АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Игорь Изборцев

Свадьба. Огуречный тракт. Рассказы

СВАДЬБА


Рассказ


 


Потому и казни всяческие принимаем от Бога


и набеги врагов; по Божию повелению


принимаем наказание за грехи наши.


Преподобный Нестор Летописец


 


Что тебе во всём мире, когда душа погибает?


Святитель Тихон Задонский


 


Ивана Васильевича никуда не приглашали. Лет десять уж, не меньше. Тогда-то гостем званым в последний раз и сидел… за поминальным столом. Бабу Нюшу, родственницу его дальнюю, провожали в путь всея земли. Царствия ей Небесного… Потом года три в деревне вообще никто обществом не собирался. В себя всё прийти не могли: затылки чесали да нули считали в новых деньгах. А уж как сосчитали – разом друг к дружке и охладели. Лёшка Дашев, крестник, женился, так про Ивана Васильевича – не последнего для Лёшки человека – вспомнить не захотели. Тогда он подумал: оплошность, мол, мало ли что бывает, за память, мол, зашло? Незваным явился, графин хрустальный принёс в подарок. Приняли, конечно, усадили в уголок, но посмотрели так неласково, что зарёкся Иван Васильевич впредь незваным ходить – себе дороже: глядишь, за воротник да и на холодок. Это ж раньше было: красному гостю – красное место… Теперь же – много едоков и без ваших дураков. Так-то…


Нынче, после Петра и Павла, затеяли Касмановы ладить сыну Федьке свадьбу. Дом Касмановых на холме в конце деревни – со всех сторон догляд, так что Иван Васильевич, собирая в палисаднике первую малину, видел, как с понедельника уж засуетилась у своего дома мать жениха Авдотья: колотила половики, одеяла, подушки, скоблила на скамейке под окном кастрюли да чугуны. Со среды начали подъезжать первые гости – которые издалека; заставили улицу перед домом машинами, и сновали те туда-сюда – в посёлок да обратно – нагруженные сумками. Федька выставлял в окошко громкоговорители и врубал на всю катушку современную музыку, от которой и у куриц вяли уши, так что сыпались они горохом по сторонам от окон, а в саду под яблонями устраивали свадебные столы. «Что ж, – размышлял Иван Васильевич, пощипывая пегий стариковский ус, – умели поить-кормить – умейте и снарядить».


В четверг пахнýло от дома Касмановых сдобным пироговым духом. Иван Васильевич глубоко вздохнул, вспоминая, как, бывало, и на его столе доходили на блюде под полотенцем пышнотелые расстегаи, начинённые творогом да грибами. Скора и умела на руку была его жена-покойница Анастасия по пирогам. Достаёт, бывало, из печи и приговаривает: «С пылу, с жару, кипит, шипит, чуть не говорит». Да уж, теперь и на поминки некому будет испечь… От печальных воспоминаний грудь переполнилась тягостной истомой. Манящее и будто бы что-то обещающее чувство увлекало его мысль к клубящейся на границе сознания радужной дымке… «Нет, нет там ничего, – дал себе задний ход Иван Васильевич, – однова безысходная стариковская грусть-тоска». Он резко встряхнулся, разгоняя наваждение… крякнул, поперхнулся и смачно чихнул, распугав с завалинки тучных сине-зелёных мух. А пригревшийся там же под июльскими лучами кот Калач, привыкший к стариковским немощам хозяина, и не шелохнулся – лишь лениво повёл в сторону бдящим треугольным ухом. «Это что ж, – рассердился на себя Иван Васильевич, – старые кости захотели в гости? Сиди уж на печи…»


Детская обида, однако, тонюсеньким голоском свербела в голове и целый день не давала успокоиться. «Был бы Алексей жив, первым меня пригласил бы, – изводился Иван Васильевич, – поди, уж не забыл бы…» Алексей Данилович, Авдотьин муж, погиб двенадцать лет назад: пилил дрова, да запнулся и упал грудью на циркулярную пилу. Поговаривали, что, дескать, сын Федька случайно полешко ему под ногу обронил, а тот и зашибся… Только тут – полный мрак, да и кто доискиваться будет? А смерть, одно слово, – жуткая, хотя и мгновенная, без мучений. Иные и тихо умирали, в постели, а какую муку несли через болезнь! Но суд Божий разбирать – пустое дело: каждому своя смерть, в свой срок – по делам да грехам… «Нет уж, – взял себя в узду Иван Васильевич, укладываясь спать, – без пирогов обойдусь – сухой краюхой; в русском брюхе, как говорится, и долото сгниёт. Да и какая это свадьба, если на то пошло? Если в рассуждение войти, то свадьбы с Воздвижения ладятся до Филиппова поста. А нынче разгар сенокоса, по примете народной – нету счастья в таком браке. Не по-людски…» Иван Васильевич хмурился, понимая, что лукавит. «Ладно уж, – махнул рукой, – сенокос-то свой они, что говорить, справно доводят. Вон стогов сколько уж наметано – что кочек на болоте! А отцовские обычаи и заветы кто ж нынче соблюдает?»


«Сам-то? На себя посмотри… – Иван Васильевич нервно извивал ус в тонкую пегую нить, вслушиваясь в подсердечный укорливый голос совести: – Сам-то в Великий пост с женой расписывался и греха не боялся!» – «Какой там пост? – ворчливо ответствовал рассудочный оправдательный шепоток. – Это когда было? До поста ли тогда?» – «Пост – он всегда пост, так же как и неправда – всегда неправда». – «Да ну вас…» – Иван Васильевич взбил поудобнее ко сну подушку и погасил лампу, словно надеясь покровом темноты усыпить нелицеприятного подсердечного увещевателя. Не тут-то было: с совестью, как говорится, не разминуться…


Он долго по-стариковски ворочался, но угодить обременённым годами костям – дело непростое. Да и дому не спалось. Он скрипел половицами, ворочал рассохшимися потолочными досками, просыпая вниз чердачную труху. Комнату наполняли невнятные шепотки, вздохи, отголоски давно умерших или покинувших эти стены людей. Невесть в какие годы забытые здесь мысли бесцеремонно проникали в голову, и напрасно Иван Васильевич закрывался от них подушкой: они ещё сильнее язвили его утоптанные временем воспоминания, отрывая клочки из туманных образов и картинок… Вот он доказывает сыну, что в стране победившего социализма стыдно сомневаться в словах руководителей… снимает со стены вожжи и отхаживает худые мальчишеские плечи… А вот – закрывает грудью дверь матери и жене, собравшимся идти на ночную пасхальную службу: коммунизм, дескать, на дворе, а вы за подол вчерашнего дня уцепились… Слышит гармошку, наигрыш «скобаря»: «Жена мужа полюбила – в тюрьме место закупила…» Что-то горит, трещит и рушится…


Во сне Иван Васильевич увидел жену Анастасию Романовну: увидел, как сидит она за столом, выложив перед собой большие натруженные руки.


– Ваня, я пироги испекла, поешь, родимый, – говорит нараспев, словно причитает.


В центре стола – большое глиняное блюдо, на котором в прежние благословенные деньки доходили Настины пироги. Расшитое красными цветами полотенце откинуто, и перед глазами – кучка сухих заплесневелых корок, источенных жуками. Иван Васильевич слышит возню за стеной в сенцах – кто-то чужой и враждебный шебуршится там, среди банок и кринок, хихикает и неопрятно чавкает…


– Я пироги испекла, поешь, – слышит он опять знакомый до боли голос и понимает, что не уберёг Настино угощение – проворонил, упустил.


– Сейчас, Настя, сейчас, я принесу, – шепчет он и пытается подняться, но чувствует, что сил нет – силы оставили его: вязкий, цепенящий члены страх сковал тело, сделал беспомощным, бесполезным…


Ему больно, стыдно за свою слабость, совесть не даёт ему покоя…


Иван Васильевич поднялся задолго до света, вышел на двор и посмотрел на ясную круторогую луну. «К суху и теплу, – решил, – дождю нынче не бывать». Да и в ухе правом звенело, а уж это у него самая верная примета к предстоящему жаркому дню. Сейчас же, за полночь, было ещё зябко, так что Иван Васильевич скоренько накинул на себя ватную телогрейку и отправился в сарайчик, в столярную мастерскую, где уж второй день обтёсывал бревнышки взамен прогнивших на мостке через садовый пруд.


Не спеша тюкал по дереву топориком, аккуратно, блюдя порядок, складывал в сторонку щепу: «Наперёд, – думал, – лесом едва ли удастся разжиться». Слышал он, что бор их сосновый да рощу собирается купить какой-то Кучумов – не иначе, татарин. А тогда за каждое брёвнышко плати втридорога. Куда ж тут с его пенсией? В соседнем районе, говорят, мужиков за порубку леса к деревьям наручниками цепляют. Плохо, конечно, брать чужое, но так уж повелось – леса соседские своими считать. Выходит, что ворам с рук сходит – за то воришек бьют? Да и что купит сейчас мужик, когда заработка на заплату для портов не хватает? Опять же, не по-людски это, не по-русски – с народом так обходиться. Давеча ездил он на карьер заброшенный за Изборск песочка в телегу накидать – на их суглинках-то песка сроду не водилось. Накидал, как говорится! Подбежал мужик с ружьём: не моги, мол, – частная собственность! «Какая собственность? С этого карьера уж двести лет вся округа песок берёт». – «Нет, и всё! Таперича выкуплен!» И кем? Каким-то польским паном Полубенским!


Вот те раз! Мало своих инородцев, так еще и паны с татарами в хозяева наши лезут. И что происходит? Чей недогляд? Говорят, президент порядок наведёт. Что-то долго наводит, да и не в ту сторону, поди? Деревням их будто бы под снос судьбу определили: людишек по рукам и ногам повязали нищетой да бесправием, раздор промеж всех посеяли да зависть и раскидывают теперь по сторонам. Что приглянется – к себе подбирают, остальное – в выгребную яму. Выборы вот были. Приехали, привезли ящик выборный, протоколы. Говорят: ставьте здесь галочки. «А почему здесь? Какие ж это выборы?» – «Здесь, и всё! А не то совсем худо будет – последнего, мол, лишитесь…»


Вот и выходит, что за Кучумовых и Полубенских мы голосовали. Они же хозяевами новыми после выборов пришли? Им ведь деньги дали, чтоб лес наш да землю покупать? Мужику-то за труд от зари до зари копейку жалеют, а им, значит, просто так миллионы – нате вам? Иван Васильевич тяжело вздохнул и шибче затюкал топором…


Как рассвело, вернулся в дом, вскипятил воду и, благословясь, сел чаевать. Пил внакладку, обмакивая кусочки сахара в точащую благоухания полевых трав обжигающе горячую янтарную жидкость. С расстановкой делал маленькие глоточки, стараясь подольше задержать ощущение того, как истаивает во рту набухшая луговыми ароматами сахарная плоть. Со стены, с портрета в деревянной перламутровой рамочке, укоризненно смотрела на него незабвенная Анастасия Романовна. Строгие глаза её будто бы обличали: экий ты угодник чреву, Иван! Оставила тебя на минуту одного, а ты и дела другого не знаешь, как чуть свет сластям предаваться!


– Прости, Анастасья, – повинился Иван Васильевич, – тебе-то прохлаждаться да бока греть вдосталь не довелось – иной тебе вышел Божий суд, а я уж за тебя тут бока погрею, пока Господь обновя нас не соединит. Я уж, прости, обленился совсем, больше всё на печи лежу. Нынче вон свадьба у Федьки Авдотьиного. Помнишь, как нянчила его на руках? Наш-то Федор-пострел уж на девок заглядывался, а их Федька еще в пеленки писал. А ты, чуть минута свободная, к Авдотье бежать и ну мальца её пестовать – вот ведь радость тебе была! Как за своих обоих, тех, что Господь прибрал, – ну, тут, опять же, Божий суд! – Иван Васильевич перевернул пустую чашку вверх дном и накрыл её ладонью. – Так что свадьба у любимца твоего Федьки... – Иван Васильевич опустил вниз глаза и покачал головой. – Только я не пойду, прости, так уж вышло. А поглядеть – погляжу и тебе потом расскажу. Ну, да ладно, – вздохнул он тяжело, вставая, – пока роса, травку под окнами обкошу, а то пред людьми стыдно.


С утра пораньше у дома Касмановых загремела музыка.


«Послушай, всё в твоих руках... Всё в твоих руках, всё в твоих руках…» – занудливо мямлил не понять чей – то ли мужской, то ли женский? – голос.


Иван Васильевич, подкашивавший дотоле траву у крыльца, остановился и в недоумении пожал плечами. И что у них за песни? Никакого тебе смысла… Когда же очередной певец под грохот и вой инструментов шкодливо затянул на всю Ивановскую: «Всё равно – СПИД или рак – / Грядущее – пепел, прошлое – мрак! / Срази меня гром, если это не так…», – Иван Васильевич плюнул и вовсе отставил косу. Откуда ж, из какой выгребной ямы берут они такие слова? Он вышел к палисаднику, посмотрел в сторону дома Касмановых. Из окон нараспашку гремела музыка, мужики покуривали в теньке, женщины сновали туда-сюда с кастрюлями и стопками тарелок, молодежь суетилась у машин, наряжая их лентами и шарами. «Эко вас, – скривил губы Иван Васильевич, – и старые за молодыми вдогон! Забыли вы, бедные, как по-нашему петь, по-русски! Наши-то песни из земли родной происходят!» Первая мать, как говорят, – Пресвятая Богородица, вторая – мать сыра земля: из неё-то и хлебушек родится, и песня сердечная – о сторонушке родимой, о судьбе и горькой долюшке, об удали богатырской – как цветок полевой, из неё прорастает и радует душу. А это что ж такое: «Грядущее – пепел, прошлое – мрак! Срази меня гром, если это не так…»? Срам один и морока для головы.


Иван Васильевич двинулся было во двор, но вдруг передумал; размышляя, постоял несколько минут неподвижно, потом махнул рукой и вышел на дорогу. По правую её сторону, ближе к дому Касмановых, с поля наползал густой кустарник – молодая поросль ивняка. Туда и засеменил Иван Васильевич, коря себя за любопытство и сторожась, как бы кто не приметил. «Глазком лишь одним посмотрю, чтобы Анастасье доложить, – оправдывал он постыдную свою слабость пред взявшим над ним верх пытливым духом, – оттуда ведь сподручней будет, а я лишь одним глазком взгляну, как и что, – и домой». Не успел толком обосноваться на месте, как по дороге мимо него проследовала шумная ватажка деревенских во главе с шебутной бабёнкой Шуркой Скуратовой, прозванной за неистовый нрав Малютихой. Была она заводилой всех деревенских неурядиц. Так уж повелось: где Малютиха во двор проберётся, там, глядишь, пьянка и свара – жди беды. Муж её покойный Григорий Лукьянович – тот вообще был звериного норова человек: косая сажень, взгляд исподлобья – того и гляди, в горло вцепится. Тиранил он мужиков нещадно, прислуживая нынешнему колхозному хозяину Девлету Гирееву: чуть что – кулаком под сопатку или за шиворот да об землю. Как пёс, хозяина своего сторожил, да и было за что – Гиреев, говорят, ему исправно платил за каждый лесовоз, что в Прибалтику отправлял. «Вот тебе и колхозное добро! Нас, значит, за бревно сухостойное – в наручники, а с него и за десять гектар строевого леса спроса нет? Как в пословице народной: шмель проскочит, а муха увязнет». Но недавно настиг их обоих Божий суд: Гиреев литовца какого-то обманул, а тот возьми да и приедь для разбора. Григория Лукьяновича наповал из ружья уложил, а Гирееву ногу отстрелил – не пришёл, видно, тому еще его срок помирать. Без ноги нынче ковыляет хозяин, вроде бы как и аппетиты поумерил. Только надолго ли? А Малютиха, как обезмужела, совсем с катушек сошла – и при муже-то удержу не знала, а тут вообще – как бес в неё вошёл. Одним словом, не баба, а смута и дебош. И никакая лихоманка её не берет! Сегодня же для неё первый день – велия радость! В кои-то веки свадьба на деревне – пей, гуляй, веселись! А приглашения ей за ненадобностью: сама своё возьмет.


Иван Васильевич наблюдал, как, вздымая пыль, тянут за собой мётлами по дороге Малютихины сотоварищи Васька Грязный да Петька Заяц свежесрубленные молодые берёзки. «Заставу будут ставить на пути, – усмехнулся Иван Васильевич, – думают, много им подадут. А торбу-то какую прихватили! Знать, прибытка большого ждут. Вот они – дураки наши, без пастуха бродят! Пьём, мол, да людей бьём: знай наших, поминай своих!» Иван Васильевич прищурился, разглядывая – кто там ещё увязался за Малютихой? Вот ведь неймётся! Сколько ж времени пройдет, пока жених за молодухой съездит, пока распишутся они да повенчаются? Это ж только на обратном пути свадебный поезд у заставы тормозить будут да выкуп брать за проезд? Ну да – полдня пройдёт. «Погодь, – Иван Васильевич растерянно почесал затылок, – а как же мне-то выбираться? Ведь заметят, шельмецы, на смех поднимут: вот, дескать, старый дед умом рехнулся – в кусты запихнулся! От вас-де, старых дураков, молодым житья нет! Так что ж, выходит, я кругом дурак? Нет, – зарёкся он, – буду сидеть, пока не отойдут куда. На смех выставляться – тут уж выкусите!»


Молодежь у дома Касмановых резвилась. Кто-то репетировал будущее застолье и зычно выкрикивал:


– Горько! Горько!


«Как-то там мои?» – подумал Иван Васильевич.


– Олька! – у кустов, прямо под его носом, остановился ребятёнок и восторженно заблажил: – Олька! Олька!


«Это «горько» значит по-евонному», – сообразил Иван Васильевич. Он чуть тряхнул ветками и глухо заворчал медведем. Сквозь зелёное решето листвы видел, как ребёнок разом застыл, насторожился и вдруг, взвизгнув, замельтешил пятками по дороге.


– Медведя! Медведя!


«Хоть это-то умеет сказать, – удовлетворённо перевёл дух Иван Васильевич, – а то заладил своё «олька»!»


Он попытался представить, как выглядят сейчас его внуки, которых три года уж не видел. Двое их у сына Фёдора – Боря и Вася. «Поди, школу закончили?» Заныло сердце: забыли совсем. «Неужели не тянет к родному дому, к колыбели своей? Федька ведь вырос здесь и после армии четыре года отжил, а как уехал к шуринам Даниле и Никите в Тулу, на завод оружейный, – большими заработками поманился – год от года всё реже и реже нос казать стал. Теперь уж и вовсе позабыл родимую сторону. Федька-то ладно – он уж сам мужик немолодой, а вот внучат хотелось бы повидать. Как бабка померла, так отрезало их совсем от деда». Иван Васильевич вспомнил, как посмеивалась поначалу Анастасия Романовна над сынком, ставшим в одночасье туляком:


– Туляне за семь вёрст комара искали, а комар на носу.


– А вы, псковичи, небо кольями подпирали, – отбояривался тот, – и вообще – вы капустники, мякинники и ёршееды!


– А вы – самоварники, – смеялась Анастасия Романовна.


– Вот гляди – не буду приезжать! – кипятился Федор.


– Без корня и полынь не растёт, – улыбалась Анастасия Романовна, но тут лицо её строжало, и она уж с серьёзными нотками в голосе добавляла: – Глупа та птица, которой гнездо своё не мило.


«Выходит, не мило гнездо-то наше. Нарожать-то нарожали, а научить не научили…» Иван Васильевич сокрушённо склонил голову. Задумчиво сорвал сухой стебелёк, потянул в рот. Нарожали… Первенец-то Митька во младенчестве умер, второй вот – Фёдор, а третьего он опять Дмитрием назвал. Уж как Анастасия против была! Куда там! Он на своём умел стоять! А сердце материнское вещее – чуяло беду. Шесть лет было Дмитрию. Повели его в воскресенье в кино, а там буза какая-то возникла промеж парнями. И как Митька им под руку подвернулся, под чей-то нож? Ума не приложить. Разом жизни и лишился. Такая вот туга беда… «Живем, поколе Господь грехам нашим терпит», – говаривал покойный отец Сильвестр. Только какие у Митьки-то грехи? Нет, не по его винам – по родительским. Отец Сильвестр – это прежний батюшка; нынешний, что венчать Федьку Касманова будет, – отец Никон. Молодой – и тридцати-то лет, поди, нет! К тому же – полная отцу Сильвестру противоположность. Тот маленький, тщедушный был, борода – седой паклей на грудь, доброта в глазах и улыбка завсегда на ясном детском личике. Отец же Никон хоть и худой, но высокий, борода стрижена, в глазах огонь, а губы, как месяц перевёрнутый, уголками вниз смотрят. Обличает всех, а на слово доброе скуп. Отец Сильвестр тоже поучать любил, но делал это ласково, с отеческой теплотой: «Детушек воспитать – не курочек пересчитать… Кто к Богу, к тому и Бог… Одно проси: Господи, прости…» – просто у него это выходило и на сердце легко ложилось.


Иван Васильевич припомнил оставшиеся от Анастасии Романовны записки с наставлениями покойного батюшки. Она для памяти их хранила и в последние годы вечерами читала вслух. Особенно часто – письмо батюшкино к своему сыну. Многое из него Иван Васильевич запомнил почти что дословно. Начиналось оно так:


«Благословение от благовещенского попа Сельвестра возлюбленному моему единородному сыну Анфиму». И далее:


«Милое мое чадо дорогое! Послушай наставление отца твоего, родившего тебя и воспитавшего в добром поучении и в заповедях Господних… Чадо, берегись неправедного собрания и твори добрые дела; имей, чадо, великую веру в Бога, все надежды возлагай на Господа: ибо никто, уповая на Христа, не погибнет… Живи, чадо, по христианскому закону во всех делах без лукавства и без всякой хитрости во всём, да и не всякому духу верь: доброму подражай, лукавых и закон преступающих во всяких делах отнюдь не привечай. Законный же брак со всей осторожностью соблюдай до конца твоей жизни, кроме жены своей никого не знай, а также и пьянственного недуга берегись – в тех двух причинах всё зло заводится, вплоть до преисподнего ада: и дом пуст – богатству разорение, и Богом не будешь помилован…»


И еще много о чём там было, но всего Иван Васильевич припомнить не мог. А к отцу Никону он и вовсе не ходил. Был как-то раз, а потом – всё, как отрезало: не может под его епитрахиль встать, и баста! Не сумел, видно, забыть Иван Васильевич, как кричал однажды отец Никон на весь храм: будем, мол, всё менять на новый лад; старину вашу, дескать, с красным попом вашим – козе под хвост; хватит бабкиными байками жить – теперь, дескать, всё по-иному будет; власть теперь нам не указ – будем по Уставу жить, а кому не нравится – вот он, порог! И что ж это выходит? Кто ж это – «красный поп»? Отец Сильвестр? «А кто же книги старые служебные сберёг от пограбления, храм отстоял от закрытия в начале шестидесятых? Кто прежде поднял его из углищ? Нет, – думал Иван Васильевич, – вот когда другого настоятеля пришлют, тогда можно будет и на исповедь, и на причастие».


Отец Никон, к слову сказать, через свою резкость и прямоту имел много неприятностей. Так, явился однажды к Гирееву: дай, мол, леса на церковный дом. Тот: откуда, дескать, возьму? «Воруешь же лесовозами, вот один к нам и заверни, не поскупись. Бога не боишься, так хоть людей постыдись». Гиреев, говорят, лицом пожелтел. «Ты что, мулла?» – вскричал. Мой Бог, дескать, мне все простит! «Нет тут твоего Бога! – отрезал отец Никон. – Наш тут, Единый, во Святой Троице славимый и поклоняемый, и земля наша, и вода, и воздух наш». Махнул Гиреев своему янычару Григорию Лукьяновичу: мол, выведи прочь. А тот не понял: подумал – кончать ему велели попа, – схватил батяню за грудки, на диванчик кинул и ну его душить подушкой-думкой. Еле, медведя этакого, оттащили… После всего Гиреев леса, конечно, дал – два лесовоза, а отец Никон, знамо дело, простил – не стал делу хода давать. Еще и говорил: вот он, дескать, Промысл Божий! Не мытьём, так катаньем – а лес нам вышел! Такой характер!


А ещё было… Дед Алексей на своей кобыле одноглазой проезжал как-то мимо церкви. Шарахнулась его савраска от беды какой-то, телегу занесло и – на тебе! – прямо на «жигуль» поповский. А там – и вмятины, и царапины. Отец Никон как выскочит да как закричит: что ж ты, дескать, старый, наделал? что натворил? Тот: без умысла, мол, я – кобыла, такая-сякая, шарахнулась. «Я тебе дам кобылу! Да знаешь, кто я? Я тебе сам апостол! А то и выше бери! Ты на кого руку поднял? В геенну пойдешь!» Струхнул Алексей Михайлович – он сызмальства Бога боялся, после войны помогал отцу Сильвестру этот самый храм из пепелища поднимать. «Прости, мол, Христа ради, батюшка, – взмолился, – я отработаю свой грех!» И ведь отработал – не смотри, что старого леса кочерга: и возил, и косил, и дрова рубил. Только стали после этого на отца Никона совсем косо посматривать: больно суров да немилостив – жёстко стелет!


Отец-то Сильвестр куда как не такой был человек. Он если и укорял кого, то с любовью, без всякой обиды. «Гляди, мол, Ивашка, – говаривал Ивану Васильевичу (тот ведь после войны совсем мальцом был), – Бог не Никитка – повыломает лытки. Бога не обманешь, хоть и пораньше нашего встанешь...» Но куда ему о ту пору о Божием было думать? Горяч был да скор – сердце яро, места мало, расходиться негде! Он и в комсомол, и в передовики, и в звеньевые. Вымпел на тракторе да звезда – какой уж тут храм? Это когда Митьку младшего Господь прибрал, тогда только характер его переломился. Выл громче Анастасьи, так что и в петлю хотел. Отец Сильвестр приходил, утешал: «Бог по силе крест налагает, – говорил: – покайся, помолись – пошлёт Господь утешение. Всяк про себя, а Господь про всех! А сынки твои – и малый, и старший – в небесных кущах: о них не печалься – Сам Христос их привечает…»


Ещё много чего говорил отец Сильвестр – и ведь нашёл какие-то нужные, самые правильные слова, так что поглядел на себя вскоре Иван Васильевич и не узнал: «Я ли это? Быть не может!» Теперь лишь с горечью и стыдом вспоминал, как лютовал с женой да матерью, как к службе Божией не пускал, словами чёрными веру их костил, как в посты скоромное заставлял есть… Двадцать лет уж минуло с тех пор – старший сын его, Фёдор, теперь уж почти в его тогдашнюю пору вошёл, – а всё стыдно. И прощения у жены просил, и каялся у аналоя пред отцом Сильвестром, да и с женой повенчался. Всё одно муторно и стыдно… Указала как-то Анастасья на могилки сыновьи: вот она, мол, женитьба твоя в пост Великий! Он чуть волком не взвыл: «Что же делать?» – «Кабы я знала», – у самой плечи вздрагивают, а на лице ни слезинки – без слёз плачет…


Сердце невыносимо защемило. Иван Васильевич зажмурился и что есть силы стиснул зубы. Тряхнул головой, отгоняя горький дурман. Потом открыл глаза и резко вздернул голову вверх. Солнечные лучи сквозь лоскутную зелёную шапку ударили в лицо и расплескались в глазах колючими огненными брызгами. «Так тебе!» – прошептал Иван Васильевич и утёр выплавившиеся в уголках глаз слезинки. «Господи, помоги, ослобони!» – добавил уже беззвучно и почувствовал, как разжимаются в груди тиски и горечь быстрыми боязливыми струями стекает в землю, а та, как и всякая мать, нераздумно готовая подъять на себя каждую сыновнюю боль-тоску, принимает и растворяет её в своём материнском сердце. Мать-сыра земля...


Иван Васильевич услышал, как у Касмановых, готовясь к отъезду, зашумели, захлопали автомобильными дверцами. Присмотрелся и увидел Федьку – большущего, что коломенская верста, в новом чёрном костюме. «Отец-то его Алексей Данилович хоть и помельче в кости был, но пожилистей и в работе посноровистей», – отчего-то подумал Иван Васильевич и совсем уж огорчился, глядя, как усаживается жених в разнаряженную светлую иномарку. До дрожи неприятно было ему видеть эти иностранные, похожие на расплющенных по сторонам жуков автомобили: вроде и ладные, и удобные, но… чужие, одним словом.


Машина жениха тронулась с места и поползла по ухабистой дороге, встряхивая на колдобинах навязанными на крыше и капоте шарами; следом потянулись остальные, опять же сплошь иностранные, машины с родственниками и гостями. Свадебный поезд миновал возбуждённо горланящую Шуркину компанию и поравнялся с кустами, где укрывался Иван Васильевич.


– На старости – две радости: один сын – вор, другой – пьяница, – невесть к чему орала вслед пыльному облаку уже успевшая захмелеть Малютиха.


«Бабий язык – чёртово помело, – подумал Иван Васильевич. – А ведь добрая когда-то девка была, завидная невеста! Коль под мой возраст подходила бы, глядишь, и я бы к ней в ворота постучался. Хорошо, позднее она заневестилась, так что эту чашу Григорий Лукьянович пил… бил, да не разбил». Никто в машинах не обращал на Малютиху внимания. Иван Васильевич за широкими окнами видел Федьку, закаменевшего от предстоящего ему пугающего и таинственного действа, и оживленные от того же предстоящего лица гостей.


«Любо им чужедомное, – опять вернулся он мыслями к прежнему. – Или своя разруха опостылела? Чужая радость своей печали дороже? А не от того ли и разруха, что чужое родным стало? Чужбинка, однако, не по шерсти гладит. Своё ломаем, не бережём. Верно Анастасьюшка-то говорила: худая та птица, которая гнездо своё марает. Комбайны, на полях брошенные, в землю врастают да ржёй покрываются, как оные камни мхом. Деревни, что вдовы соломенные, пучат пустые глазницы на пашни заросшие. Словно мор лютый прошёл по земле! Что осталось, за грош продаём и на хлам нерусский меняем. Не орут нас, не сеют – сами мы, что ли, дураками родимся? Или всё ж сеют?»


Иван Васильевич припомнил гладкого, как голыш из ручья, комиссара из Европы. Гиреев так его и представил колхозному обществу: комиссар, дескать, из Европы Ричард Ченслер. Взошёл тот на клубную трибуну, глазами пострелял по залу, словно выискивал кого-то, и улыбнулся, как савраска деда Алексея, выставив напоказ белющие, ровно перхотью посыпанные, лошадиного размера зубы: вон, мол, мы какие, не то что вы – гнилозубы да желтозубы. Народ-то наш подзапущен – что верно, то верно. Только где ж ему лекарства-то покупать, с какого достатка? От всех напастей самогоном пользует себя, будь оно неладно! Только этот Ричард не зубы приехал обществу лечить, не с пьянством бороться. Он вроде как головы решил народу поправить: поучить, как жить разумно. Вот, дескать, меньшинства у вас нарушаются, права их щемятся – в Европе того не любят и не приветствуют. Иван Васильевич как понял, что о содомитах гость толкует, так вознамерился было плюнуть да уйти, но как тот про иные меньшинства заговорил – решил повременить. А гнул этот комиссар к тому, что веруют-де в здешних местах неправильно, дремуче – в Европах так давно никто не верует. Вот, говорит, есть, дескать, у вас уважаемый Девлет Гиреев – он как раз из меньшинств происходит. Почему ему мечеть не ставите? Почему щемите его права? Гиреев улыбался, лицо, как жёлтый блин, лоснилось, и тоже кивал: да, дескать, почему? А давайте, дальше гнул свое Ричард, спросим еще одного из меньшинств. Есть у вас, спрашивает, такой Бекбулатович? (Всё ведь наперёд прознал, шельма!) Есть, ответили. Тут и сам Бекбулатович с трибуны выступил. Он уж прорву лет прожил в поселке – из крещёных татар был. Почесал Бекбулатович затылок плешивый: «На кой мне, – говорит, – мечеть ваша? Мы крестов не боимся». Так прямо и сказал, а комиссару тому и крыть нечем. Спрятал он свои зубы лошадиные, скривился, будто клюквы ему в рот натолкали, и ушёл. А тут припоздавший отец Никон вбежал, хорошо – не поспел, а то быть международному скандалу. Уж он-то комиссара с его меньшинствами срамными еще как бы взгрел!


«Ездил чёрт в Ростов, да напугался крестов», – улыбнулся Иван Васильевич. Последнее воспоминание прибавило ему духу: хоть что-то своё сохранили – слава Богу! Однако сомнения не уходили и, нет-нет, тревожно цепляли за живое: а если поднапрут комиссары эти (они ведь языком – что рычагом!) да деньгами поманят? Устоим? Иван Васильевич посмотрел на томящуюся в пыли под солнцем Малютихину компанию. «Эти вон, – подумал, – ради чарки дармовой ни себя, ни других не пожалеют – горы свернут да на спины наши обрушат. Какой разум в такой голове? Одно слово: ехал к Фоме, а заехал к куме. Родился мал, вырос пьян, помер глуп... Ладно, Бог не выдаст – свинья не съест, – Иван Васильевич откинулся на спину. – Отдохну малость…» Сквозь рваное зелёное сито ветвей капала ему в глаза прозрачная небесная голубизна, затекала в голову и, смешиваясь с пряным запахом свежескошенных трав, кружила там пьянящим хороводом: «Вот она, земля-то родная, да небо наше…» Мысли стали вязнуть, путаться… Иван Васильевич понял, что если сей момент не поднимется, то уснёт. Противиться не стал, закрыл глаза и тут же, словно провалившись куда-то, действительно уснул…


Солнце, луна, звёзды – всё это, открытое ему одновременно, не смешивается друг с другом, но наполняет живым неземным светом огромный мир, в котором он – мельчайшая песчинка. «Кто я?» Он боится хоть что-то сказать – чтó его слово в этой не вместимой в разум огромности? Но чей-то голос отражается эхом от звёзд, обтекает словами луну, касается солнца… «Господь наказывал меня за грехи то потопом, то мором – и всё я не каялся; наконец Бог наслал великие пожары, и вошёл страх в душу мою и трепет в кости мои, смирился дух мой…» Чьи это слова? Чей это голос? «Мой…» Он пугается… Кажется, все звёзды смотрят сейчас только на него – он в самом центре этого необъятного мира…


Небесная твердь лопается, он падает, летит куда-то вниз… Вот он уже в просторной комнате, за столом. Горят свечи… Множество свечей в массивных подсвечниках. Он видит себя со стороны: он в крытой красным бархатом собольей шубе с большим отложным воротником… золотые пуговицы, жемчуга… на ногах – красные сафьяновые ичеги… Он что-то пишет, обмакивая перо в золотую чернильницу…


«Се аз, многогрешный и худый раб Божий Иоанн, пишу сие исповедание своим целым разумом. Душею убо осквернен есмь и телом окалях. Яко же убо от Иерусалима божественных заповедей и ко ерихонским страстем пришед, и житейских ради подвиг прелстихся мира сего мимотекущею красотою…


Се заповедаю вам: да любите друг друга, и Бог мира да буди с вами. Аще бо сия сохраните, и вся благая достигните; веру к Богу тверду и непостыдну держите крепко, за неё страждите крепко и до смерти. А сами живите в любви. А воинству, поелику возможно, навыкните…


И вы б, дети мои, Иван и Федор, жили бы в любви и в согласии заодин и сей мой наказ памятовали бы крепко. Аще бо благо учнете творити, вся вам благая будет. Аще ли злая сотворите, вся вам злая сключатся, яко же речено бысть во Евангелии: аще кто преслушает отца, смертию да умрет…»


Он вчитывается и ужасается: кому я пишу? Фёдор – в Твери. А Иван? Кто Иван? Но тут его пронзает ужасающее прозрение.


– Нет, – шепчет он, словно отмахиваясь, – не может быть!


– А что бы ты хотел, грешный Ивашка?


Он оборачивается и видит отца Сильвестра. Тот в белоснежном подряснике с золотым крестом; борода его не седой паклей на груди, а как чистейший первый снег.


Он чувствует себя послевоенным юнцом, да и одежда на нём теперь самая обыкновенная – повседневная деревенская. Дорогой шубы да золотых украшений нет как нет.


– Батюшка, благослови, – тянется он руками к священнику.


– А на что тебя благословить? – отец Сильвестр пугающе строг. – На что тебя благословить, – повторяет, – на какие добрые дела?


– Я не знаю, – он чувствует себя совсем растерянным и вдруг спрашивает: – А где мой сын Иван?


– Так ты ж его убил.


– Когда? – спрашивает он и с ужасом понимает, что всё так и есть, что он и убил. Только как?


– А жену свою кто, на слёзы её несмотря, в больницу взашей гнал к убийцам-врачам? То-то! Вот тот убитый во чреве младенец и был твой сын Иван.


– Как же? Я ведь не знал.


– Да всё ты знал, – отец Сильвестр строго грозит пальцем, – а ну-ка, припомни!


Он вспоминает… Плачет Анастасья, на живот свой указывает: «Он ведь живой, Ваня, как же его под нож?..» Теперь он сам плачет, и слёзы его, как капли расплавленной смолы, опаляют щёки, капают на грудь и прожигают до самого сердца…


– Говоришь, в деревнях ваших жить некому? – продолжает отец Сильвестр. – Умирают деревни? А что ж вы детей своих губите? Они бы вам и землю пахали, и сеяли, и дома строили. Ты всё татар да литовцев коришь, воюешь всё с ними мыслями пустыми, а ближних-то своих ты поберёг? Ведь и их-то, если не делом, то словом, мыслью побил да грязью зачернил. Начальники тебе плохи – не по праву-де и истине правят! А сам-то в мыслях не мечтал о том? Не царствовал? Царствовал! Суд да расправу вершил? Было! А правый ли суд? То-то. Все у тебя плохи – воры да пьяницы, все тебя не привечают, в гости не зовут. А ты-то кого позвал? Последним с кем поделился? Кого из беды вызволил?


– Да что я могу? Стар я уже да гол как сокол, – он пытается оправдаться, но сразу видит своё лукавство и неправоту. А отец Сильвестр тут же обличает:


– Беден, гол, говоришь? Так и другие не лучше. Вот и позвал бы к трапезе своей. Жене-то, помнишь, наказывал: «Что в печи – всё на стол мечи!»? Вот и сам бы так. Не в богатстве дело, а в доброте сердечной. Что по любви, от сердца открытого делается – тому и ближний рад, и Господь за то наградит. Господь-то всё приемлет – и горбушку, с ближним разделённую, и копеечку последнюю, и слово милосердное: Он и дела принимает и намерения приветствует, и труды почитает, и жертвы хвалит. Но только что ты сделал из этого? Ничего! Так что сам и есть всему виной – и разрухи, и запустения, и всего доброго забвения.


Он ищет оправданий, которых там, в его избе, куда взгляд ни кинь – пруд пруди. Но здесь их нет. И совесть его, как власть имеющая, велит ему молчать… Он думает о жене: как она? – но не смеет спросить. И молчит…


– Ладно уж, – отец Сильвестр вдруг смягчается, и за строгостью его проступает та самая давешняя земная доброта, – об Анастасии хочешь узнать? Что дозволительно тебе ведать, скажу. Не оставил её Господь. За муки её земные, за смиренное, покорное сердце не знает она нынче ни в чем нужды и печали более не ведает. Это всё, что положено тебе пока знать. Если будет на то для тебя Божия воля, узнаешь поболее. Только помни: сейчас ты под вопросом. А как дело своё поправить, ты уж теперь сам рассуждай.


– Да, я понял, всё понял, – он сокрушённо кивает головой и замечает свои всё еще протянутые за благословением ладони. И вдруг видит, что батюшка осеняет его крестом и подаёт руку.


Он бережно принимает её, целует с чувством детского восторга и никак не хочет отпустить. Но отец Сильвестр осторожно отнимает и говорит, словно прощается:


– А на отца Никона ты обид никаких не держи, на исповедь к нему ходи, Таинства принимай. Ему же ещё много поправок выйдет, так что исправится и в силу войдет. Да у него и фамилия-то знаешь, какая? О-о! – отец Сильвестр сворачивает губы в трубочку и улыбается…


Это действительно прощальные слова. Разом всё исчезает, пред глазами – пестрая невнятная суматоха… Какие-то звуки врываются извне и выталкивают разум на поверхность, к свету, к воздуху, к небу…


Первое, что почувствовал Иван Васильевич, проснувшись, – приютившегося под боком кота. Невесть как разыскавший хозяина Калач, выражая своё полное довольство и преданность, старательно мурлыкал.


– Молодчинка скотинка, любишь деда своего, – Иван Васильевич приласкал кота и задумался над последним из сна вопросом батюшки Сильвестра. Какая же фамилия? Вроде бы слышал? Он рассеянно поглаживал выгнутую тугим луком спину Калача и всё никак не мог вспомнить. Какая же? И вдруг всплыло, как лёгкое облачко, – не иначе, подарок от батюшки Сильвестра. Оттуда! Колычев его фамилия. Отец Никон Колычев! И всё же – в чем закавыка? Фамилия как фамилия! И чего это батюшка так восторженно губки округлил? «Нет, – мысленно сдался он, – не доискаться сейчас. Потом спрошу у кого. Да и вообще…» Давешний сон в своей необыкновенной пугающей достоверности и в то же время полной своей невозможности никак не укладывался в голове. «Не сейчас! – отодвинул он от себя целый ворох вот-вот готовых нахлынуть мыслей. – Позже, еще будет время…»


А у Касмановых гремела музыка, народ вовсю гулял и веселился. «Сколько ж я проспал? – Иван Васильевич растерянно почесал затылок. – Не иначе уж к вечеру дело?» Он разглядел небрежно раскиданную по сторонам дороги Малютихинскую заставу. Это означало одно: свадебный поезд давным-давно прибыл, и все получили, кто что хотел. Действительно, с другого конца деревни доносился весёлый наигрыш гармони; кто-то во весь голос распевал частушку:


 


Погляди, дроля, на небо.


После неба – на меня.


Как на небе тучи ходят,


Так на сердце у меня.


 


А со стороны Касмановых, словно соревнуясь с озорным бабьим распевом, звериный мужичий голос орал под грохот электрогитар:


 


Он съел живьем крысу, он выпил кровь кобры,


Спалил дотла ведьму, собрал ее пепел,


Посыпал им тело.


 


«Господи, помилуй!» – прошептал Иван Васильевич и перекрестился. Он похлопал себя по бокам, стряхивая налипшую сухую траву, и побрёл к своему дому – прятаться теперь не имело никакого смысла. Он добрался до палисадника и услышал, что пение с противоположного от Касмановых конца деревни вроде как приближается. Действительно, гармонь резвилась уж где-то рядом, да и слова частушек звучали совсем явственно и разборчиво:


 


Золото моё колечко,


На колечке есть печать.


Кто завлёк мое сердечко,


Тот и будет отвечать.


 


«Машка Темлюкова поёт», – сообразил Иван Васильевич. Уж её-то голос он не спутает ни с каким иным! Как овдовел, было дело – сватали её за него. Ничего из этого не вышло – и слава Богу! А поёт-то хорошо! Он заслушался и чуть не пропустил момент появления под его окнами шумного общества деревенских, неспешно перемещающихся в сторону разгуляй-свадьбы. Метнулся за угол, в тень, и уж оттуда украдкой смотрел за дальнейшим. Разглядел Анну Колтавскую и Марию Наговую – тоже почти что его невест… Не сиделось на месте деревенским свахам – всё бы им судьбу чью-то устраивать, тем паче – вдовцов. Но не решился Иван Васильевич жизнь свою менять: пусть, дескать, как есть – и, опять же, слава Богу! Была в обществе и Малютиха сотоварищи, но уже не атаманила – набралась, так что еле плелась в конце…


 


Девочки, во поле ветер,


Девочки, во поле дождь.


Девочки, не наша воля,


Не полюбишь, кого хошь.


 


Машка Темлюкова пела, пританцовывая; рядом двигала боками Колтавская и стучала в ложки…


Навстречу, от Касмановых, неслось что-то уже более спокойное, но всё равно невнятное:


 


Прогоняй ностальгию мимо дыма в потолок


И не трогай телефон и заусенца…


 


Деревенское общество миновало его дом и потянулось в гору. Там, в самой уж близости друг от дружки, обоюдное пение слилось в какую-то, не разбери, кашу… и вдруг всё замолкло. В минуты этой напряженной тишины Иван Васильевич и сам занервничал, томясь ожиданием: как-то решится? Нальют и вон сопроводят или примут и за стол усадят?.. Внезапно тишина треснула от тихого сначала, а потом всё более решительного и громкого вступления гармони. Высокий голос гармониста прорезал набухающее уже сумерками небо над деревней и изогнулся над ней радугой:


 


По проселочной дороге шёл я молча,


И была она пуста и длинна.


Только грянули гармошки что есть мочи,


И руками развела тишина…


 


И вдруг взорвалось уже общим – и тех, и этих – хором, так что Иван Васильевич чуть не присел от неожиданности – столько нерастраченной народной силы разом выплеснулось в окружающее пространство:


 


А это свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала,


И крылья эту свадьбу вдаль несли.


Широкой этой свадьбе было места мало –


И неба было мало, и земли.


 


Кот Калач стремглав дунул в кусты, а Иван Васильевич улыбнулся: наша ведь вышла победа! Наша!


Он готовил ужин, чаёвничал и всё слышал, как гуляет у Касмановых свадьба. Но уж не гудели более постылыми словами громкоговорители. Общество, не стесняя себя, пело что-то знакомое и родное:


 


То не ветер ветку клонит,


Не дубравушка шумит –


То моё сердечко стонет,


Как осенний лист, дрожит…


 


Вскоре он, однако, совсем перестал прислушиваться. Пережитое, по преимуществу из давешнего сонного видения, обрушилось на него таким собранием мыслей и раздумий, что сердце зашлось болью, а душа – тягостным томлением. И во сне не было ему покоя: он метался в постели и что-то вскрикивал, так что приткнувшийся в ногах Калач то и дело вздрагивал и тревожно поводил из стороны в сторону треугольниками ушей…


Под утро Иван Васильевич проснулся и прошептал в сторону невидимого в темноте портрета Анастасии Романовны: «Я сумею, не смотри, что выстарился. Сдюжу. Ты подумай-ка только: каково в мои-то годы – да под вопросом жить?»


 


 


Огуречный тракт


Рассказ


 


– Сынок, купляй огурчики. Свеженькие, чуток с грядочки, – баба Вера улыбается, борозды-морщины на её лице движутся, приоткрываются, обнажая свою исподнюю бледность, отчего лицо её, до черноты выдубленное солнцем, начинает светиться беспомощными розовыми лучиками. «Сынок» – седой мужчина лет шестидесяти – едва удостаивает её мимолетным взглядом и хлопает за собой дверцей переливающейся перламутром серебристой иномарки. Через несколько секунд машина исчезает в дрожащей перспективе плавящегося от полуденного зноя шоссе…


Иван попытался подсчитать, сколь раз, начиная с утра, баба Вера произносила эту фразу? Вышло, что не менее двадцати. Причём, женщин она старалась не замечать, только мужеский пол, сынков… Он вспомнил давешнего седовласого пенсионера и про себя усмехнулся: тоже мне, сынок… Впрочем, баба Вера могла себе это позволить. Сколько ей стукнуло? Восемьдесят пять? Нет, пожалуй, поболе, скорее к девяноста. Он сковырнул тяжёлый пласт памяти, проросший длинными рядами нулей в новых многорублевых купюрах, перестроечной трескотней и советскими пятилетками…


Ему лет семь-восемь, а баба Вера – она такая же, как сейчас: безжалостно выжженная солнцем, выстуженная морозом, с истонченной бесконечными трудоднями плотью и похожим на геодезическую карту лицом – вот она, её горькая топография… Наша мамушка… Ведь так её, кажется, называли? И не только дети и внуки, но и многие селяне… Однако, давно уже её никто так не зовёт. И почему, спрашивается? Э-э-эх… Иван оттолкнул от себя груз тяжёлых мыслей и посмотрел на стоящий рядом пакет с огурцами. Что толку в том, что было раньше? Сегодня вот огурчики бы продать. С утра он сбыл шесть килограммов по пятнадцать рэ, итого – девяносто рублей. И вся недолга! А бабе Вере, можно сказать, повезло: у неё ушло килограммов двенадцать. Народ, видимо, полагал, что со старушкой легче договориться. И не без основания: часа два назад какой-то плюгавенький мужичонка из красного джипа сторговался с ней на три килограмма по семь с полтиной за кило. Вот гад! – Иван в сердцах сплюнул на асфальт. – Это же литр бензина для его заморского коня. Баба Вера поняла его по-своему:


– Истомился, сынок? – спросила, и морщинки участливыми светлыми лучиками скользнули по её лицу. – Кваску испей, вон баночка у меня в кошелке.


– Спасибо, баб Вер, не хочу,– Иван отрицательно качнул головой и опять сплюнул. – Вот ведь жизнь! Сидим мы тут с тобой у магазина, почитай, уже полдня на жаре, говорить – и то сил нет. Димыч вон только пьяный и болтается. Но ему и других дел-то нет. А мы всё сидим. И какой прок? Летит мимо чужое сытое счастье, и что? По пятнадцать целковых выложить жмодится. А ведь в их городских магазинах в два раза дороже огурчики-то стоят. Да и какие там огурчики? Химия! А жизнь-то мимо летит. Мимо, баб Вер!


– Жизть, она завсегда так, – охотно согласилась баба Вера; она задвигалась, зашевелила своими мешками и кошёлкой, – пойду, однакоть, корове пить дам. Как там, Вань, твоя Галина, детки? Вы ведь в райцентре таперь?


Вот память, – удивился Иван, – и меня, и жену помнит. В девяносто-то лет?


– Нормально, устроились, – он машинально смахнул со лба к виску горячую струйку пота, – я электриком в райпо, Галка пока без работы, трудно работу найти. Не только у нас все позакрывали, там тоже хорошо постарались. Вот по выходным материны огурчики продаю, как ей отказать? Она-то хворает.


– Слыхала, – баба Вера перекинула через плечо мешки с остатками непроданного товара, – ты ей кланяйся, я Анну-то ещё девчонкой в церкву водила, Херувимскую учила петь. Доведётся ль таперь свидеться? Ну, ладноть, слава Богу за всё! – она перекрестилась и тяжело заскребла по асфальту бесформенными, задубевшими от времени ботами.


Иван провожал её рассеянным взглядом, также рассеянно слушая, как блажит где-то за ларьками местная кликуша Дарья; как с глухим гулом взрывается над шоссе воздух, пронзаемый торпедами авто; как гудят колеса, скрипят тормоза… тормоза… Что-то там на шоссе происходило: движение вперед застопорилось, и постепенно выстраивался длинный хвост из машин… Но Иван не обращал пока на это внимания, всё еще не отпуская взглядом изломанную фигурку бабы Веры, покуда не истаяла она окончательно в дрожащем от зноя полуденном мареве…


Из-за угла магазина вывернул Димыч, ошалело огляделся, подтянул сползающие, побуревшие от грязи зеленые штаны-трико и, выписывая ногами кренделя, двинулся к Ивану. Тот в сердцах сплюнул, заранее зная, что сейчас услышит.


– Эх, душа горит, Рассея плачет! – дурашливым фальцетом вывел Димыч (Ивана коробило от этой его всегдашней глумливой приговорки). – Налей сто грамм, Ванек.


– Обойдёшься! – отмахнулся Иван. – Загнёшься скоро от своего пойла. Ты же младше меня, а тебя уж жена успела выгнать, дети голодают. Освинел совсем!


– Сволочь я, гад! – не стал спорить Димыч и, обтирая спиной стену, опустился рядом на корточки. – Под расстрел меня! Я готов! Но налей сначала, душа горит. Вон слышь, как Дашка мычит? Тоже болеет. Но ей не треба сто грамм, а мне позарез. Налей за неё, будь человеком.


– И было бы, не налил, – жёстко отрезал Иван, – Дарью-то чего приплёл? Человек не в себе. За чужие грехи, быть может, страдает. Отец Никон так и говорит: грешат все, а отдувается она одна, одну её бесы мучат. А ты охолонись, куда катишься?


– Ну, говорю же, что сволочь я! Но всё, что халтурю по дворам, Нинке отношу. На эти не пью, мне лучше попросить. Да и вообще, – Димыч потряс в воздухе кулаком, – не я это придумал – пилораму закрывать, и фермы не я закрыл, и стадо колхозное не я продавал. Я хоть и гад, но работал всю жизнь. А теперь где?


– Давай в район, я помогу найти что-нибудь, – Иван вздохнул, выходило, что тут Димыч был прав по всем статьям: работы, действительно, в округе не имелось никакой.


– Обмозгую, – пообещал Димыч и, указывая на шоссе, замычал: – Глянь, что творится!


А ситуация и вправду накалялась: хвост из машин вырос, утянулся влево и там затерялся. Гудели клаксоны, кричали, перекрывая шум моторов, водители, пассажиры выскакивали из раскалённых душных коробок и расползались по площади у магазина.


– Пойду, поработаю. Эх, душа горит, Рассея плачет, – Димыч тряхнул на ходу нечёсаными сивыми лохмами и метнулся в гущу разрастающейся толпы. Через минуту его высоченная сгорбленная фигура замаячила средь ожесточённо жестикулирующих и орущих обитателей этого странного, нежданного здесь автопоезда…


По обочине, объезжая застывший ряд машин, на площадь вкатился большущий «Мерседес», за ним огромный, как вагон, чёрный джип. Из него выскочили наружу четверо откормленных, грозного вида, парней в чёрных костюмах, при галстуках. Они профессионально быстро огляделись и тут же взялись выталкивать всю шумящую публику ближе к шоссе. В руках одного из мужчин Иван с удивлением разглядел короткоствольный автомат. Вскоре площадь опять опустела, оттеснённый к своим авто народ тихо оттуда поругивался, но более просто зыркал в сторону «Мерседеса». Его дверца со стороны водителя откупорилась, появился высокий русоголовый энергичного вида мужчина в ярком зелёном пиджаке. Он быстро оббежал машину и открыл заднюю правую дверцу… Сначала асфальта коснулась нога в остроносом чёрном, без малейшего признака пыли, ботинке, брезгливо шаркнула, словно испытывая земную твердь на профпригодность, убедившись, что всё – более-менее, вызвала наружу свою вторую половину, а еще через миг показалось и всё остальное: смуглолицый среднего роста человек в шикарном в крупную полоску костюме. Хозяин!


Губернатор или министр какой? – подумал Иван, но, приглядевшись, понял: – Нет, губернатор наш помоложе будет да и попроще видом. Значит министр?


– Яков Львович! – к хозяину подскочил нервный полный субъект мелкого, от горшка два вершка, роста. – Куда прикажете звонить? В областную администрацию? В областное Собрание? Или сразу в администрацию Президента?


– Чёрту лысому звони, Арон, но чтобы через полчаса я был в этом долбанном райцентре, – хозяин говорил уверенным, дребезжащим как треснувшая телефонная мембрана голосом, и хотя на его холёном долгоносом лице не дрогнул ни единый мускул, Арон испуганно присел и стал совсем крохотным. Он отскочил в сторону, выхватил из кармана телефонную трубку и стал что-то истерично орать. Слов Иван разобрать не мог, поскольку Арон отвернулся к стене и как-то ловко обволок телефон своим желеобразным телом; он мог слышать только неистовые, с сумасшедшинкой, выкрики. Кликуша, ей Богу, подумал он и перевёл взгляд на хозяина. Тот, зажимая платочком нос, мерно вышагивал по асфальту, с четырёх сторон его прикрывали дюжие охранники.


– Почем огурчики? – от неожиданности Иван вздрогнул и увидел перед собой присевшего на корточки зеленопиджачного шофера.


– Что? – он попытался сосредоточиться и вспомнить, в какую цену весь день держал этот дар материнского огорода; с трудом припомнив, доложил: – пятнадцать за кило.


– Рублей что ли? – широко улыбнулся водитель, обнажив ряд сверкающих как на рекламном плакате белых зубов. – У вас тут прямо огуречный тракт. Пока ехали из города, устал вас, огуречных торговцев, считать. Откуда вас столько? На, возьми, – он протянул десятидолларовую банкноту и поднял из пакета самый маленький огурчик. Хватит? Меня, кстати, Павлом зовут.


Иван назвал свое имя и попытался вернуть деньги назад:


– Возьми так. А огурцов много от того, что уродились. В том году грибами все торговали. Вот и весь секрет. А деньги-то забери.


– Обижаешь, начальник, – еще шире улыбнулся Павел, – мне достаточно платят, – он кивнул в сторону хозяина. – Да уж, заварилась каша, – он осторожно откусил от огурчика и тут же сплюнул: – Тьфу, ну и горечь! А папка-то наш явно на взводе! И что у вас тут творится?


– Авария, я слышал, – Иван всё ещё переминал в руках десятидолларовую купюру, не решив окончательно, как с ней поступить, – впереди лесовоз опрокинулся прямо на шоссе.


– Да это-то я знаю, – нетерпеливо махнул рукой Павел, – только папке-то от того не легче. Его в райцентре вашем захолустном Глава дожидается и депутаты. Впрочем, и это чушь, а вот то, что самолёт у него через три часа. В Лондон. Его собственный самолет, – Павел ухмыльнулся, – ваши-то кукурузники дальше губернаторского носа не летают. А мне баранку до Москвы крутить. Впрочем, это не вопрос – я профессионал, каких мало! Да, кстати, а ведь Яков Львович и ваш папка.


– Это как? – не понял Иван. Отчего-то ему было тяжело и неловко находиться рядом с этим лощёным, моложе его не менее чем лет на пять, парнем в зелёном с иголочки пиджаке и картинной рекламной улыбкой. – Это как, не понял? – переспросил он, ощущая тревожно-сосущую боль под ложечкой.


– Да так, – Павел спокойно взглянул ему прямо в глаза, – Яков Львович купил всю вашу волость: и деревни, и этот посёлок, поля, луга, лес – в общем, всё. Теперь он ваш благодетель и хозяин.


– Как это? – Иван осёкся. – Мы думали, нашу волость списали под корень, народ прочь подался. Школу закрыли, больницу закрыли, клуб, библиотеку. Что ещё? Пилораму, мастерские, все фермы, скот продали, трактора на запчасти… Зачем тогда все это разрушили? Что, ему назло?


– Лох ты, Ваня, не в обиду тебе будет сказано, – Павел иронично улыбнулся, – Кто Якову Львовичу будет что-то делать назло? Он сам всё это и устроил. А зачем ему, подумай, эти ваши школы и больницы? Да и вы ему ни к чему. Он тут заново всё устроит, по-европейски. Китайцев завезёт. Они, знаешь, как работать умеют? Огурцы станут экологически чистые выращивать. Яков Львович с друзьями будет тут раз в год отдыхать, благо – до границы с Европой два шага; будут и огурчики эти самые кушать.


– Огурчики? – Ивану показалось, что он теряет рассудок. Или Павел над ним просто смеётся? Да нет, в этих безмятежных серо-голубых глазах не просматривалось никакого подвоха или лукавства. Неужели всё так и есть?


Где-то совсем рядом громко заблажила Дарья. Яков Львович услышал и нервно вскинулся:


– Кто там орёт?


Один из охранников побежал выяснять. Не ко времени появился Димыч со своей неизбывной болью:


– Душа горит, – артистически трогательно воскликнул он, – Рассея плачет!


– Эта баба чумная за клумбой кричит, наверное, пьяная, – с ходу доложил хозяину подбежавший охранник и мимоходом двинул промеж лопаток Димыча. Тот откатился вдаль, трагически рыдая:


– Рассея плачет!


– Заткните ей рот, пусть заткнётся! – повышая тон, скомандовал Яков Львович, и лицо его на мгновение прорезалось чёрными молниями…


Но тут кавалькада из машин вздрогнула, стронулась с места и медленно поплыла…


– Всё, – Павел резко поднялся на ноги, – мне пора, прощевай, не поминай лихом. Впрочем, может быть, ещё и свидимся, – он подмигнул Ивану и метнулся к машине.


– Постой! – Иван тоже вскочил. – Погоди!


– Ну? – Павел остановился и вопросительно кивнул.


– Неужели это всё из-за огурцов? Неужели, чтоб выращивать экологические огурцы, вывели под корень целую волость? Да мы бы задаром вашему хозяину по вагону в год отгружали…


– Да зачем ему ваши огурцы, чудак-человек? – белозубо улыбнулся Павел. – Да он и огурцов-то с роду не ел. Так что мотай на ус. А волость ваша… Что волость? Тут бери выше. – Павел вытянул подбородок вверх, к небу. – Ну ладно, всё, давай, – он прощально махнул рукой и уже через несколько мгновений хлопнул за собой дверцей «Мерседеса».


Иван видел, как по-царски степенно усаживается на свой автомобильный трон Яков Львович; как благородно попирает остроносым ботинком принадлежащую ему земную твердь.


Сердце у него занемело и перестало чувствовать жару…


Джип взревел клаксоном и, оттирая к центру дороги поток машин, прямо по обочине рванулся вперед. «Мерседес» устремился за ним… Все это железное месиво смялось в кучу, покатилось, поползло к горизонту. И оттуда, уже втянув за собой хвост из последних машин, всё еще рычало и гудело, пугая непривычных к такому шуму поселковых птиц.


– Огуречные дети огуречной страны… Ну уж нет, не дождётесь, подавитесь, – прошептал Иван, чувствуя, как взбухают на лбу капельки пота: сердце оттаивало, требуя себе жизни и пространства для неё…


– Что ты там бормочешь? – Димыч опёрся на его плечо, и устало вздохнул. – Слушай, я завтра и впрямь рвану в райцентр. Здесь с ума сойдешь. Руки-то – вот они! – он вытянул перед собой огромные мозолистые ладони. – Я любое дело потяну.


– Потянешь, – кивнул Иван, ухватил его за руку и с силой сжал. – Не огуречные мы с тобой люди, будем работать, а если что, постоим за себя.


– О чём ты? – Димыч оглянулся по сторонам. – Перегрелся на жаре?


– Может быть, – неопределённо пожал плечами Иван. – Ладно, завтра жду тебя. Где меня найти, знаешь. И ещё… Вот, это для Нины, – он вложил в руку Димыча скомканную десятидолларовую купюру. – Донесешь?


– Да, – тот согласно качнул головой, подтянул повыше буровато-зеленое трико и побрел прочь от магазина, в сторону своего полузатерянного дома.


А Иван тут же забыл о нём; он увидел бабу Веру. С полными мешками за спиной семенила она к своему законному торговому месту, царапая асфальт чугунными истоптанными ботами. Когда она совсем приблизилась, Иван улыбнулся и вполголоса попросил:


– Мамушка, научи меня петь Херувимскую.


г. Псков

 

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера