АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Николай Тютюнник

Каким вернётся тятя? Рассказ

Учитель наш, Яков Витаминович, несмотря на то что приезжий, внешне нисколечко не отличается от наших сельских дядек. Разве что чёрной курчавой головой да ещё очками – круглыми, словно велосипедные колёса, которые, кажется, застряли на большом горбатом носу.


Только это я вам неправильно назвал – Яков Витаминович. Это его так за глаза кличут. Дал же Бог, говорят взрослые, его отцу имечко! Варька Соловьёва, несмотря на то что уже в «старших классах» когда-то так на уроке и брякнула: «Витаминович»! А он ей: «Не Витаминович, Варя, а Ве-ни-ами-но-вич!» Да разве ж она выговорит! Глупая же, как месячная тёлочка! Напустила на глаза слёзы да: «Ви-та… Ви-та…»


Ага, это же вы, наверное, не уразумели – что оно такое «старшие классы»? Это в классной комнате, где мы занимаемся с тех пор, как прогнали немцев, сидят аж три группы. Впереди, на первых партах, те, что учатся первую зиму, за ними – кто уже умеет читать, а уж под стенкой – «старшие классы». В тех классах только пять человек, потому что шедших впереди ребят уже забрали на войну.


Так вот, учитель сначала показывает, как нужно писать палочки (это, ясное дело, нам); тем, что сидят за нашей спиной, – диктует стихотворение, а что говорит «старшим классам» – нам невдомёк: про какие-то – аж смешно! – перпердикуляры.


– Варя, может, ты пересядешь к малышам? – обращается затем к Соловьёвой. – Неудобно же втроём за одной партой?


Все оглядываются на Варьку. Она поднимается с места и, краснея, начинает колупать указательным пальцем крышку парты.


«Хи-хи-хи», – тихонечко посмеиваюсь я и выразительно – мол, а что я зна-аю! – поглядываю на учителя. Так она вам и пересядет! Разве она Зою наедине с Николой оставит?!


– Ну, хорошо, хорошо, сидите.


Учитель снисходительно улыбается и вместе с тем удивлённо поднимает брови.


– А вы чего это вертитесь? Пишите! А то я сейчас проверю.


– Хи-хи, − толчёмся, подталкивая друг дружку локтями. – Да мы уж написали!


– Кто это уже написал? Тима? – направляется ко мне. – А ну, покажи! Я посмотрю.


Подошёл, взял в руки листик нарезанной газеты, которая, по причине нищеты, служит мне тетрадной страничкой, поднёс к лицу.


– Угу-у. Ну, что ж, неплохо. Только карандашик нужно заточить…


– Не нужно! Он и так быстро съедается. И до нового года не хватит.


– Да? − словно удивляется учитель. – Ну, смотри сам. Минутку, а что это у тебя? Что это у тебя за картина здесь?


С краешка листика, где более всего «чистого» места, я ещё вчера нарисовал соседскую избу, где возле плетня стоит привязанный дядькой Митрофаном конь Монгол. Монголом его в нашем селе прозвали. Он, говорят, из самой Монголии. Красноармейцы оставили раненым. А он, вишь, оклемался и работает в колхозе.


– Кто это так нарисовал?


– Да никто, сам.


– Сам? Да разве ж в школьной тетради можно?


Учитель подходит к окну, детальнее рассматривает мой рисунок. Вижу, прячет улыбку.


– А между тем, неплохо, – обращается ко всем «классам», – совсем неплохо. Даже очень неплохо! Есть у тебя, Тимоша, наклонности к рисованию. Вот гляньте, дети!


Первые парты зашевелились, вытянули шеи. Может, поднялись бы и «старшие классы», но, услышав это обращение – «дети», и ухом не повели. Только Никола пренебрежительно выдал:


– Да он тако-ой! Там бабке Анютке всю лежанку разрисовал! Репин!


Смеются. Ну, смейтесь, смейтесь…


Яков Ве-ни-аминович постучал карандашом по столу.


– Ну, всё, всё, дети! Может, пока что и не Репин, но, гляди, когда-то и он настоящим художником станет. А знаете, что я подумал… Скоро вторая годовщина разгрома немцев под Москвой. Так, может, Тима нарисует нам военную картинку? Покажет, как ваши отцы и старшие братья воюют. Как бьют ненавистного врага! Повесим рисунок на доске, чтобы все видели. Ты не против, Тима?


– Так, а на чём его рисовать? И чем?


– Да что-то же придумаем…


– Тогда не против!


 


Рисовал вечерами. Бабушка ругалась, керосина и без того не хватает.


– Мало, што ль, она беды принесла, война эта проклятая, штобы её ещё и рисовать?!


– Нужно же показать, как наши немцев бьют!


– Мало их, богом проклятых, бьют!


Бабушка разжигает печь. Солома мокрая, шипит, как гусь. Огня ещё не видать, а дыму полно.


– А что − вредные были? – заговариваю бабушку, чтобы забыла про тот керосин.


Бабушка не видит моей улыбки, поэтому не меняет своего сурового тона.


– Вредные? А то – не вредные? Как сейчас помню: вылазает из погреба – в одной руке кувшин с молоком, а в другой – наган, значит. Наверное, думал, что кинусь отнимать.


Да што б ты пропал, окаянный! Нехай бы на тебя после того молока с…чка напала!


Смеюсь. Бабушка на такие слова мастерица.


– Бабушка, а дядька Митрофан кем на войне воевал?


– Как это − кем? Воевал, да и всё.


– Это я знаю, что воевал. А воевал на танке или в кавалерии?


– Да разве я там понимаю – на танке или в кавалерии? Воевал, как и все.


– А Пашка Хворостян?


– Да и Хворостян так же.


– А тятя?


– Тятя твой это… – уважительно выговаривает бабушка, – тятя твой с парашютом прыгает. Он ещё до войны прыгал.


– А у него руки или ноги нет?


– Што-о?!


Бабушка замирает, словно ей снова «вступило» в поясницу, и медленно поворачивается ко мне.


– Кто тебе сказал? − спрашивает тихо.


– Да я же тебя спрашиваю, ба?


– Да ты што, – с ума сошёл, пострел такой?! Как же ты можешь так про родного отца?! Да я сейчас все твои рисунки-и…


 


На понедельник рисунок был готов. Яков Вениаминович долго и удивлённо рассматривал его, то и дело запуская пальцы в свою густую шевелюру, и они терялись там, словно в густом непролазном лесу.


– Тима, − наконец глухо сказал он, − это всё интересно: и танки, и кавалерия, и самолёты… Но почему же у тебя все бойцы-красноармейцы изображены инвалидами?!


– Как это?


– Ну, вот, смотри: этот, с винтовкой, без одной ноги…


– Так это ж дядька Митрофан! – спешу объяснить. – Сосед же наш!


– Гм… Ну, а вот этот, что швыряет гранату? Почему у него одна рука?


– Так это ж Паша Хворостян, бабки Веклушки сын!


Яков Вениаминович внимательно присматривается ко мне, снимает очки и трёт пальцами переносицу. Потом чёрненькие колёса снова наезжают на большой горбатый нос.


– Ну, а вот этот, знаменосец, почему же и он с одной рукой? Ему ведь нужно крепко своё знамя держать!


Машинально опускаю глаза на пустой учителя рукав, пристёгнутый к пиджаку большой блестящей булавкой.


– Сами же рассказывали…


Странный он всё-таки, этот Яков Вениаминович! Сам же рассказывал, как носил на войне знамя, и знамя это было не раз прошито немецкими пулями. А зашивать же не полагается. Это ж вам не рубашка какая-то, это – знамя!


– Так ты, значит, решил, что все фронтовики и воевали инвалидами?


Хм, я ж говорю, что странный! Ну где же он видел хоть одного фронтовика с двумя руками и ногами? Да пройди всё село и не увидишь. А Варькина старшая сестра, Полина, вообще себе слепого моряка привезла. Из самого Крыма. Вытащила, говорят, с поля боя, выходила, а затем к себе домой и привезла. Так за руку и водит. «Ты, значит, решил, ты, значит, решил…»


Меня теперь только одно волнует: каким вернётся тятя? Пускай уж лучше без одной ноги. Как же он подкинет меня до самого неба, как, например, дядька Митрофан свою Алёнку, если потеряет на войне руку…


 


 


 


 

К списку номеров журнала «Северо-Муйские огни» | К содержанию номера