АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Евгений Витковский

Стихи о белом море. Стихотворения

 

ЗИМНИЙ  ПУТЬ

 

По тайгам странствуя, не встретишься с людьми.

Страшнее голода – холодная истома.

Акибка-нерпочка, скитальца прокорми,

не то на сухарях он не дойдет до дома.

 

Кто съел собачий корм, тот слопал и собак,

а заплутать нельзя, погибельна ошибка, –

но в зимовейке есть берёста и табак,

и есть поленница, и вяленая рыбка.

 

Тащиться через лес – не сахар и не мёд,

тут лишь бы выбраться из ледяной утробы;

гость ничего с собой отсюда не возьмёт,

перекантуется, да и уйдёт в сугробы.

 

Всего-то мудрости – устроясь на ночлег,

из суеверия поругивать погоду,

всего-то мудрости – топить в жестянке снег

и окунать свечу в присоленную воду.

 

Здесь дверь отворена, и, значит, повезло,

как ни темно ещё, но стоил путь усилий:

учует человек надежду на тепло,

коль заотсвечивал солноворот Василий.

 

Дрова расплачутся, но не ругай смолу,

и вьюгу не кори, коль за окном завыла,

и не выбрасывай вчерашнюю золу,

тебе она сойдёт ничуть не хуже мыла.

 

Зима спокойствует, она себе верна,

погоды скверные предсказаны заране;

без сновидений спит полярная страна,

коль ей и снится что – так разве только сани.

 

Любой подумал бы, что амба, что труба,

но постигаешь тут, понаблюдавши вчуже:

как странно сложена российская судьба,

где если плохо всё, так надо сделать хуже.

 

Не то, чтоб жизнь была совсем недорога,

секунды воровать – удел для попрошаек.

Лишь перед смертью тот, кто одолел снега,

нальёт и помянёт своих погибших лаек.

 

ПРАСОЛ  НА  МЕЗЕНИ

 

В преисподне торговля почище, поди;

покупатель рычит, как собака на сене;

два рубля позади, два гроша впереди;

нечем прасолу жить, вовсе сдохнуть офене.

 

Охилел ты, пеструшник, проначил хрустов, –

дрянь дела: ни трафилки на водку в рогожке.

коль последний бухарник допить не готов,

не торгуйся, калымник, за ленты да ложки.

 

Так что хватит дурить, по-людски говоря:

пропадёшь и замерзнёшь по первому снегу;

под Калугой с лотком ты загнешься зазря, –

расспроси про дорогу, ступай за Онегу.

 

Над болотцами в тундре шумит дребезда,

нет нигде ни стогов, ни снопов, ни огребья;

если всё же сумел ты добраться сюда,

то поймёшь, что безрыбье тут хуже бесхлебья.

 

Долго тянется возле Архангельска день,

но полезны душе в ожиданье предзимья

белорыбица, харьюз, лосось и таймень,

костомордый абрашка и макса налимья.

 

Не кори в сентябре выпадающий снег,

всё на свете собой до весны приминая;

только в красном углу пусть висит оберег,

деревянная утица, птица щепная.

 

Поначалу едва ли пойдут чудеса,

только прибыли тут не бывает грошовой:

до Парижа, глядишь, доплывут туеса,

холмогорские гребни из шадры моржовой.

 

Только паберег, только песчаный угор,

березняк кривоватый да редкий ольшаник;

виноградья не надо, доволен помор

полотухой корзанки да тяпаных шанег.

 

Возвращаться в Калугу не стоит труда,

потому как себя не укусишь за локоть, –

не уйдёшь никогда, не придёшь никуда,

даже если отучишься окать и цокать.

 

Только помни о том, что бывает потом

только загодя ведай про долю мужскую,

только пазори будут плясать над крестом,

но и жизни не жалко за пляску такую.

 

БРАЛЬЩИК  НА  СЕВЕРНОМ

 

На воробьиный скок октябрьский день короче,

доволен человек, что сердце унялось,

и не страшит его приход полярной ночи.

когда на небеса взойдет Остяцкий Лось*.

 

В Москве добычнику короткий путь на дыбу,

будь ты хоть Строганов, – подломится ледок.

Но здешнюю судьбу он вышкерил, как рыбу:

он опоморился, и больше не ездок.

 

Сверканье зорников схватил он, как заразу,

что излеченья нет – понять немудрено;

а то, что не помор по предкам он ни разу,

так с носа Канина на то плевал давно.

 

Он, словно денежку, предчувствует погоду,

откуда это в нём – соседям невдогад.

Великих барышей не добивался сроду,

чуть грёхнуло трески – и он почти богат.

 

Чужому бральщику в вину любое ставят,

двоперстье примет ли рождённый вдалеке?

Но попрекни его – так он зевок подавит,

зане поморский гроб хранит на чердаке.

 

Другой с бесхлебицы орёт как перепёлка,

а у него в ставцах сияют, что ни день

ивановская сельдь, не жалкая двусолка,

и умба-сёмужка, не бедная мезень.

 

Другой посетует, что ни тепла, ни солнца,

что в мире горестей всё больше каждый час,

а он не станет есть навагу без лимонца,

и кофе пьёт с утра, как пьет Россия квас.

 

Он ведает, кому и впрямь нужны деньжонки,

добавит грош-другой тому напоследи.

А что ему копить: стареет возле жонки,

что к морю не ходок – так молится, поди.

 

Понеже никого в расчётах не дурачит,

старинный для себя не сочиняет род,

понеже лестовку с подрушником не прячет,

и даже в праздники спиртного не берёт.

 

Он завершит дела хоть завтра, хоть сегодня,

давно защитные сыскавши словеса;

он душу бережёт, и ждет Господня взводня,

что унесёт его в ночные небеса.

 

*Кассиопея

 

 

 

СЁМГА

 

Здесь десять берегов, или примерно десять,

здесь время на века считают старики.

Здесь человек судьбу сумел уравновесить:

работать не с руки, коль не поел трески.

 

Здесь часто мелочи невинные запретны:

смотреть на пазыби – далёко ль до беды?

Тот не поймёт, зачем так важен крест обетный,

кто в море не ходил на полных две воды.

 

Здесь пес охотничий – заменою оружью.

Здесь солнце движется, как белка в колесе.

Одна фамилия на всю артель семужью,

одна тоня на всех, и сыты тоже все.

 

Здесь вдоволь наберут харчей, снастей и соли:

на карбас ли простой, да хоть на полный шнек.

Семья, коль двое в ней – внесет две равных доли

и десять, коль в семье десяток человек.           

 

Труд долог и тяжёл, но не настолько горек,

чтоб кто-то на него роптать хотел теперь:

знай семгу загоняй из голомя во дворик

а отойдёт вода – перебирай да шкерь.

 

Поморской соли в речь прибавлена щепотка,

любое слово здесь старинно и хитро:

кто ждёт у берега, чтоб в сеть пошла селёдка,

не скажет про косяк, а скажет про юро.

 

В безрыбицу канат висит тяжёлой плетью,

болеют невода, и сон воды глубок,

она не движется, лишь матово над сетью

блестит стеклянный шар – норвежский поплавок.

 

Барышна сёмужка, не обери до нитки!

Молитва рыбака до жалости проста:

не так уж плохо жить совсем без верхосытки,

но только бы не жить с семьею вполсыта.

 

Такая жизнь сродни желанному недугу:

на чётках вечности отмеривши года,

рождаться, умирать, и далее по кругу

как рыбе, проходить, минуя невода.

 

Чужак, завидуешь? Тогда постой в сторонке:

увидишь ангела, что мчит под облака,

с великой нежностью бутылку самогонки

плеснув в бескрайнюю могилу рыбака.

 

 

АФАНАСЬЕВ  ДЕНЬ

 

Прозвучал надо льдами неслышимый зов,

отбель в пазорях вспыхнула, небо окрасив.

Заглянувши на шесть или восемь часов,

наступил и окончился день Афанасьев.

 

Ночь полна багреца, ночь темна и длинна,

лишь, раздвинувши тучи на пару мгновений,

словно карбас пузатый, мелькнула луна,

отправляясь на ловлю небесных тюленей.

 

В этой тьме, где одни лишь медведи да снег,

в этом зареве красном, зелёном и синем,

возвышаясь, стоит истекающий век,

как хозяин, что гостю ответил аминем.

 

Это памятник скорби земли и небес,

это мысль, что с годами всё больше печалей,

что однажды вконец изведёт косторез

кашалотовы зубы и бивень нарвалий.

 

Что морошка не ляжет на землю ковром,

что не станет торговых гостей у подворья,

что исчезнут вослед за царем-осетром

поставец, подголовник, ларец Пермогорья.

 

Что на землю падёт окончательный мрак,

что былое покажется кладбищем бредней,

где умелец последний сплетает бурак

из последней берёсты берёзы последней.

 

Куролесит зима в человечьем дому,

сыплет наземь беду, как капусту во штенник,

от неё откупиться уже никому

ни бумажных не хватит, ни кожаных денег.

 

Наступить не умея в свои же следы,

не увидишь, как ловит селёдку дружина,

не минуешь проклятой болецкой беды

не дотянешь на рыбе сухой до зажина.

 

...Окротевши, на Гандвик легли холода,

шевелятся неверные льды Беломорья,

и поди прокормись среди вечного льда,

и в потемках поди дотерпи до Егорья.

 

Только есть и удача в подобной судьбе;

и уж точно того не пристало бояться,

что в конце доведётся услышать тебе

не молчанье, а ласковый звон переладца;

 

И тогда ты без страха посмотришь во тьму,

к тишине и покою давно приготовясь,

а потом только дунет шелоник в корму,

и неслышно окончит последнюю повесть.

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера