АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Наталья Резник

Удержать в руках. Стихотворения

МАЯТНИК  ФУКО 


 


Нам было просто и легко
Входить и видеть слепо
В соборе маятник Фуко,
Огромный и нелепый.
Бесстыже что-то он чертил
С настойчивостью детской,
Но землю он мою крутил
Вокруг оси советской.
С тех пор прошло сто тысяч лет
В тумане и во мраке.
В соборе маятника нет.
Забыл его Исаакий.
И только очень далеко
В глухом нерусском штате
Качает маятник Фуко
Без устали Создатель.


 


***
За границей ветров и погодных прогнозов
Смены света и тьмы,
За пределами стойких январских морозов,
За границей зимы,
Надо льдами, снегами и холодами,
Только над и вовне
Я живу – в мире строчек и слов. И словами
Затыкаю щели в окне.


 


***
Из меня вырываются


      сотни кошмарных зверушек,
И рыдают, и просятся вон,


      в окружающий мир.
Это значит: я выросла,


      кончилось время игрушек,
Пионерии, школы, дворов,


      коммунальных квартир.
Это значит, закончилась


      прошлая жизнь понарошку,
Та, где мама и папа, с которыми все нипочем.
Да, я взрослая:


      чищу на собственной кухне картошку,
Двери в собственный дом


      открываю своим же ключом.
И чудовища эти,


      которых не сыщешь капризней,
Бьются, мечутся, просят чего-то,исходят слюной.
Как я выросла поздно


      из детской игрушечной жизни!
И чудовища странные выросли вместе со мной.
Их незрячи глаза, а их зубы огромны и остры.
Слишком тесно во мне.


      Слишком громко рычат и ревут.
Выпускаю наружу


      безумных некормленных монстров.
Если рядом стоишь, не взыщи – и тебя разорвут.


 


ДЕТСТВО 


Прибиться к остальным ученикам
Пыталась. Нагибалась и кивала,
И голову руками прикрывала,
Но всё равно – лупили по рукам.


***
В детстве мне сутулиться
Мама запрещала,
И Тверская улица
Вся по швам трещала,
Если неуверенно 
Я по ней гуляла,
Если вдруг, как велено,
Плечи расправляла.
Все валилось, рушилось,
На куски ломалось
Там, где неуклюже я
Просто распрямлялась.
И чужие стены я
Походя разбила.
Места мне, наверное,
Слишком мало было.


 


 


АНЕ



Помнишь блики тротуаров
В самом первом сентябре?
В коммуналке – Аристаров,
В третьем, маленьком, дворе.
 
Во дворе газон неяркий,
Не украшенный травой.
Выбегает из-под арки
Женька Курочкин. Живой.
Вон ты: голые колени.
Без очков или в очках?
Солнцу радуется Ленин
С октябрятского значка.
Стану в сорок раз бездомней
Водку вылакав до дна,
Если ты не вспомнишь.
Вспомни! Я не выдержу одна.


 


*** 
С Леной Самсоновой дралась в раздевалке
Классе, наверно, в третьем.
‎‎Отличников ‎– ‎сказала она ‎– ‎не жалко 
И мы ей за всё ответим.
Она сказала, что я уродливая еврейка,
А сама Лена была веснушчатая блондинка.
Она повалила меня на скамейку
И била по голове чьим-то ботинком.
В памяти эта нелепая сцена
Сменяется радостными картинками,
Но где ты теперь, Самсонова Лена,
Кого теперь колотишь ботинками?
Что, думаю, если бы встретиться нам случилось?
Я с тех пор драться так и не научилась.


 


*** 
Лечу самолётом из Денвера до Нью-Йорка,
Кучевых облаков пронзая торосы,
Думаю: я когда-то была комсоргом,
Собирала комсомольские взносы.
«Две копейки, ‎– ‎говорила Мелентьеву грубо, ‎– ‎
Вылетишь из комсомола иначе».
У него, как всегда, был один рубль,
У меня, как всегда, не было сдачи. 
Потом заполняла ведомость кое-как, убого,
Относила в комитет комсомола.
В ведомости сразу искал фамилию Коган
Не-помню-как-звали ‎– ‎комсорг всей школы.


 


«С кого денег в этот месяц насобирали? ‎– ‎
Спрашивал меня, улыбаясь косо. ‎– ‎
О, Коган-то не уехала в свой Израиль,
Всё ещё платит комсомольские взносы».
Где это было, в какой идиотской пьесе,
В театре какого провинциального пошиба?
«Спасибо», ‎– ‎на выходе говорю стюардессе.
И она, улыбаясь, по-английски отвечает спасибо.


 


***
Я останусь каждой фразой,
Фотографией, штрихом.
Забывай меня не сразу
И не думай о плохом.
Думай, что союз непрочный
Было год не разорвать.
Забывай меня построчно –
Так труднее забывать.
Забывай меня, но долго.
А во мне на сотню лет
Ты останешься осколком
Справа, там, где сердца нет.


 


*** 
Жил человек без походки, лица и почерка,
Без своих поражений, бед своих и побед.
Он в начале анкеты каждой ставил три прочерка,
Да он и не заполнял никаких анкет.
У него не было номера телефона, не было дома,
Не было прошлого, города и страны,
Не было родителей, друзей и знакомых,
Первой жены и уж точно ‎– ‎второй жены.
И этот человек, безликий, безымянный, бездомный,
Которого я придумала, как друзей сочиняют дети,
Он меня любил такой любовью огромной,
Какой не было и не будет никогда на свете.


 


*** 
Знаю: до последнего вздоха,
До последнего всхлипа мне,
Привередливой, будет плохо
В этой самой лучшей стране.
За дешёвый компотец в жилах
Неподъёмную дань плачу.
Эту я полюбить не в силах
И другой – уже не хочу.


***
Закончились правильные слова,
Рифмы, ровные стихотворные размеры.
Врачи упрямо утверждают, что я жива,
Но врачам у меня с детства не было веры.
Какая может быть жизнь


      без гладких рифмованных строк,
Изгнанных, правда, из современной поэзии, ‎– ‎


                  вон рутину!
Ещё до того, как сплошной стихотворный поток
Захлестнул всемирную электронную паутину.
Что за стихи без подсчёта слогов в строках,
Делающие жизнь всё бессвязнее и корявей!
Я думала, что могу её удержать в руках,
Но она вырвалась и покатилась,


       разбрасывая человеческий гравий.
Стихи как жизнь: на словесной дыре дыра,
Жизнь как стихи: беспорядочное движение.
Это всё-таки жизнь – твердят упрямые доктора.
Но что они понимают в стихосложении!


 

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера