АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Олеся Николаева

Кувшинчик

Наверное, по ассоциации с тем, что сейчас проходит Архиерейское  совещание, мне вспомнилась замечательная история моего друга —  иеродиакона Дионисия, иконописца.

 

— Понимаешь,— доверительно произнёс он,— никогда не надо  противиться архиерейской воле. Я на своей шкуре это почувствовал. Вот  какой случай был у меня с нашим владыкой.

Приехал он к нам в монастырь, послужил и вот к концу богослужения  обращается ко мне: «Отреставрируй-ка ты мне, Дионисий, мой кувшинчик.  Как-то дорог он мне, а вид свой утратил. Так что потрудись, ты же  умеешь, знаешь всякие реставраторские хитрости».

И протягивает мне кувшинчик. А кувшинчик этот весь тёмный  какой-то, и ручка у него отпаялась, и дно прохудилось — дурной совсем  кувшинчик-то, ничего такого особенного. Ну что, я взял, засел у себя в  мастерской и как-то так даже с недовольством покрутил этот кувшинчик,  повертел, потёр, попаял и только всё окончательно испортил: совсем он  почернел, а донце так и вообще отвалилось. Загубил, в общем,  архиерейскую любимую вещицу.

Закинул я то, что от неё осталось, куда-то в угол, а как увидел  владыку на следующем богослужении, так и говорю ему небрежно: «Ничего у  меня, владыка, с вашим кувшинчиком не вышло. Простите!» И тут он мне  строго так отвечает: «Не прощу!» — «Как так?» — растерялся я. «А так.  Знать будешь, что значит не выполнять архиерейское благословение.  Считай, что это моё „непрощение“ — тебе во вразумление». И отвернулся.

Ну, я удивился, конечно, плечами пожал, но особенного значения  этому не придал: вроде как владыка пальчиком мне погрозил, этакий  педагогический архиерейский приём, и потом — мало ли что у владыки для  красного словца с языка сорвётся? Ибо все мы — «человеки есмы». Честно  говоря, я даже и забыл об этом.

А меж тем жизнь течёт, а всё в ней — как-то мимо, не туда, между  пальцев. Иконы не пишутся, с братией непонимание, трения, и всё из рук  валится, и уныние такое напало, что хоть беги из монастыря. И вот сижу я  как-то уже за полночь в своей мастерской, и тошно мне, и муторно, и  вдруг взгляд мой падает на сломанный почерневший кувшинчик. И как увидел  я этот кувшинчик, так и слова владыки будто въяве услышал. Тут-то во  мне что-то и шевельнулось. И взял я этот кувшинчик, так и этак его  повертел, потёр, опустил в раствор, вытер, смазал, лампой паяльной  поводил, и тут он как-то как бы сам собой стал обновляться — заблистал,  засиял, серебряный узор проступил, донышко прилепилось на место, ручка  выправилась и приросла куда положено, и такой это кувшинчик изящнейший  оказался, ценнейший, что любо-дорого смотреть!

Написал я владыке покаянное письмо, запаковал кувшинчик и попросил  наместника передать это всё нашему владыке, с которым он собирался на  следующее утро в кафедральном соборе литургию служить.

И вот стою я на литургии в нашем монастырском храме, и вдруг такая  радость взошла мне на сердце, такое ликование, умиление, лёгкость:  летит душа к небесам, пари?т, свободная, не чувствуя земной тяжести,  обмирает в блаженстве... И как-то мелькнуло у меня, что, должно быть, в  этот момент владыка письмецо моё читает да кувшинчик из свёртка достаёт,  возвращая мне своё архиерейское благоволение. И всё после этого у меня  по-другому пошло и с молитвой, и с иконами, и с братией... Понял я, что  архиерейское слово на небе тебе все входы и выходы запечатывает, и  ангелы ему не перечат...

 

Такую историю рассказал мне друг мой иеродиакон Дионисий — вольнолюбивый послушник и монашествующий художник.

 

К списку номеров журнала «ДЕНЬ И НОЧЬ» | К содержанию номера