АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Кэрол Энн Даффи

Переводы Марии ГАЛИНОЙ и Аркадия ШТЫПЕЛЯ

 

Переводы Марии ГАЛИНОЙ и Аркадия ШТЫПЕЛЯ 
Wearing Her Pearls, p. 64 


Next to my own skin, her pearls. My mistress 
bids me wear them, warm them, until evening 
when I ll brush her hair. At six, I place them 
round her cool white throat. All day I think of her, 


resting in the Yellow Room, contemplating silk 
or taffeta, which gown tonight? She fans herself 
whilst I work willingly, my slow heat entering 
each pearl. Slack on my neck, her rope. 


She s beautiful. I dream about her 
in my attic bed; picture her dancing 
with tall men, puzzled by my faint, persistent scent 
beneath her French perfume, her milky stones. 


I dust her shoulders with a rabbit s foot, 
watch the soft blush seep through her skin 
like an indolent sigh. In her looking glass 
my red lip part as though I want to speak. 


Full moon. Her carriage brings her home. I see 
her every movement in my head… Undressing, 
taking off her jewels, her skim hand reaching 
for the case. Slipping naked into bed, the way 


she always does… And I lie here awake, 
knowing the pearls are cooling even now 
in the room where my mistress sleeps. All night 
I feel their absence and I burn. 


В ее жемчугах 


При моей коже ее жемчуга. Госпожа 
велит носить, согревать их до вечера, 
когда я стану укладывать ей волосы. В шесть я обовью ими 
ее белую прохладную шею. Целый день думаю о ней, 


нежащейся в Желтой Комнате, разглядывающей шелка 
и тафту — что надеть сегодня? Она любуется собой, 
пока я работаю, отдавая свое неторопливое тепло 
каждой жемчужине. Скользи по шее, шнурок. 


Она прекрасна. Я мечтаю о ней 
у себя на чердаке, воображаю, как она танцует 
с высокими мужчинами, озадаченная моим слабым неизменным запахом 
из-под ее французских духов, ее млечных камешков. 


Я пудрю ее плечи кроличьей лапкой, 
вижу мягкий румянец, истекающий сквозь кожу, 
как ленивый вздох. В зеркале 
мои алые губы размыкаются, словно я хочу заговорить. 


Полнолуние. Экипаж привозит ее домой. Я вижу 
каждое ее движение… Она раздевается, 
ее рука тянется к ожерелью, 
нагая, она ныряет в постель, как делает это 
всегда… И я лежу без сна, 
зная, что жемчуга остывают сейчас 
в комнате, где спит моя госпожа. Всю ночь 
я чувствую, что их нет на мне, и я горю. 

River, p. 99 
At the turn of the river the language changes, 
a different babble, even a different name 
for the same river. Water crosses the border, 
translates itself, but words stumble, fall back, 
and there, nailed to a tree, is proof. A sign 


in new language brash on a tree. A bird, 
not seen before, singing on a branch. A woman, 
on the path by the river, repeating a strange sound 
to clue the bird s song and ask for its name, after. 
She kneels for a red flower, picks it, later 
will press it carefully between the pages of a book. 


What would it mean to you if you could be 
with her there, dangling your own hands in the water 
where blue and silver fish dart away over stone, 
stoon, stein, like the meaning of things, vanish? 
She feels she is somewhere else, intensely, simply because 
of words; sings loudly in nonsense, smiling, smiling. 


If you were really there what would you write on a postcard, 
or on the sand, near where the river runs into the sea? 


Река 


У реки за поворотом другой язык, 
другой лепет, даже другое имя 
у той же реки. Вода, пересекая черту, 
перетолмачивает себя, но слова запинаются, отстают, 
и вот подтверждение. Знак 


новой речи сияет на дереве. Птица, 
невиданная прежде, поет на ветке. Чуждый звук 
повторяет женщина на тропе, бегущей вдоль берега, 
чтобы потом напеть его и узнать имя птицы. 
Она наклоняется, срывает красный цветок, позже 
она расправит его между страниц книги. 


Что бы это значило для тебя, если бы тебе 
удалось побыть рядом с ней, поболтать руками в воде, 
где синие и серебряные рыбки прыскают из-под камня, 
камэню, kamieniu, исчезая, как смысл вещей? 
Она твердо знает, что это другое место, просто из-за 
слов; в голос напевает какую-то чушь и улыбается, улыбается. 


Если ты и вправду была там, что ты напишешь на почтовой открытке 
или на песке, там, где река впадает в море? 

Nile, p. 32 
When I went, wet, wide, white and blue, my name Nile, 
you d kneel near to net fish, or would wade 
where I shallowed, or swim in my element, 
or sing a lament for the child drowned when I was too deep, 
too fast; but once you found, in my reeds, 
a boy in a basket. 
I gushed, fresh lake, salt sea, 
utterly me, source to mouth, without me, drought, nought, 
for my silt civilized — 
from my silt, pyramids. 
Where I went, undimmed, talented, 
food, wine, work, craft, art; 
no Nile, nil, null, void. 
I poured, full spate, roared, 
voiced water, calling you in from dust, thirst, burn, 
to where you flourished; Pharaoh, firstborn… 
now Cleopatra s faint taste still on my old tongue. 
Нил 


Я лил блеск вод вглубь, вширь, белый, голубой я шел я Нил, 
Склонялась ли ты к рыбам в сети?, иль выходила на мель 
а то плыла по лону волн, 
а то слагала песнь, плач, когда глубок, могуч 
я прочь унес твое дитя, 
но как-то раз средь тростников в корзинке ты нашла мальца. 
Излился я, стал морем слез, и вот я весь с верховий до 
раскрытых уст, там где не я — лишь мор и глад, 
мой ил — вот жизнь, мой дар творцам всех пирамид, вино и хлеб. 
Когда не ил, не Нил, то нуль, тщета и мрак. 
Как я гремел и грохотал и звал вас из глубин, 
Где пьют одну лишь пыль, едят один лишь прах, 
туда, где вы цвели, и первенец, и царь, и твой сияющий венец, 
о Клеопатра, чью я чую уловимую едва былую сладость 
древним языком… 
Anne Harthaway 
                 Item I gyve unto my wife second best bed…  
                                                  (from Shakespeare s will) 

 

The bed we loved in was a spinning world 
of forests, castles, torchlight, cliff-tops, seas 
where he would dive for pearls. My lover s words 
were shooting stars which fell to earth as kisses 


on their lips; my body now a softer rhyme 
on his, now echo, assonance; his touch 
a verb dancing in the centre of a noun. 
Some nights I dreamed he d written me, the bed 


A page beneath his writer s hands. Romance 
and drama played by touch, by scent, by taste. 
In the other bed, the best, our guests dozed on, 


dribbling their prose. My living laughing love — 
I hold him in the casket of my widow s head 
as he held me upon that next best bed. 

Энн Хэтэуэй 


                  Кроме того завещаю жене моей 
                  вторую из лучших моих постелей 
                                       (из завещания Шекспира). 


Вращающийся круг лесов и башен 
Морей, и факелов, и птичьих гнезд 
Вот что тогда постелью было нашей — 
Его слова, как рой падучих звезд, 

 

Ласкали землю; нынче в темноте я 
Лишь ассонанс, лишь рифма; это тело 
Стяженье существительных, он был 
Глаголом в нем, когда меня любил. 


Пока еще не обрела покой 
страница эта под его рукой, 
Та пьеса, что вполголоса на ощупь 


разыгрывалась нами каждой ночью, 
покуда в нашей той, другой постели 
за стенкой гости скучные храпели. 

Valentine, p. 121 
Not a red rose or a satin heart. 


I give you an onion. 
It is a moon wrapped in brown paper. 
It promises light 
like the careful undressing of love. 


Here. 
It will blind you with tears 
like a liver. 
It will make your reflection 
a wobbling photo of grief. 


I am trying to be truthful. 


Not a cute card or kissogram. 


I give you an onion. 
Its fierce kiss will stay on your lips, 
possessive and faithful 
as we are. 


Take it. 
Its platinum loop shrink to a wedding ring, 
if you like. 
Lethal. 
Its scent will cling to your fingers, 
cling to your knife. 

Валентинка 
Не розу красную, не шелково сердечко. 


Дарю тебе луковицу. 
Это луна в коричневой бумаге. 
И обещает свет, 
как обнаженье нежное любви. 


Вот! 
Она тебя слезами ослепит 
вживую. 
И отраженье твое станет 
мгновенным фотоснимком скорби 


Я пытаюсь быть правдивой. 


Не миленькую открытку, не отпечаток губ. 


Я дарю тебе луковицу. 
Ее свирепый поцелуй останется на губах, 
страстный и верный, 
как мы с тобой. 


Возьми ее. 
Ее платиновая дуга смыкается в обручальное кольцо, 
по твоему желанию. 
Смертоносно. 
Ее запах удержится на твоих пальцах, 
на твоем ноже. 

 

К списку номеров журнала «ГВИДЕОН» | К содержанию номера