Инна Иохвидович

Жизнеистория Алексея Губенко

        Лёша с детских лет, своей решительностью был ни на кого, не похож. Поступки его казались спонтанными, но менявшими в корне не только его жизнь, но и близких ему людей.

            Родился он в семье членов ВКПб/КПСС,  отца - военного, полковника ВВС  и мамы, учительницы, позже директора школы. Родился он в городе – «колыбели Октябрьской революции», отец в то время заканчивал в Ленинграде военную академию.

            Исколесил Лёша с родителями многие регионы СССР, но в отставку, во многом по причине своего безудержного пьянства, отец вышел в Харькове, где Губенки и остались.  Отец, правда, уехал в Киев, к своей давнишней любовнице.

            Поступил Лёша в медицинский, обуянный идеей,  служения людям

Он  был настолько своеобычен, настолько имел своё, собственное мнение обо всём на свете, что  и в  институте, на лечебном факультете, получил прозвище – «Гений». Оно не льстило ему, он попросту его принял, как данность

            Специализировался он по дермато - венерологии, подрабатывал, как и другие студенты, на «Скорой». На подработке ему нравилось, интересно было учиться  диагностировать буквально по нескольким симптомам.

            После института начал работать в кожно-венерологическом диспансере, да быстро ему наскучило. Надоели больные с одинаковыми историями болезни, типа того, что заразились от случайной половой связи, но  лечил он их добросовестно…

 

            Ринулся Алексей в морские путешествия. Поехал служить судовым врачом на торговый флот Дальнего Востока. В море ему было всё интересно. Особой работы не было, моряки все были людьми здоровыми, разве что случались мелкие отравления или похмельный синдром в порту, на следующий день после выпивки. Работы было немного, вот Лёша и засел за морские рассказы, за  зарисовки экзотических портов Азии. Да и страсть к живописи проявилась  в море…

            Как известно у Лёши было на всё, своё, особое мнение. А  шли 70-е годы ХХ века, те, что потом назовут эпохой стагнации, эпохой застоя. И на судне, как в любой советской организации, был заместитель по идеологической работе, замполит. И по любой теме,  так получалось, что  этот самый  замполит оказывался  оппонентом Алексею. Подчас их словесные баталии переходили в настоящие бои. Но нельзя было сказать, что молодой врач ненавидел или сильно не любил замполита. Лёшу только раздражало, что тот,  бывало, не аргументировал свои соображения, а старался вместо собственного мнения перевести всё на так называемую, «линию партии».

            Кончился срок Лёшиного  контракта. И он снова уехал в Харьков, глубоко на материк, (как называли это матросы), да и забыл  на своём новом витке существования , о море, портах зарубежья, о спорщике замполите…

 

            Пройдя курс  повышения квалификации,  стал Лёша спортивным врачом. Со спортсменами  ему  хорошо  работалось. Ведь  тяготила его будничная жизнь,  хотел он, как и любимый  Джек Лондон,  необычного. А спортсмены были из этих, из вечных борцов. Они ведь жаждали того же что и он, преодоления себя, рекордов, борьбы, успеха. Олимпийский девиз был для них, как и для Лёши близким – Быстрее, Выше, Сильнее или Храбрее…

К тому же спортсмены были не больными, они только нуждались в помощи при травмах.  И  начал Лёша вести несвойственный ему  раньше  образ жизни. Он бегал трусцой, перестал пользоваться общественным транспортом, пересев на велосипед, закалялся, выливая на себя каждое утро,  ведро холодной воды, ходил с альпинистами в горы, собирать мумиё, эту «кровь» то  ли «снежного человека», то ли самого Прометея, давал её своим подопечным при травмах…

 

            Однако замполит, тот,  с судна, не забыл о нём.

 

            Алексей, хоть и был русским, но носил типично украинскую фамилию, да ещё и с окончанием на «О».  Он ещё любил говорить, что он с сатириком Остапом Вишней – однофамилец! Вот так!

            Невзлюбивший его замполит и накатал в Харьковскую госбезопасность донос, что, дескать,  Алексей Губенко является, ни много, ни мало, «украинским националистом»!

 

На самом деле Лёшины политические взгляды были весьма размыты. Правда, по привычке на Новый год пел он,  под аккомпанемент жены «Боже, царя храни!“ Или, когда заходил разговор, то всегда горячо, до крика, говорил о несправедливом убийстве  царской семьи и особенно, о наследнике-цесаревиче, страдавшем гемофилией, и без того не жильце на этом свете в те времена.

 

Вызов в КГБ был ещё более неожиданным, чем гром среди ясного неба.. А уж то, что он услыхал  т а м  показалось Лёше просто фантастическим?! Оказалось, что   этот неистовый коммунист – замполит инкриминировал ему, скорее   монархисту,  чем республиканцу, ни много, ни мало – УКРАИНСКИЙ  НАЦИОНАЛИЗМ?!  

И, это, при  том,  что Лёша  украинского языка  в школе не учил, был от него освобождён, как сын военнослужащего!

Свой родной город   Ленинград,  про себя и со знакомыми называл Питер, Санкт-Петербург.

            В КГБ его вызывали целую неделю. Держали там,  обо всём расспрашивая, с утра до вечера (следователи сменяли друг друга). По  требованию он предъявил «им»  все написанные тексты, все картины и даже этюды. Через неделю этот кошмар закончился.

 Но за эти длинные, предлинные дни,  превратился  Лёша  в совсем другого человека. Если в дверь, да что  в дверь, если по телефону звонили, он бледнел и прятался, почему-то всегда или в ванную комнату или в туалет. И трусило его, словно осиновый лист. Говорил  так  тихо,  что голос его был еле различим даже при полной тишине.  На улице постоянно оглядывался, из дома не звонил, считая, что телефон на «прослушке», отклонял приглашения на все людные сборища, по его мнению,  они кишели сексотами. Никуда,  не ходил, только зачастил в церковь

 

Хоть и шла Перестройка, но решил Лёша уехать из Харькова, из УССР подальше. Украина, по его мнению, была «заповедником коммунизма» с несменяемым вождём   Вл.Щербицким и «полигоном КГБ»

Стал думать он о солнечном Кавказе, о Грузии, в которой хоть и было, как и везде, КГБ, то, должно быть вовсе не такое,  смягчённое солнцем, вином, женскими улыбками, черноморским прибоем…

Путём тройного междугороднего квартирного  обмена, наконец,  переехал Алексей Николаевич с семьёй, а к тому времени  дочь его уже была младшей школьницей, в Сухуми. Лёша   из окна своей квартиры смотрел на пальмы,  и ему чудилось, что он в Ницце, начала ХХ века.

Переехал он в начале 1986 года, а на Украине  в конце апреля  случилась Чернобыльская  катастрофа. Что ещё больше убедило его в правильности сделанного им выбора.

Да и жизнь в городе у моря, в советских субтропиках, текла по-иному. «Земной рай» решили они всей семьёй.

Здесь работал  он наркологом. Тут, на «земле облюбованной», где лёгкие грузинские вина лились рекой, это была не просто врачебная специальность или должность. Он, росчерком пера  мог решать людские судьбы да ещё выдавал справки для государственной автоинспекции. А какой грузин или абхаз не хотел иметь машину, лихо водить её на глазах у восхищённых приятелей или женщин?! И Лёшу благодарные  обладатели справок для ГАИ не обижали, впервые он понял выражение «живая копейка». Лёша начал финансово помогать своим, живущим на одну скудную зарплату, приятелям в Харькове. Да и дома во все «сухумские» годы было хорошо и спокойно.  Лёша как будто распрямился, забыв о своих  «мучителях» и душевных мучениях. Солнце припекало голову, но лучи его были благотворны. В своей  умиротворённости он отошёл от занятий литературой, полностью сосредоточившись на  своих полотнах.

Но видимо Судьба преследовала его, в этот раз взрывами национализма. Стала бурлить Абхазия, требовать независимости от Грузии, прошли народные сходы в  горных селениях, в город вошли танки…

Лёша с семьёй  жили в доме «офицерского состава», соседи были в основном отставниками либо переехавшими ближе к тёплому морю жителями Севера или Дальнего Востока. Местных почти не было, а приезжие русские, греки, евреи…

Когда стало ясно, что войны не избежать, началось массовое бегство. Зашедшие в гавань греческие лайнеры забрали абхазских греков, в том числе и Лёшиных соседей, что жили над ними. Это были музыканты, он – скрипач, она – виолончелистка. Часто бывало, что семья Губенко в полном составе замолкала,  и затихала под их музыку. Потом,  из специально оборудованного в Батуми аэропорта, Израиль начал осуществлять чартерные рейсы, вывозя сухумских евреев в Землю Обетованную…

Русские ожидали, что их заберут тоже. Все надеялись на президента Ельцина, он представлялся спасителем, и готовились к отъезду.

Лёша и его семья,  как  русские, заслышав о том, что будет организован  переезд в Россию на военном корабле вместе с соседями побрели в порт. С собой у них, кроме документов и Библии ничего не было. К тому времени  городской  электротранспорт и такси не работали, а собственные машины были конфискованы новой властью под страхом расстрела.

Когда, уставшие они попали на   пристань, полную народа, то увидели стоящий на рейде морской корабль с флагом России.

И только тогда Алексей  ощутил полный покой, словно его путь, неизвестно и куда, закончился.  Он пришёл…

Но тут начался  обстрел корабля. Непонятно было даже,  кто его обстреливает. Весь народ бывший на пристани, и Лёша со всеми вместе упали и лежали вниз  лицом И, перед ним, как в фильме прошла вся его жизнь, с самого детства и по вот эту текущую минуту…

Наступила ничем не нарушаемая тишина. Лёша поднял голову, как оказалось первым. И первым же поднялся. Корабля на рейде уже не было. Далеко, точкой          маячило какое-то судно. Но возможно  это был и не этот корабль.

Люди поднялись тоже. Вся пристань была в моче.

Через несколько дней удалось им выбраться из фронтового города на рыбачьей лодке. Она их довезла до Адлера, до России.

 

Куда было им деваться?

Поехали они снова в Харьков, где хоть родные и знакомые жили, а там уж видно будет куда

 

Так Алексей Губенко вновь прибыл в город, из которого несколько лет назад сбежал он  в Грузию, представлявшуюся ему подобием Земного Рая.

Но тут  была уже не УССР, а самостийна, независимая  страна – Украина! И хоть неуловимо, но всё уже было не так, не тем. В транспорте объявляли остановки на украинском, да и люди стали попадаться говорящие на нём. Лёша как-то призабыл, что украинский  стал государственным языком!

В Харькове Лёша обнаружил отсутствие диплома. Этот документ был из тех, что невозможно было получить снова,    невосстанавливаемый.  Но, к счастью, нашлась нотариально заверенная  копия диплома.

Лёша не хотел получать статус беженца на Украине. Он продолжал мечтать о России. Оттого и не был зарегистрирован на бирже труда

Потому и занялся частной практикой на дому у своей старинной знакомой. Объявления давал через многочисленные рекламные издания.

 

Ещё в Сухуми, за пару лет до националистической вспышки Лёша прошёл курсы рефлексотерапевтов,  по-народному названию – «иглоукалывателей».   Начал он лечить этим древним китайским методом.

 

Дело спорилось, пациентов с каждым днём становилось всё больше.  Молва о нём,  как об исцелителе и целителе росла,  как на дрожжах. Да и сочувствовавший  страдальцам,  Алексей  был знающим, прилежным и доброжелательным. Довольны были все, и больные, и врач.

В один из дней пришёл к нему по предварительной записи молодой мужчина. Лёша, взглянув  на него,   удивился его странному виду, то есть странному  для пациента. Тот был крупным, в пиджаке тесном  его широким плечам, словно  с чужого плеча, с незапоминающимся лицом, да  с почти невидимыми, из-за глубокого залегания, маленькими глазками.

-Я вот что, - произнёс молодой человек и замолчал.

-На что жалуетесь? – пришёл ему на помощь Лёша. А сердце его, вдруг  ни с того, ни с сего, тревожно застучало. Как  в те далёкие дни,  допросов в ГБ.  Только сейчас, вспомнив об этом, он внезапно понял, что «они» тогда сломали его, сделав сумасшедшим.

-Да  просто -  идиотом  и трусом!» - сказал он сам себе именно сейчас.

- Я вот что, - вновь заговорил тот, - ты того, в натуре, баблом делись. А то  не по правилам это, не по понятиям…

 

Лёша слушал всю последующую косноязычную  речь  парня, словно бы из  дальнего далека.  Будто  эти угрозы с демонстрацией пистолета, к нему, лично к нему, Алексею вовсе и не относились. Он только мысленно констатировал своё состояние как типичную реакцию психастеника, как бы наблюдающего за ситуацией  «со стороны», отстранённо. Но, оказалось, что дар речи Лёшей не потерял, он стал что-то не очень внятно бормотать, что он беженец из Абхазии, что у него семья, которую нужно кормить. Что его доходы не столь уж велики, чтоб его крышевать.  И всё это скомкано, неубедительно, жалко, зная, что вместо этого всего, надо вывести этого типа, этого рэкетира отсюда подальше и просто-напросто набить ему морду…

Уходя, рэкетир назвал ему день, когда придёт за вышеозначенной суммой. И  «объяснил» Лёше, что заявлять в милицию не стоит, там у него всё схвачено, и сделает Лёша  хуже не только себе, но и всей своей семье, включая и  семью своей сестры.

            Помогла старинная знакомая, та самая, у которой Лёша снимал комнату для приёма пациентов. Она пошла с ним в отдел борьбы с рэкетом, Управления по борьбе с организованной преступностью. Они-то и помогли Алексею. Рэкетира задержали, а что стало с ним  после задержания, Лёша так и не узнал.

            Очевидным стало только, что работать «по объявлению» опасно. Помогли своему «Гению» бывшие однокурсники, многие уже занимали видные посты в системе городского и областного здравоохранения. С их помощью Лёша устроился в районную больницу в небольшом городке под Харьковом. Там же он получил и служебную квартиру.

            Уже здесь он  стал практиковать, как  психиатр. К своим больным относился хорошо, с пониманием. Да и больными их не считал, ведь были они просто-напросто в инобытии. Одержимых, беснующихся отправлял в церковь. Ведь медицина в этом случае была бессильна, только молитва, только вычитывание. А сам он продолжал верить своему внутреннему голосу, тому самому, которого Сократ называл своим демоном.

Вся его жизнь в этом  пригороде была посвящена раздумьям о будущем России, о возможном установлении монархии, о том, как трудно жить здесь, на Украине, сложно противостоять насильственной украинизации. Вот и начальство требовало от него, да и от других сотрудников говорить и с больными, и между собой  на украинском,  Начальство поначалу приветствовало Лёшу, как пострадавшего от Советской  власти настоящего, «свiдомого»,  украинца (и как они прознали про это, изумлялся сам Алексей). Но после его разъяснений, что это была ошибка, начали как-то  с подозрением к нему относиться. Ближе к пенсии стали намекать на то,  что  место-то нужно будет уступить  молодому специалисту, а тогда ещё и квартиру служебную освободить.

            Квартира и была тем, из-за чего Алёша держался за эту работу. Да и статуса беженца, ни у него, ни у его семьи не было. Он не хотел получать его в стране, где враждебно относились к русскому и русским. Как знал он и про то, что  на  нехорошем счету он у Службы безопасности Украины, этом украинском варианте советского ГБ.

            Когда умерла, вернее,  тихо отошла, преставилась его мать, решился и Алексей на переезд в Россию.

И, уже через полгода уехал по программе возвращавшихся  на родину. Поселили их в  Калужской области. Дали и работу, и квартиру, врачей не хватало. Жена  начала получать минимальную пенсию. Но Алексей  казалось, растратил весь свой запас оптимизма, жизнь в российской глубин оказалась со своими сложностями, не для него. Тяжелая, особенно, на первых порах …

Но время шло, постепенно обтёсывая и его, многое уже не казалось жутким, виделось не таким уж страшным, как поначалу.

 

 Когда осенью тринадцатого года разразился в Киеве очередной майдан, то Лёша убедился, что прав был, и даже немного удивился собственному предвидению.  Тогда, впервые за годы, прожитые в России, спокойно вздохнув, он сказал своему небольшому семейству за ужином::

- Кажется,  мы правильно поступили. В ненависти жить нельзя, невозможно…

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера