АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Михаил Сипер

Медали за Бахчисарай. Стихи

ЗАСТОЛЬНАЯ


 


Когда восстанет брат на брата


И небо полыхнёт огнём,


Вот тут я выйду к ним: «Ребята!


Давайте лучше-ка бухнём!


 


Из буряков? Да не проблема!


Где сало? Тут же накрошим!»


Под это мы обсудим тему,


Под это мы её решим.


 


Бутылок не бывает много,


Кто пропускает? Ни один!


Абрам, Мыкола и Серёга


И к ним примкнувший Нуретдин.


 


«А помнишь – деды воевали?»


«Ружьё? Так, то на глухарей!»


«Плесни, хохол! Ведь ждать устали


Москаль, татарин и еврей!»


 


Мы вытрем корками посуду,


Уже не помня, в чём раздрай,


И невручёнными пребудут


Медали за Бахчисарай.


 


* * *


Напиток из краника ржавого


Меня охладит, кучерявого,


Что тяжесть кармана дырявого,


И лёгкость полночная дум?


Бумага под ручкою светится,


За всё мне сегодня ответится –


Быть узником лунного месяца


Написано мне на роду.


 


Послушайте, Лазарь Исакович,


Ватутина-восемь-баракович,


В колхозе-кострово-кизякович,


Вы помните лес над водой?


Немало проделано лажи-то,


Немного за годы те нажито,


И даже порою мне кажется,


Что я не бывал молодой.


 


А помните пыльную улицу,


К забору бегущую курицу?


Прошу – перестаньте сутулиться,


Нам выглядеть стройно не влом.


Оркестры гремят похоронные,


Любови горят незаконные,


И бродят стихи неучтённые


Во тьме за оконным стеклом.


 


* * *


Не вхожу в чужие сени, не сажусь в чужие сани,


Не навязываюсь в братья охамевшему зверью.


Не рыдай ты мене, мати, не топлю я грусть в стакане,


А улыбку свято помню невесёлую твою.


 


В этот вечер не до песен, мир стал шумным и постылым,


Дождь, неистово отвесен, на брусчатке умирал.


Что-то где-то врельсу било, что-то в дальней роще выло,


И куда исчезло небо? Я-то знаю, что не брал.


 


Не мяучь, пушистый ангел! В темноте, да не в обиде


Проживём остаток лета и начало сентября.


Наша жизнь потом предстанет в удивительнейшем виде –


Что-то здорово и славно, что-то полностью зазря.


 


Надо мною гордый «роджер» даже в лучших снах не веет,


Я от этого, поверьте, не заплачу, не умру.


Сбережёт от поруганья, приютит и обогреет


Норка славная поэта, занавеска на ветру…


 


ЧЕБУРЕЧНАЯ


 


Есть на Сухаревской чебуречная,


Я был ею в момент покорён.


Ей судьба уготована вечная,


Потому что она – вне времён,


Потому что она – нашей юности


Не раскрошенный в пыль островок.


И внезапно во мне возникает стих,


Ибо прозой сказать я не смог.


 


Мы стоим за немыслимым столиком,


Наливая себе «жигули»,


В чебуречной не стать алкоголиком


На свои трудовые рубли.


Есть в том радость мужская, суровая,


Вожделение для языка,


И течёт сок мясной, словно новая


Ароматного счастья река.


 


Быстро дно у тарелки означится,


Опустеет бутылочный ряд,


Но серьезна в окошке раздатчица,


А в глазах – торжество чертенят,


И к столу многослойное здание


Приплывёт на разносе опять.


Будто некий спецназ на задании –


Не научены мы отступать.


 


Постаравшись пореже сутулиться,


Разбредёмся по странам чужим,


Лягут под ноги странные улицы,


И затянет окрестности дым.


Жизнь привыкла нас, сука увечная,


Из огня снова в пламя бросать…


Есть на Сухаревской чебуречная,


Это, братцы, нельзя описать.


 


* * *


Ох, не женское дело – гитара!


…Кружит стая вокзальных ворон,


Бьет струя паровозного пара


И в тумане – дощатый перрон.


 


В кадках – пыль на засохших растеньях,


И гитара картиной Ватто,


Словно шлюха, лежит на коленях


У мужчины в измятом пальто.


 


Над ладами протёрлась оплётка,


И шестая струна дребезжит,


Но как плачет опухшая тётка,


Если звук в тишине задрожит!


 


Скорбно смотрит, согласно кивая,


Старушонка с корзиной пустой.


Утро. Постук ритмичный трамвая.


Трех аккордов молебен простой.


 


Позабыв о приёмке товара,


Округлила лоточница взгляд.


…Ох, не женское дело – гитара!


Души женские дольше болят.


 


КАРТИНА


 


Я – юноша. Иду по мостовой,


Покуда день не кончен световой


 


Усталость – чушь. Усталость – полный бред.


Иду, лучами жёлтыми согрет.


 


Здесь штукатурка, медленно паря,


В траву ложится. И, наверно, зря


 


Набит вещами старыми мешок.


Вдох-выдох-вдох. Смятение и шок.


 


Внутри картины – множество ролей.


Возьми себе, которая позлей,


 


Иначе снова будешь ни при чём,


Как одуванчик, смятый кирпичом.


 


На рамке позолота мажет взгляд


У всех подряд. Да-да, у всех подряд.


 


Я, чтоб себя от этого спасти,


Диагональю вынужден идти.


 


Резиновое время растянуть


Не так-то просто. Ветер студит грудь.


 


Я – юноша. Мне скоро шестьдесят.


На мне года лохмотьями висят.


 


* * *


Переулок, пропахший котами,


Мусор в чёрных пузатых мешках...


Жизнь бросала меня на татами


Не по-честному, исподтишка.


 


Лодка шла неожиданным галсом –


Из меня никудышный матрос...


Всё равно я упрямо держался,


Утирая расквашенный нос.


 


Что могло утонуть – не сгорело,


Кто был люмпен – пробился в князья…


Предавали друзья между делом,


Как меня предавали друзья!


Я менял за квартирой квартиру,


Чтоб себя от невзгод упасти,


Честным быть пред собою и миром,


Ну а там – хоть трава не расти.


 


И в январской промёрзшей пустыне,


И в июньском летящем дожде


Я надеялся: козыри вини,


Хоть давно были крести везде.


Исхлестало порывистым ветром


Занавесок тяжелую плоть.


Город. Стены. Квадратные метры.


Что-то ты недодумал, Господь.


 


Кфар Масарик,


Израиль

К списку номеров журнала «ДОН» | К содержанию номера