Инна Иохвидович

Нелепая встреча. Всё хорошо. Избегая солнечного света

Нелепая встреча.  Быль

 

 

                                                                                                          Памяти моего папы

 

       По всему их встреча  не должна была состояться. Однако жизнь часто бывает настолько нелепа,  что не только состоялась, но имела ещё и драматические для обоих мужчин последствия.

       В ранний, но тёмный зимний вечер старый  мужчина  зашёл в свой подъезд. В руках он нёс бутылку подсолнечного масла, только что купленную в соседнем гастрономе. Вслед  за ним в подъезд зашёл плечистый высокий человек. На одном из маршей, между вторым и третьим этажами,  высокий  мужчина   занёс над головой старика запечатанную винную бутылку  и ударил ею. Тот упал на ступеньки, бутылка с маслом упала и разбилась.

            Затем  высокий снял с головы старика шапку и начал спускаться вниз, к выходу из подъезда.

            Старик очнулся внезапно, но вместо того, чтоб подняться к себе в квартиру, почему-то, мало что понимая,  тоже пошёл вниз. На выходе из подъезда увидал  крепкого мужчину со своей шапкой в руках, тот очищал её от осколков и стряхивал капли вина. Старик вдруг схватил своего обидчика и вора  за уши и стал бить его головой об стену, не замечая, что у него  самого из носа идёт кровь, что плюется он выбитыми обломками зубов… Вырвавшись из оказавшихся цепкими рук старика, высокий  выскочил из подъезда вместе с шапкой, которую  не выпускал из рук. Следующим  выбежал  старик и помчался за вором.

            Улица  была одной из тех, что вела к Харьковскому политехническому институту, и была она в это время многолюдной: по ней шли студенты-вечерники,  да и на заочном отделении тоже началась зимняя сессия.

            Старик на бегу кричал: «Он украл мою шапку! Держите вора!»

            Через какие-то секунды за  бежавшим с шапкой в руках высоким  мчалась толпа. В этот  сезон случилось уже много таких преступлений: с мужчин снимали   ондатровые да и из меха нутриевые шапки, которые в народе  упорно продолжали именовать пыжиковыми.

            Для середины семидесятых годов двадцатого века зрелище было почти фантастическое: за высоким, плечистым мужчиной с шапкой в руках бежала всё увеличивающая толпа, за  ней следовал старый еврей, со сверкающей под фонарями совершенной лысой - на неё падал снег - головой…           

Вдруг старик остановился…

            …Тогда тоже шёл, но не снег. Тогда на непокрытую кипой, оголённую голову старого еврея летели пуховые перья из вспоротых штыками пьяных петлюровцев подушек.  Подростком   он  всё это наблюдал из чердачного  окна. Старик  бежал, а за ним  гналась озверевшая толпа. Мальчишка  не хотел смотреть, но не мог оторвать взгляда, от того, как  тело  старика оседало на покрытую пухом мостовую его родного местечка.

            … Старик   зашёл   в подъезд, куда загнали его обидчика. Молодые люди, схватившие вора, крепко держали его, а другие  избивали.

- Не надо,  - закричал старик, - что вы делаете, вы же убьёте его!

Избиение прекратилось, но недовольные студенты бурчали, что не у одного деда шапку сняли, у других тоже.

- Этому дать нужно так, чтоб другим неповадно было! – говорили они.

            Откуда ни возьмись,  появилась милиция, забравшая  нападавшего.  Шапку  как  вещдок забрали тоже. Туда же, в районное отделение, увезли и старика.

            Только там Семён Ефимович рассмотрел своего  грабителя  и сам себе удивился: как же он смог схватить этого могучего, косая сажень в плечах, высокого молодого парня  за уши и ещё бить его о стену?!

            Тот оказался рецидивистом, дважды отсидевшим! Семён Ефимович и вовсе расстроился:  ведь тот же его запросто и убить мог?! Ему ещё повезло, счастье его было, что легко отделался! А что бы без него, Семёна Ефимовича, делали бы тогда его сёстры, старые бездетные пенсионерки, вдова и старая дева? Он всю жизни помогал им да и сейчас снабжал продуктами, стоя в очередях.  Им-то как бы пришлось? И благодарил Бога за свое чудесное спасение…

            Через день, дома у сестёр, демонстрируя свой переломанный  у основания нос и выбитые последние зубы,  он рассказывал:

- Представляете, в свои семьдесят девять лет я впервые в жизни подрался! Задним умом  крепок! Вместо того чтоб идти к себе  в квартиру, раны залечивать, отчего-то нелёгкая понесла меня  вниз к бандиту! Ему ещё надо спасибо сказать, что не убил, а мог бы! Честно, странный он какой-то и потом на следствии говорил, что перепутал меня с другим мужчиной.  Он не совсем трезвым был. Да и то, дело в сумерках. Темно, зима. Да и шапка моя старая, вытертая уже, кому б он продать бы смог, кому б она понадобилась?!

            Поздней весной состоялся суд.

В перерыв между заседаниями поспешил Семён Ефимович домой. Там он сделал бутерброды из хлеба и котлет, что вчера купил  в «Кулинарии», а с утра поджарил.

Он увидал,  каким голодным и затравленным было выражение лица Речнёва - такой была фамилия  напавшего на него. И через конвойного  передал тому пакет. Речнёв непонимающе глянул на своего «деда», но тут же стал есть.

            Семён Ефимович на суде сказал о своём желании простить обвиняемого. Но ему не вняли. Потому что оказалось, что предыдущая отсидка того  была заменена условно-досрочным освобождением, и потому ему предстояло отсидеть и то, что не досидел, вдобавок к новому сроку.

            В тюрьме поджидал Речнёва сокамерник, с которым он и поделился новостями о своём новом сроке заключения. Тот в сердцах воскликнул:

- Да что ж это такое, старого жида чуть задел, и уже… вот суки!

-Да какой он тебе жид, еврей он…

            Прошли годы. Купил после того себе Семён Ефимович кроличью шапку - на неё уж точно никто не позарится, да и до самой смерти её  проносил.  Похоронил старик  своих сестёр, что и младше его были. А потом почти столетним скончался и он. Во сне – так, как и хотел всегда умереть. Всю жизнь мечтал о смерти мгновенной и всегда говорил: «Не знает человек, счастлив ли он, пока время не придёт умирать!»

            Речнёва зарезали в  драке.

            Никто и ничто в мире теперь не напоминает об этих бездетных людях,  которым выпало встретиться единожды друг с другом. Даже те, кто поднимается по лестнице в подъезде, где проживал Семён Ефимович,  не обращают внимания  на отличающуюся по цвету ступеньку, ведущую к третьему этажу. Ступеньку,  залитую когда-то маслом из разбитой бутылки…

 

ВСЁ ХОРОШО.  Баллада одинокой женщины

 

Она лежала счастливая. Счастье безмятежно почивало в ней, прохладой окутывало старившееся тело, было и человеком, дремавшим рядом столь легко и чутко, что любое её движение пробуждало его. Сцепленные у спинки  кровати ступни его, рука, лежащая на её плече, весь он рвался к ней и во сне. Осторожно она приподнялась  на подушке, чтоб увидеть его исступлённо-исцелованное ею лицо.

В слабом ночном свете оно темнело на подушке, удлинённое, с опущенными веками, спокойное, как посмертная маска. Она так пристально всматривалась в него, что не было уж целостности, а наплывали – выпуклые веки, большой рот над выступающим подбородком, запавшие щёки. Всё это ласкал её взгляд, тёмный из темноты.

Тихонько опустившись, она закрыла глаза. «Всё хорошо», - сложились слова, первые за сегодняшнюю ночь. Но в этом простом сочетании брезжила тревога: «Хорошо! Хорошо? Что хорошо?!» В смятении она вновь приподнялась. Лицо его, мгновением раньше бывшее источником радости, покоя, тихой ласки, стало иным. Вернее, таким же, покоившимся, с ничуть не изменившимся расслабленным выражением. Другим увидала его она. Неизвестным  и тысячу раз виденным. Это был и тот, первый, над которым когда-то сплелись в объятии её руки, чтобы после, бессильно, как крыльям подбитой птицы, распластаться по белой простыне. И другой – с прозрачными в сумраке глазами, хмельной и жестокий, которого она любила вся сжавшись, с завязнувшим у горла рыданием. И ещё... и ещё, память о некоторых была живой, у других же не было лиц, но терпкими были их имена. «Кто ты? Кто?» - стонала она беззвучно, боясь разбудить его. Она не знала, каким будет он, когда приоткроются светлеющие веки. Снисходительным. Властным. Жестоким. Равнодушным. Вожделеющим. Брезгливым. Или будет далеко отсюда, со своими мыслями, со своими делами, с другой женщиной... Она не знала. Он мог быть всяким, потому что был мужчиной!

Взгляд её, тёмный из темноты, излучал ужас, тревожно бомбардируя полоски кожи, под которыми лениво ворочались глазные яблоки.

Мужчины являлись к ней пришельцами из другого, непонятного мира, и то, что было для них мигом и концом, то для неё становилось началом и любовью. В краткости ночи появлялся мир, центром которого был спящий мужчина. Но все они уходили, исчезали в клубах утреннего тумана, растворялись в густой сетке дождя, терялись в хлопьях снега, скрывались за поворотом солнечного полдня. И взрывались миры, и рушилась жизнь.

Не понимая их, она боялась, а потому в любой, самой близкой близости, вся съёживалась, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы уберечься, от чего - она и сама не знала. Эта её скованность одних раздражала, иных даже бесила. А ведь она любила жаркую, потную сторону любви; любила мужчин - их тела с выпирающими острыми костями таза, с мускулистыми ягодицами и поджарыми ногами, их, отзывающуюся на любое прикосновение женского, плоть. И как ей хотелось гладить впалые животы, и целовать соски в ореоле жёстких волосков, и ласкать, до забвения себя, тело, ведь в теле и была скрыта загадка. Наверное, это удивительное сочетание робости и бесстыдства, вернее, её всепроникающее любопытство и отталкивало многих. Кто знает?

Вообще то, что девушки выходили замуж, рожали детей, жили с мужьями, было тоже загадочно. Понятно было, когда они разводились, когда «пришельцы» уходили. Да и женщины эти были не совсем женщины в её понимании, они словно исполняли постоянные роли – хозяйки в доме, официального лица, то есть жены в гостях, и прочие. Наверное, они всё же бывали и женщинами со своими мужчинами, но с ней они избегали говорить об этом. Причиной тому были, вероятно, её настойчивые расспросы и жадно-любопытный взгляд. Особенно она расспрашивала о «начале», как это происходило у этих женщин с их мужчинами, как начиналось? Но возникала путаница. Женщины, вспоминая, несли какую-то околесицу –бытовые подробности, незначащие детали, свои эмоции и ощущения... И всё это казалось ложью,  потому, что не было в том правды, миллиончики правдивых фактов виньеткой обрамляли не-истину.

Изнеможённо прилегла она, закрыла веками свои солёные глаза. И тут же зашевелился, прислоняясь к ней, он. И она дала себе свободу! И тени, и звуки имён погибли в глубине её разгорячённого естества. Отныне она созидала мир сама, своим телом, собственной открытостью. И стала единой с таким же живым, как и она.

Утром открылись двери, и рассыпались частой дробью его сбегающие по лестнице шаги. Она стояла на лестничной площадке в тапочках и халате на голое тело. Что осталось ей: не потерявшая ещё осязания его щеки рука, тёплое семя его, от которого не придётся ли ей спустя месяц освобождаться с болью и обидой, и что ещё? Ещё одно ночное лицо и имя...

По радио, столь же неправдоподобно, как и в фильмах, зазвучала песня. Слова к таким песням сочиняли люди, словно бы ничего не знавшие о любви, о мужчинах и женщинах. Но они почему-то нравились замужним женщинам и девушкам, которые обязательно выйдут замуж. Она выключила радио на повторявшейся фразе: «...Могу весь мир я обойти, чтобы найти кого-то, чтобы найти кого-то, чтобы найти...»

Через час она сидела у себя в конторе среди женщин, похожих и непохожих на неё, разведёнок и одиноких, таких почему-то особенно много бывает в женских коллективах. Сослуживица, тоже одиночка, подошла к ней.

- Что-то случилось или просто нездоровится?

- Что вы, - неожиданно она широко улыбнулась, - всё хорошо!

 

 

 Избегая солнечного света

 

- Папа, я не выдержу, мне очень-очень больно, я пукну, не удержусь.  -  Слёзы  катились по щекам  Лии, отец их не видел.

- Но  о н и  здесь, прямо над нами, - прошептал он ей в ухо обжигающим шёпотом. - Если  услышат, то мы сразу пойдём в концлагерь, ты же это знаешь, тебе ведь уже тринадцать лет…

Не выдержав, Лия застонала и… очнулась в доме для  «престарелых,  переживших  Катастрофу европейского еврейства», расположенном на юге Германии.

Подошедшая медсестра сказала:

- Фрау Розенблюм, сейчас поставлю вам газоотводную трубку. Газы начнут отходить, вам  станет  легче.

А Лия продолжал жмуриться,  яркий свет из окон  слепил - утро было солнечным…

Наконец, нащупав под подушкой солнцезащитные очки и водрузив их, она смогла открыть глаза.

            Медсестра сделала  укол, и Лия смогла наконец просто думать…

«Те, кто придумал анальгетики, – гении, - спокойно констатировала она, - вот если бы ещё придумали лекарство, стирающее из памяти то, о чём не хочется, не можется вспоминать, то это были бы сверхгении…»

            Потянулась к полке у кровати - там, в сумке, лежала толстая, тяжёлая от исписанного её убористым почерком тетрадка, в которой она записала   в с ё  о тех пяти годах, прожитых ею в подвале вместе с отцом. Да и о последующей, послевоенной, жизни тоже. В сумке лежала и нотариальная копия её завещания. А в сейфе нотариуса хранилась ксерокопия  этой тетрадки. На  специальном счету в банке находилась сумма, необходимая на издание её  «Воспоминаний». Это был не «ежедневник», не «дневник» вроде «Дневника Анны Франк», это были непередаваемые в слове попытки передать другим страшное ощущение   – течение жизненного времени  в подвале, в котором они  с отцом находились годами.

            В тот день, когда Лия поставила точку в своей записанной истории, она стала готовиться к уходу. Ничего больше не держало её здесь, где уж не было никого из родных, близких, дорогих, с которыми и говорить о  т о м  времени не надо было, они молча  понимали и общались друг с другом…

            А здесь среди чужих, чуждых, да ещё при невозможности остаться полностью наедине с самою собой было особенно тяжело. Вот разве что  с молодой девушкой Иришей, девушкой-волонтёром, что приходила к ней и читала ей книги, журналы, изредка газеты, разговаривала с ней. Была она  еврейкой, эмигранткой из России. Вот с этой девушкой, совсем молоденькой, Лия могла говорить, не стесняясь ни самой себя, ни её, никого.

            Пока Ириша не пришла, Лия  думала о сегодняшнем сне. «Странно, - спокойно, не удивляясь, рассуждала она, - папа никогда не снился…  А сегодня вдруг?! К чему бы это? Неужели к встрече?»

Притупляющий не только терзавшую боль, но и чувства, анальгетик приносил некое спокойное равнодушие.

            Потому с подошедшей днём Иришей Лия поделилась своим  сном. Обеспокоенной   девушке старуха,  улыбнувшись,  сказала: «Не волнуйся!» И уже спокойно рассказала всё о содержимом сумки, дала адрес нотариуса, сказала, что он сам сделает то, что должно сделать…

            И вдруг увидала  на шее девушки висевшую на серебряной цепочке шестиконечную звезду - «маген Давид», «Щит Давида». Ириша поняла по вдруг изменившемуся лицу Лии, что со звездой связано что-то очень важное, очень страшное в жизни старухи. И не ошиблась. Та начала говорить, сначала глухо, но всё больше возбуждаясь, пока не перешла почти на крик….

- Мне было девять лет, когда в сентябре началась война. Вскорости мама пришила мне шестиконечную  звезду на лёгкое демисезонное пальтишко. Так было велено всем нам, евреям, так нас стали различать. – Лия замолчала, наступила тишина, она с усилием продолжила…- Был осенний день, но у нас в Швабии самое лучшее время года - осень, тёплая, безветренная, солнечная. День был такой хороший, и я игралась с водой в фонтанном бассейне, набирала воды в ладошку и выливала. Подбежала ко мне прехорошенькая маленькая  собачонка, лохматая такая, на голове её был повязан бантик, такой красненький, красивенький. А мне вдруг стало ясно, что из-за припекавшего совсем по-летнему солнца ей жарко в своей шерсти. Я взяла и стряхнула капли с ладони  на её «шубку», в которой от жары страдала она.

Вдруг, откуда ни возьмись, появилась её хозяйка - миловидная ещё  молоденькая женщина с раскрасневшимся от гнева лицом. Она кричала, я поначалу и не поняла что, только смотрела, как всё больше искажаются её правильные черты, как  от злости становится ненавидящим её лицо, и вслушалась в то, что кричала она: «Ты, грязный еврейский сморчок! Мерзкое создание! Как ты смеешь из своих проклятых рук обливать мою Дэзи?! Маленькая гадина, погоди, тебя настигнет ещё наше немецкое возмездие! Не уйдёшь, не скроешься от него, маленькое чудовище!»

С этими словами женщина, подхватив  на руки свою собачку, целуя и ласково оглаживая её, удалилась…

            Ошеломлённая  стояла я, и мне не хотелось  уже играться, мне хотелось исчезнуть, не  б ы т ь…. уйти отсюда, навсегда…

Но вместо меня  ушла мама.  Только  после войны, став взрослой, я узнала подробности её самоубийства.  А тогда  папа меня отослал к родственникам.  Когда я вернулась домой, её уже не было  н и г д е.  Папа сорвал с пальтишка эту звезду, этот щит, -  горестно добавила старая Лия…

- Больше никогда не носила я на одежде  «Звезду Давида», потому что мы с папой спустились в подвал дяди Вольфганга. Из которого  я  вышла пятнадцатилетней девушкой, не переносящей солнечного света… 

К списку номеров журнала «ОСОБНЯК» | К содержанию номера