дейнеку и все такое маскулинно-загорелое. Остались на мне джинсы, типа потертые и рваные, с ремешком, как у Роберта Планта на американских гастролях 75-го, чтобы не сваливались совсем, и желтые абибасы на голую ногу. Жмурюсь, улыбаюсь на солнце. «Пошли все...» - сам думаю. И лестница - вниз, в Волгу, в Стикс. Вдруг:

- Не знаешь, где тут пиивка зять?

Что за пиявка-зять? Боль фантомная? Оборачиваюсь - и вижу:  молодого человека приблизительно чичиковского возраста. Да, точно он, Павлуша Иванович! Не толст, не тонок... Маечка, шортики, рюкзачок для тех самых душ. Сандалеты только с носками выдают стилистическую небезгрешность. Ну, да кто не грешит...

- Вон, видишь шатер? Возможно, там есть.

- А ты будешь? Пиивка для рывка, а?

Точно Чичиков, только я не Ноздрев уже.

- Не, ты опоздал.

- А, может, воодочки? Я угощаю.

- Не, я уже сказал.

Он погрустнел мгновенно, как будто солнце спряталось за тучу.

- А в кроссовках не жарко?

- ...Они же в дырочках.

- Я иду к натуристам на Гребной, хочешь пойдем вместе? Двадцать минут хааоду.

Я задумался, словно осмотрел себя снаружи и изнутри:

- ...космическое одиночество еще не видоизменило меня. Такие дела, - добавил вроде как извинением. Он повернулся молча и пошел от меня в сторону своего канала, постепенно превращаясь в точку. Если бы он обернулся, то увидел, что со мной происходит то же самое, хотя я оставался на месте. Тридцать с лишним лет назад меня, бедного студента, в кабаках снимали работницы прилавка, а теперь, в пятьдесят с поросячим хвостиком... Можно счесть и за комплимент, за селф. Я посмотрел себе под ноги на серую бетонку, мне захотелось отжаться раз примерно... Лимонов и здесь впереди меня, если, конечно, не пиздит. К тому же бетон этот грязный, знаю, потому что бегаю здесь через день и отжимаюсь на нем, закачивая и выбивая одновременно тестостерон из себя, потому что без него совсем нельзя, а с ним невозможно совсем.

Знакомый один, еще в советское время, закончил филфак и подался священником к старообрядцам. В старой вере все очень строго в иерархическом плане, если хочешь дослужиться - то полный обет безбрачия. Я спрашиваю его: а как поллюции, эрекции?

- Все просто, вот рука, к примеру, если ей перестать совсем работать, обездвижить ее, то руца атрофируется, станет плетью. И тут тоже самое - и сны пройдут, и мысли исчезнут...

И член - чтоб поссать только... Я поднялся по лестнице, пришел домой и зарегистрировался на «Мамбе». Написал к своему автопортрету все последние слова из «Эдички», не расшифровывая их. Вы думаете, кто-то поинтересовался про что там? А через месяц жизнь моя изменилась, но понял я это только через полтора года. А на Гребной я бы пошел тогда: мне, как люмпен-пролетарию, терять нечего, и нижнее белье я летом, так кстати, не ношу - мне нравится, когда нежное и жалкое мое трется о джинсу жизни, - если б только не начало гоголевское да с ершом... Вот с умным человеком и поговорить любопытно, говаривал некто на S.

 

Список Шиндлера

Я делал татуировку на ребрах - очень чувствительное место. Второй сеанс. Мастер сказал: боль полезна. Я лег голой спиной на массажный стол. Справа вспыхнул экран - «Список Шиндлера». В свое время до конца я его не досмотрел, вернее, смотрел только начало - что-то помешало тогда, в 90-х.

- Как раз уложимся, примерно на три часа, - и стал меня строчить, как просто материю. Простая апофатика. На столе вспомнился профессор Либинзон З.Е., он читал античную и европейскую литературу с манерностью и артистизмом Ираклия Андроникова. А любимыми у него были Шиллер и Гете. Немецким Зиновий Ефимович владел свободно. На Великой Отечественной был плен, от концлагеря его спас немецкий офицер - они сошлись на одной любви.  З.Е. услышал, как кто-то читает в ночи Гете, и подошел на звук. Утром дойчен зольдатен его опустил. Поэзия имеет последствия sometimes.

 

Гагик

Был такой пассажир в Горьком-Нижнем - Гагик из Еревана. Знал я его с начала 80-х лет пятнадцать. Лет десять он пытался учиться на истфаке универа. Первые пять он стоял возле лавочек напротив фака на Минина с газетой «Советский спорт» в ожидании «часа волка»; в остальные десять его, с печальными глазами наследного принца, всегда можно было найти у буфета Крестьянского хостела на Черном пруду. Иногда он пытался подражать предпринимательству соплеменников. В начале 90-х заработали все биржи новой страны. Жил он тогда у одного общего знакомого, вовсю шуровавшего на одной из торговых площадок.

- Очэн нужен мэд, Сережа.

Через два дня Сережа пришел с подписанным контактом на камаз башкирского меда.

- Да не мэт, а мэээд, панимаиш!

Вот и весь бизнес, как всегда.

Попав однажды в затруднительные обстоятельства, он произнес почти горьковскую фразу: «Гагик тоже - человек».

Два раза я ездил с Гагиком в его Ереван с «очэн» хорошей компанией. Это были трудные поездки и веселое время, керуаковское. Он притащил партию армянских адидасовских тапочек с несгибающимися, как подковы, подошвами - ими была репатриирована часть партийных денег, полученных у его земляка, занимавшего положение в горьковской молодежной организации. Кроссовки были непродаваемые. После недолгих мытарств их сгрузили у того же Сережи. В течениие нескольких лет многие разные люди пользовались ими, умудряясь по чуть-чуть продавать непродаваемое в смутном похмельном безденежье.

Я любил Гаго. Не знаю, что теперь с ним.

Не многие уже вспоминают иногда эти спасательные тапочки и маленького наследного принца с очень печальными глазами.

 

Голод

«Whole lotta love» - вещь со второго альбома Led Zeppelin, про любовь, конечно. Плант вонзает вам в сердце нож своим фальцетом. И лучший гитарный риф мира. Вернулся я из армии, куда попал прямо с корабля на бал, сбежав из Водного, пошел на Марьину - к деду на могилу. Иду, вижу на центральной аллее пямятник знакомому второкурстнику Меда. Бля, думаю, где же война? Поступил на филфак. На  площади Минина в углу стояли наши лавочки. Так называемая «паперть» - место, оставшееся от экзистенциальной пустоты снесенного храма. Портвейн - прямо из горла - оставлял кровавые вампирские поцелуи на губах. Скандировали: «Но я боюсь, что раньше всех умрет тот, у кого тревожно-красный рот и на глаза спадающая челка... С утра вино, а вечером похмелье». Та весна была затяжной и холодной. Снег долго разорванным в клочья грязным бельем валялся по городу. Хорошо было тогда на этих лавочках закуривать от чьей-то сигареты, согреваясь от чужого огня и тела. Я был филолог, он - историк. Мы сблизились. Часто спорили по любому поводу. Онегин и Ленский. Я любил Deep Purple, он - Zeppelin. Между нами была девушка. Однажды утром мне позвонили:

- ... повесился.

- Как?..

- Оставил только записку: поставить на похоронах «Lotta Love».

Пластинку поставили после кладбища в его квартире: слышан неровный ход иглы по заезженным дорожкам, как по сердцу чем-то. Удивленное лицо его матери. Протягивает мне книгу:

- Он так хотел.

«Голод» Гамсуна, дореволюционное марксовское издание в кожаном переплете с вырванными передними страницами - видимо, чтобы я не смог ее продать. Голод. Голод души и физический голод. Голод похоти и метафизика любви. Вселенское одиночество. Если не отдать любовь. В конце книги герой, начинающий писатель, уплывает матросом на корабле. Вот и я думаю - уплыл... Теперь всегда, когда ставлю Зепелинов, перед глазами немое кино с уходящим под землю дирижаблем. Воткну сейчас - что, не важно. Музыка - как свеча на ветру: чуть ладошку уберешь, она погаснет, или громкость убавишь. Такая, блин, молодость... такая, блин, музыка.

 

К списку номеров журнала «ВАСИЛИСК» | К содержанию номера