АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Анатолий Аврутин

Везде жива, везде неуловима. Стихотворения

* * *


Не проще тени… Не светлей звезды…


Не сумрачней обиженной дворняги,


Не тише вековечной немоты


И не живей рисунка на бумаге –


Она парит, прозрачная душа,


Уносится в трубу со струйкой дыма,


С туманами ночует в камышах,


Везде жива, везде неуловима.


Когда бредёшь в раздумчивой тиши,


Наедине с ночным небесным светом,


Есть ночь и высь… А больше – ни души,


Но всё душа, но всё душа при этом.


 


* * *


По хлипкой тропинке брести осторожно…


Былое размылось… Выдумывать – лень…


Неправда, что на сердце так же тревожно,


А правда лишь то, что зачахла сирень.


 


Неправда все эти слова о разлуке,


О вечной судьбе, что одна на двоих.


Неправда, что помнят озябшие руки


Тревожащий трепет ладоней твоих…


 


Есть Чёрная речка, Нева и Непрядва…


И дождь, что за шиворот нехотя льёт.


Есть Слово… И всё остальное – неправда,


А правда, что птицам сегодня в отлёт.


 


Неправда, что ждать остаётся немного --


Закрутит, сломает, ударит под дых…


А правда лишь то, что раскисла дорога


Да ветер свистит в колокольнях пустых.


 


* * *


…И голою грудью Отчизна коснулась меня,


А я растерялся, привычный к тоске и безлюдью…


Но пел жаворонок, трава набухала, звеня,


И голую грудь я почувствовал голою грудью.


 


И прямо сквозь кожу вливались в голодную плоть


Рябиновый воздух и звёзды, упавшие в реку.


И сердце устало всю жизнь ожидать и колоть,


Когда человечье шепнёт человек человеку?


 


Вилась паутина… Куда-то печаль отошла…


Но травы звенели о скорой и долгой разлуке.


И вещая птица в реке полоскала крыла,


А в крыльях всё зрились зовущие женские руки.


 


И стало тревожно стоять среди шумного дня,


Схватясь за лицо, что, казалось мне, стало безлико.


Так пепел не знает, что он – продолженье огня,


Тиши невдомек, что она – продолжение крика.


 


Куда ты, Отчизна, куда ты? Я так изнемог!


Ты белою кожей от женщины неотличима.


Туманится небо… На теле саднящий ожог…


Уснувший огонь, обернувшийся струйкою дыма…


 


* * *


Звезда, исполненная мрака,


Дитя измученных словес,


Ты родилась, ты есть однако,


Ты мчишь сквозь марево небес.


 


И не светя, и поглощая


Свечение иных планет,


Летишь в сознанье – ты иная,


Подобных не было и нет.


Иные пусть напрасно тщатся


И освещать, и озарять…


Ты с упоеньем святотатца,


Ночному дворнику подстать,


Их слабый свет во тьму сметая,


Летишь – сама беззвучный мрак…


В кромешной тьме – и тьма иная,


Но и она не просто так


Сменила звездных многоточий


Всепоглощающий покой,


Где ты летишь, как гений ночи,


Как гений страшный и слепой.


 


* * *


Средь стольких ближних – близких не видать,


Средь пишущих так мало написавших…


И – высшим благом – божья благодать


Не дав упасть, мешает встать упавшим.


 


Как это всё в метаниях мирских


Становится напрасным и надмирным,


Когда есть ночь с купелью на двоих,


И тишина с дыханием эфирным.


 


Как это всё становится тщетой,


Снежинкою в косом метанье света,


Когда ты здесь с единственною – той,


Чья чистота к прозрачности воздета.


 


Греховен ты… И в помыслах не свят.


Есть женщина и с ней – светлее дали.


Об остальном пусть птицы голосят


На рубеже бесчестья и печали.


 


ПЯТИДЕСЯТЫЕ


 


Железнодорожная больница,


Узкий мост от клуба Ильича…


И сегодня мне порою снится,


Как во тьме ограбленный кричал.


Как его бандиты били, били –


Где-то у больничной проходной…


На Товарной лампочки рябили,


Ну а там – лучинки ни одной.


Крик летел, дробя в просторе диком


Звёзды, паровозные гудки…


Делались одним надрывным криком


Семафоры, дыма завитки.


Переулок спал… Закрыты были


Сени в осторожные дома.


Лишь завыла женщина: «Убили…»


И в молчанье канула сама.


Крик летел, вздымаясь выше, выше,


Чтобы оборваться в лютый миг…


Но никто из домиков не вышел,


Ни один недавний фронтовик.


Только утром подписал бумагу


Наш сосед: «Не слышал ничего…»


И медаль болталась… «За отвагу»…


На груди могучей у него.


 


* * *


На склоне дня чернее клёны


И непрозрачней зеленя.


Густеет воздух воспалённый


На склоне дня, на склоне дня.


 


Но что-то есть в небесной муке


Такое, что внезапно, вдруг,


Себя услышав в трубном звуке,


Душа летит на этот звук.


 


А где-то там, за луговиной,


Собой печали заслоня,


Гудит простор о ночи длинной –


На склоне дня, на склоне дня.


 


Превыше зла и всепрощенья,


Чуть разгорается вдали


Вот это белое свеченье


Над чёрным краешком земли.


 


И непонятно, что за сила


Туда, за горестный предел,


Тебя доселе возносила,


Покуда день не отгорел…


 


* * *


Давно не ревную, давно не ревнуют меня,


Но всё же порою накатит в минуту иную…


И женские очи являются, сутки длиня,


И я эти очи к очам позабытым ревную.


 


Берёшь фотоснимок, на трещинку молча глядишь,


А кромка резная шершавит ладонь осторожно.


Умолкшие звуки сливаются в гулкую тишь,


И в этой тиши и тревожно душе, и острожно…


 


Не нужно ответа… Давно постарели уста.


На фото и та же улыбка, и та же тревога.


И вдруг понимаешь, что снимок хранил неспроста,


Хоть юность вдали и всё ближе до Господа Бога…


 


И только под утро ты снимку прошепчешь: «Пока,


Теперь я не скоро твою позабытость нарушу…»


Всё тот же анапест… Всё так же тревожна строка…


И женские очи глядят в заскорузлую душу.


 


* * *


 


Надежде Мирошниченко


 


Мне любезен рассвет… И закатное солнце любезно.


Мне любезна коняга, что мирно бредёт в поводу.


Эта бездна без дна… Мне любезна бездонная бездна,


Мне любезны синица и горечь полыни во рту.


 


Раздаю всё, что есть… Ничего, от меня не убудет –


На великой Руси и беспамятный помнит добро.


Надо мной небеса… Где-то в небе – хорошие люди,


Помолиться за них в час суровый совсем не старо.


 


Эге-гей… Небеса… Прогремите – а я вам любезен?


Вы послали мне с ливнем ночные свои письмена.


Мы с бродячей собакой чужой частокол перелезем,


И в саду очутимся, откуда всё небо – без дна.


 


Я голодному псу потреплю жестковатую холку,


С благодарностью глянет заброшенный пёс на меня.


И тогда осенит, что бродил я и зря, и без толку…


Бесполезно бродить мог до самого Судного Дня.


 


Но спасибо тебе, отворённое в полночь оконце,–


В этот сад поднебесный, что воздух Отчизны сберёг.


Значит, скоро рассвет… Значит, снова дорога за солнцем –


Птицам на проводах нипочём электрический ток.


 


* * *


Всё кружит октябрьская медь…


Старый дом отправили на слом…


Можно к электричке не успеть,


Но успеть подумать о былом.


 


Это там, в серебряном дыму,


На ветру полощется бельё.


Поднял тост, к несчастью своему,


Наш сосед во здравие своё.


 


Поднял тост… Культяпкой поскорей


Подхватил заляпанный стакан.


И вспорхнул за стаей голубей,


Тёте Нюше крикнув, что не пьян…


 


Это там трудяга-патефон


Шепелявит грустно: «Бэ-са-мэээ…»


А я только счёту обучён:


«Трижды шесть… И два ещё в уме…»


 


Это во дворе визжит пила –


Ставят голубятни… Сразу две.


Это в небе птицам нет числа --


Турманы кружатся в синеве.


 


Ну да ладно… Спилены стволы,


Огоньки над станцией дрожат…


Электричка выскочит из мглы


И умчит куда-то наугад.


 


* * *


Чуть первые тени прорежутся из темноты,


И лысые кроны в пруду затрепещут нелепо,


Кресты золочёные станут совсем золоты,


И вспышкой застывшей почудится цвет курослепа.


 


Зелёным дыханьем наполнится чахлый пейзаж,


Рассадят по веткам галчат суетливые клёны.


И встанешь… И вздрогнешь… И всё, что имеешь, отдашь


За галочий крик и над церковью крест золочёный.


 


Пустые хатёнки… За Храмом и дали пусты…


И заново ловишь куда-то пропавшие звуки.


И женщина рядом… И с ней уже можно на «ты»,


А значит, и можно страдать от грядущей разлуки.


 


Господь не поможет – о зряшнем его не проси!


В ладони – ладонь… И грядущим терзаться нелепо.


В реке под мостками упрямо шныряют язи,


Пуская сквозь жабры разлукой дразнящее небо.


 


Пройдёмся немного… Тебя провожу до угла…


А там, не начавшись, конец и любви, и тревоги.


Но птица вспорхнула и клювом простор подожгла,


И пух с тополей… И ребенок стоит у дороги…


 


* * *


Вот и снова костёр погас,


С поднебесья не слышно труб.


Тополиная горечь глаз,


Соловьиная прелесть губ…


 


Пресловутое время Ч –


Время женщины-палача.


Показалось, что боль в плече,


Но болит впереди плеча.


 


Показалось – гудит висок,


Будто в трубах взрывая медь.


Но какой в этом гуде прок,


Если не о чем тут гудеть?..


 


И стою… И шепчу взахлёб…


И не помню, о чём шепчу…


И слетает листва на лоб,


Нервно катится по плечу.


 


И останешься сам с собой,


С тем, что глухо стучит в виске,


Между отсветом и звездой,


Возле росчерка на песке…


 


г. Минск


 

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера