АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Владимир Алейников

Меж почвой и сферой небес. Стихотворения

* * *


Не твоя ли пора, состраданье,


Пробудилась? – я вправе спросить:


Укрепишь ли души ожиданье?


Новой жизни успеешь вкусить.


 


У Того, кто судьбой моей движет,


Есть в запасе и Слово, и взгляд, – 


Мне-то ведомо, кто это нижет


Миг за мигом, все годы подряд.


 


Нарастанье, струенье, сгоранье,


Неизбежности ржавый налёт –


Уж не то ли пришло состоянье,


Что хранит, но за горло берёт?


 


У меня пониманья хватает,


Чтобы слух не рубить на корню, –


Кто по осени звёзды считает?


Голос крови ни в чём не виню.


 


Вросши в почву и вырвавшись к небу


Средь разрухи, спалившей нутро,


Никому я не пел на потребу –


Хлеб чужбинный ли, бес ли в ребро.


 


Никогда не терял я дыханья,


Даже в гибельной яви былой, –


Поруганье? – о, нет! – полыханье


Веры, выжившей там, под золой.


 


Как бы выразить суть этой воли,


Что с надеждой была заодно,


Что сомнений отведала соли


Там, где память стучалась в окно?


 


Потому-то любви и подвластно


Всё, что в мире дано мне сберечь, –


И, как встарь, отметая соблазны,


Обретает величие речь.


* * *


Горловой, суматошный захлёб


Перед светом, во имя полёта, –


И звучащие вскользь, а не в лоб,


Хрящеватые, хищные ноты.


 


Столько цепкости в свисте сплошном!


Льготы вырваны клювами в мире –


И когтистая трель за окном,


Подобрев, растекается шире.


 


Сколь же любы мне эта вот блажь,


Эта гибель презревшая хватка,


Эта удаль, входящая в раж,


Хоть приходится в жизни несладко.


 


Пусть сумбурен пичужий вокал – 


Но по-своему всё-таки слажен,


Потому что жестокий закал,


Как ни фыркай, конечно же, важен.


 


И не скажешь никак, что отвык


От захлёстов капризных и ахов,


Потому что вселенский язык


Полон вздохов невольных и взмахов.


 


Мне сказать бы о том, что люблю


Этих истин обильные вести,


Но, заслушавшись, просто не сплю –


А пернатые в силе, к их чести.


 


* * *


Будто бы сверху,


Вне бухгалтерий и смет,


Как на поверку,


Пух тополиный – и свет,


 


Связаны прочно


С каждой частицей души,


Плещутся, точно


Вырвав своё: разреши!


 


Духом единым,


Искренне, как на духу, –


Как им, родимым,


Реется там, наверху?


 


Свыше так свыше –


Не уберечь никому,


Ветру за крыши


Рваться уже ни к чему.


 


Косноязычье,


Века хранящее дух, –


Полчища птичьи,


Вздох тополиный – и пух.


 


Всё это снова


Живо – и удержу нет, –


Верное слово,


Дух безграничный – и свет.


 


* * *


Я лето своё упускать не хотел,


Навёрстывал всё, что забросил, –


И ветер бывалый сквозь листья летел


Со взмахами крыльев и вёсел.


 


Вверху облака собирались гуртом,


Клубились дожди табунами, –


А море заботилось только о том,


Чтоб гребни вздымать над волнами.


 


Когда бы пространством не полнилась грудь


И уст не касалась свобода,


В напёрсток вместилась бы зрелости суть,


Погуще лежалого мёда.


 


И с норовом всё-таки выдался год,


Летящий над бездною смуты, –


Овечий иль козий, но вынес, – и вот


К душе прикипел почему-то.


 


Кыпчакская хватка и скифская блажь,


Славянская жгучая сила


Срослись – и так просто уже не отдашь


Того, что действительно было.


 


В крови остаётся на все времена


Звучащее сызнова слово –


И ветер летит, разбросав семена


Издревле идущего зова.


 


* * *


Тирсы Вакховых спутников помню и я,


Все в плюще и листве виноградной, –


Прозревал я их там, где встречались друзья


В толчее коктебельской отрадной.


 


Что житуха нескладная – ладно, потом,


На досуге авось разберёмся,


Вывих духа тугим перевяжем жгутом,


Помолчим или вдруг рассмеёмся.


 


Это позже – рассеемся по миру вдрызг,


Позабудем обиды и дружбы,


На солёном ветру, среди хлещущих брызг,


Отстоим свои долгие службы.


 


Это позже – то смерти пойдут косяком,


То увечья, а то и забвенье,


Это позже – эпоха сухим костяком


Потеснит и смутит вдохновенье.


 


А пока что – нам выпала радость одна,


Небывалое выдалось лето, –


Пьём до дна мы – и музыка наша хмельна


Там, где песенка общая спета.


 


И не чуем, что рядом – печали гуртом,


И не видим, хоть, вроде, пытливы,


Как отчётливо всё, что случится потом,


Отражает зерцало залива.


 


* * *


Откуда бы музыке взяться опять?


Оттуда, откуда всегда


Внезапно умеет она возникать –


Не часто, а так, иногда.


 


Откуда бы ей нисходить, объясни?


Не надо, я знаю и так


На рейде разбухшие эти огни


И якоря двойственный знак.


 


И кто мне подскажет, откуда плывёт,


Неся паруса на весу,


В сиянье и мраке оркестр или флот,


Прощальную славя красу?


 


Не надо подсказок, – я слишком знаком


С таким, что другим не дано, –


И снова с её колдовским языком


И речь, и судьба заодно.


 


Мы спаяны с нею – и вот на плаву,


Меж почвой и сферой небес,


Я воздух вдыхаю, которым живу,


В котором пока не исчез.


 


Я ветер глотаю, пропахший тоской,


И взор устремляю к луне, –


И все корабли из пучины морской


Поднимутся разом ко мне.


 


И все, кто воскресли в солёной тиши


И вышли наверх из кают,


Стоят и во имя бессмертной души


Безмолвную песню поют.


 


И песня растёт и врывается в грудь,


Значенья и смысла полна, –


И вот раскрывается давняя суть


Звучанья на все времена.


 


* * *


В той стране, где и ты живёшь,


Где прописан, как есть, бессрочно,


Ложку дёгтя добавят в ложь,


Что в меду загустела прочно.


 


В той стране, где и стыд, и срам


Побратались, как видно, сразу,


Посреди бесконечных драм


Вековая живёт зараза.


 


В той стране, где и суд, и честь


Перепутали и забыли,


Остановка такая есть


На всеобщем пути – в могиле.


 


В той стране всё давно вверх дном,


Там который уж год упрямо


Отрывают в песке речном


Иудейскую тетраграмму.


 


Там такие внедрят слова


И такие найдут мотивы,


Что изменишь ты чёрта с два


Мусульманские коррективы.


 


Там лебяжий витает пух


Птицы, съеденной от незнанья, –


Там славянский дождётся дух


Возрождения и призванья.


 


* * *


Для высокого строя слова не нужны –


Только музыка льётся сквозная,


И достаточно слуху ночной тишины,


Где листва затаилась резная.


 


На курортной закваске замешанный бред –


Сигаретная вспышка, ухмылка,


Где лица человечьего всё-таки нет,


Да пустая на пляже бутылка.


 


Да зелёное хрустнет стекло под ногой,


Что-то выпорхнет вдруг запоздало, –


И стоишь у причала какой-то другой,


Постаревший, и дышишь устало.


 


То ли фильма обрывки в пространство летят,


То ли это гитары аккорды, –


Но не всё ли равно тебе? – видно, хотят


Жить по-своему, складно и твёрдо.


 


Но не всё ли равно тебе? – может, слывут


Безупречными, властными, злыми,


Неприступными, гордыми, – значит, живут,


Будет время заслуживать имя.


 


Но куда оно вытекло, время твоё,


И когда оно, имя, явилось –


И судьбы расплескало хмельное питьё,


Хоть с тобой ничего не случилось,


 


Хоть, похоже, ты цел – и ещё поживёшь,


И ещё постоишь у причала? –


И лицо своё в чёрной воде узнаёшь –


Значит, всё начинаешь сначала?


 


Значит, снова шагнёшь в этот морок земной,


В этот сумрак, за речью вдогонку? –


И глядит на цветы впереди, под луной,


Опершись на копьё, амазонка.


 


* * *


Вот и вышло – ушла эпоха


Тополиного пуха ночью,


В час, когда на вершок от вздоха


Дышит лёгкое узорочье.


 


Над столицею сень сквозная


Виснет маревом шелестящим –


И, тревожась, я сам не знаю,


Где мы – в прошлом иль в настоящем?


 


Может, в будущем возвратятся


Эти шорохи и касанье


Ко всему, к чему обратятся,


Невесомое нависанье.


 


Сеть ажурная, кружевная,


Что ты выловишь в мире этом,


Если дружишь ты, неземная,


В давней темени с белым светом?


 


Вспышка редкая сигаретки,


Да прохожего шаг нетвёрдый,


Да усмешка окна сквозь ветки,


Да бездомицы выбор гордый.


 


Хмель повыветрит на рассвете


Век – железный ли, жестяной ли,


Где-то буквами на газете


Люди сгрудятся – не за мной ли?


 


Смотрит букою сад усталый,


Особняк промелькнёт ампирный, –


Пух сквозь время летит, пожалуй,


Повсеместный летит, всемирный.


 


Вот и кончились приключенья,


Ключик выпал, – теперь не к спеху


Вспоминать, – но влечёт мученье – 


Тополиного пуха эхо.


 


* * *


Три дня и две ночи не ливень – потоп,


Ревущее месиво глин,


Безумие с гор, и угар из чащоб,


И вязкий озноб из долин.


 


Могло быть и хуже, да что-то спасло,


Хотя и куражилась мгла,


И нечто поодаль росло и росло,


И страх проступал из угла.


 


И не было, кажется, дома вокруг


Без плещущей всюду воды –


Ненастье ненастьем, но юг – это юг,


А он не допустит беды.


 


А он не желает, чтоб столько людей


В унынье впадали и грусть,


А он никогда не кусает локтей,


Давно затвердив наизусть


 


Молитву такую, где, может быть, нет


Излишне затейливых слов,


Но есть откровенность, и вера, и свет,


И к небу взлетающий зов.


 


И вот обомлела уже чернота,


Обвисли сырые мешки,


В которых копилась бы впрок маета,


И лопнули грома белки.


 


И молний клубки откатились назад,


В бездонность своих кладовых –


И, чуду навстречу, в измученный сад


Я вышел – и ветер затих.


 


Хоть есть облака – непохоже на дождь:


Знать, их неспроста расслоил


Небесного воинства доблестный вождь –


Архистратиг Михаил.


 


* * *


Не осталась игра игрой,


Как бывало ещё вчера, –


За Святою встают горой


Неоправданные ветра.


 


То-то будет ещё клонить


Седину на холмах полынь –


Только некого нам винить,


Если чувствуем лунь да стынь.


 


Придорожный хохлатый куст


Запылённым тряхнёт вихром –


Да тревожный взметнётся хруст


Вслед за птичьим крутым пером.


 


И кому мне сказать о том,


Что я вижу вон там, вдали,


На откосе застыв пустом


Киммерийской сухой земли?


 


* * *


Ты думаешь, что праведнее дни,


Когда они свободны и спокойны –


И, может быть, внимания достойны,


Которое до сей поры в тени.


 


И к свету вырывающийся строй,


Звучание, видение, сиянье,


Неспешные зовут воспоминанья


К тебе, – и вот осеннею порой


 


Ты слушаешь, как листья шелестят


И моря нарастает гул могучий –


И вновь среди мгновений и созвучий


Созвездия о чём-нибудь грустят –


 


Хотя б о том, что путь твой горек был,


Да сладостью прозрений был отмечен


И радостью земной очеловечен,


Чьей сущностью дышал ты и любил.


 


* * *


Необозримое пространство,


Степная родина души,


Неизъяснимое убранство,


В котором дали хороши.


 


Перерожденье, наслоенье


Чертогов пепельно-седых,


Полётом птичьим упоенье,


Роенье, бьющее под дых.


 


Реки журчащее раченье


О том, кто ночью в ноябре


Открыл бессонное значенье


Лучей, встающих на заре.


 


Непринуждённее, чем прежде,


Разъято дрёмы торжество


Чутьём, протянутым к надежде,


Наитьем, с коим – волшебство.


 


Ещё присутствуя в природе,


Тепло уходит под шумок –


И холодов, некстати вроде,


Уже сквозит полунамёк.


 


Там света с тьмой чередованье,


Провалов смутных и высот –


Ну что ему очарованье


Спасённых памятью красот?


 


* * *


Не пытайся – и прочим открой,


Чтобы зря не старались, бедняги, –    


Поспешать за ненастной порой –


Не угонишься ведь за игрой


Этой мглы, этой истовой влаги.


 


Так не лучше ли нам переждать


Это время, где сумерки скоры


И не любят себя утруждать,


Восприятьем души награждать,


О которой бессмысленны споры?


 


Шорох листьев под самым окном


Разрастётся до самого моря –


Всё вверх дном на земле, но в одном


Нити сходятся – в мире чумном


Нет причины бродить на просторе.


 


Ветер дунет – и лист улетит


Не куда-нибудь в даль, а поближе,


К тем, кто вспомнят, и к той, что простит,


К той черте, за которой грустит


Только снег, навостряющий лыжи.


 


* * *


Затверди про себя, живой,


Этой песни мотив простой,


Что, вовсю шелестя листвой,


Болтовнёй не бывал пустой.


 


В тесноте, в пестроте мирской


Шевели-ка губами, друг,


Не смешав со своей тоской


Всё, что видишь лишь ты вокруг.


 


С высоты, что всегда с тобой,


Посмотри на земные дни –


Вот и слышишь внизу прибой,


Щурясь разом на все огни.


 


Вот и станешь брести порой


Не туда, куда все идут,


А туда, где порыв и строй


Новый век за собой ведут.


 


Вот и сможешь своей судьбой


Доказать на особый лад,


Что нельзя повторять гурьбой


То, чему от рожденья рад.


 


Под чужой не лежал пятой


Этот равный спасенью свет,


Что вернётся ещё, – постой,


Хоть полслова скажи в ответ!


* * *


Эти выплески сгустками крови


Стали вдруг – пусть вам это не внове,


Пусть ухмылки у вас наготове


И скептически стиснуты рты –


 


Не достаточно, видно, панове,


Было дней, чтобы клясться в любови,


И теперь поднимаете брови,


Распознав изумленья черты.


 


И поэтому может случиться,


Что ещё захотите учиться


Незапамятным светом лучиться,


На досуге стихи сочинять


О таком, что давно мне известно,


Что листвою шумит повсеместно, –


И вдобавок скажу, если честно, –


Не сумеете душу понять.


 


Пусть, раскинув стволы над оградой,


Будет сад мне земною отрадой,


Будут годы сплошною шарадой,


Чью разгадку попробуй и ты


Отыскать, если это возможно,


Если сердце забьётся тревожно,


Если всё, что я пел – непреложно


В осознанье своей правоты.


Коктебель–Москва

 

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера