АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Леонид Бударин

Клавдия

Всю ночь по деревне выли собаки под недалёкую уже канонаду. Клавдия вышла в сени, окликнула:











– Жулик!


Пёс коротко поскулил и, пока Клавдия отпирала дверь, нетерпеливо топотал по крыльцу.


Утром  – группами и в одиночку – потянулись через деревню отступающие  красноармейцы. Бабы выставили за калитки вёдра с водой, глупея от  жалости, смотрели, как виноватыми улыбками протрескиваются чёрные от  пыли губы мужиков.


– Спасибо, мать! Мы ещё вернёмся.


Клавдина  изба от леса была первой. Клавдия сидела на притуленной к изгородке  лавочке, щурилась невысокому солнцу и лузгала семечки. Припекало.  Клавдия спустила на плечи платок, распахнула пальто, обнаружив голубое в  розах крепдешиновое платье, зазря купленное как раз накануне войны. За  её спиной, тоже нелепо праздничные, торчали золотые шары.


– Попить бы, а?


Клавдия с ног до звёздочки на пилотке окидывала жаждущего насмешливым взглядом и, если был он без винтовки, интересовалась:


–  Ружьишко–то, что, потерял впопыхах? Или бросил, чтоб плечо не тёрло?  Так и у меня плечи не каменные – на вас воду таскать Вас вон сколько  драпает!


Если же боец был при оружии, спрашивала:


–  Что, защитничек, в бега ударился? Перед бабой, небось, шапку ломил: да  я, да мы! А как с немцем встренулся, ружьишко за спину – и ходу?  Поспешай, немец–то – вот он, за лесочком постреливает Того гляди, в  задницу угодит.


– С–сука! – шипели на неё.


– Сам ты кобель! Кобель и есть: ишь, хвост поджал.


Какой–то бес вселился в Клавдию, и не могла она его перемочь.


Часа  в три пополудни  в деревню без разведки вошли немцы. Офицер, вежливый,  как продавец в раймаге, справился у Клавдии о названии деревни и,  нашарив пальцем на зелёной карте серый прямоугольник, козырнул:


– Данке шон, фройлен!


– Не за что, – ответила Клавдия. Ей было тошно, как с глубокого похмелья. Мотоциклисты в касках весело скалили ей зубы..


Клавдия  заметила его, когда он уже миновал берёзовые слеги околицы. Сначала она  хотела остеречь солдатика, но давешний бес дал знать о себе, да и  поздно было остерегать–то: деревня просматривалась из конца в конец, от  леса до леса.


– Что, герой,  припозднился? – насмешливо спросила Клавдия, когда он доплёлся до неё. –  Ваши все ещё до обеда Москву защищать подались. Теперь, небось, аж за  Можаем из баб слезу давят.


Солдатик  тупо смотрел Клавдии в лицо, видимо, не понимая её. Жалкая улыбка, как  судорога, подёргивала его губы. Он зябко ёжился, хотя был в шинели.  «Совсем чокнулся со страху», – с неприязнью подумала Клавдия.


– Что уставился, как баран на новые ворота? Думаешь, радость – на тебя такого смотреть? Поворачивай оглобли, ну!


Солдатик попытался что–то сказать, однако не сказал и поплёлся дальше.


– Немцы здесь! – крикнула ему в спину Клавдия. Он вздрогнул, но не остановился, не обернулся даже.


–  Стой! – вдруг заорала Клавдия, бросаясь за ним. – Стой, сволочь! – И  пока тащила его, податливого, во двор, ругалась по чёрному. Её трясло от  злости. Она была готова убить проклятого солдатика; он чувствовал это и  опасливо отстранялся. Втолкнув его в комнату, Клавдия, ещё бешеная,  бросила на стол ломоть хлеба, плеснула в кружку молока из трёхлитровой  банки.


– Ешь! Может, очухаешься.


Белобрысый, как трясогузка, немец с порога направил на солдатика автомат, весело пролаял «Хенде хох!» и улыбнулся Клавдии.


– Ваш, ваш, – сказал солдатик, вставая и поднимая руки.


–  Заявился, здрасте–пожалуйста! – подступила к немцу Клавдия. – Шпрехен  зи дойч проклятый. Убери кочергу–то свою: чай, не на улице. – Обернулась  к солдатику: – А ты чего руки растопырил, совсем чокнулся со страху?  Муж он мне, понимаешь, муж, гатте, ферштейн?


– Я, я.


– Ну и проваливай, коли ты. На вот на дорожку.


Она всучила опешившему немцу банку с молоком и выставила его из избы:


– Завтра приходи, морген, ферштейн?


Солдатик  назвался Петром Черёмовым. Клавдия постелила ему на полу, он лёг и  затих. Поскрипев кроватью, затаилась и Клавдия, напрочь лишённая сна  неожиданной для себя готовностью отозваться на его зов. «Спишь?» –  спросит он, – «Нет, а что?» – ответит она. «Да так, что–то не спится».  Он подсядет к ней на кровать, закурит. Спичка на секунду высветит его  лицо… Как будет дальше, Клавдия не загадывала.


Ходики  с «Утром в сосновом бору» на циферблате  ехидненько покашливали на  стене между ними: кхе–кхе! кхе–кхе! Солдатик молчал. Уснул, что ли?


– Эй, солдатик, спишь, что ли?


– Нет.


– Рассказал бы что. Лежишь, как колода.


–  Что рассказывать? Нечего рассказывать. – Он явно не был расположен к  разговору. Клавдия долго пыталась растормошить его вопросами, потом  плюнула, сгребла в охапку подушку и одеяло и босиком перебежала комнату.


– Подвинься!


Он был холодный, как покойник, и ничегошеньки не умел.


Под  утро Клавдия, так и не соснувшая в эту ночь, растолкала Черёмова. Он  притянул её к себе, но начинало развидняться, где–то хлопнула калитка;  коротко поцеловав его, Клавдия отстранилась:


– Поторопись! Того гляди, немцы нагрянут.


Наскоро накрыв на стол и собрав узелок, Клавдия принесла из сеней початую бутылку водки, налила в два стакана – себе поменьше:


– Выпьем на дорожку.


Молча чокнулись.


– Вспоминай, – грустно усмехнулась Клавдия. Черёмова быстро развезло, он стал клясться, что как только, так сразу и обязательно.


– Ладно, ладно… Сколько лет–то тебе?


– Восемнадцать.


– А моему двадцать три было…


Через хлев, огородом она вывела его в лес. На поляне, со всех сторон заслонённой елями, остановилась:


– Давай прощаться. По этой тропке аж до Москвы дотопать можно.


Я вернусь, – сказал Черёмов.


Клавдия засмеялась:


– После дождичка в четверг. – Осеклась, спросила серьёзно: – Тебе хорошо было со мной?


– Первая ты у меня.


–  Я знаю. Ну, иди, иди. Петя, Петя, петушок, золотой гребешок! – Волосы у  него и впрямь были жёлтые, как золотые шары в палисаднике. Вчера она не  заметила этого.


– Я вернусь, – шептал ей в ухо Черёмов, – вот увидишь.


– Господи, уйдёшь ты наконец? – Клавдия вывернулась из его объятий.


На  востоке, куда, оборачиваясь, уходил солдатик, спросонья нехотя  ворочалась война. «Почему на востоке?» – с ужасом подумала Клавдия.










К списку номеров журнала «РУССКАЯ ЖИЗНЬ» | К содержанию номера