АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Лея Алон

Полёты души

Эли говорил. Я смотрела на экран, боясь оторвать взгляд. Что-то вдруг открылось мне в хорошо знакомом облике. Я видела, как он задумывается в поисках нужного слова, как уходит в себя его взгляд и он замолкает, потом вновь возвращается к тебе. Негромко звучал глуховатый голос. Эли рассказывал о книге Зеэва Фридмана «Когда зажжётся свет в ночи», единственной книге рано ушедшего из жизни автора, книге, подготовленной к изданию его матерью. Он знал, что не сможет поехать на презентацию в Беэр-Шеву, и потому заранее записал свой рассказ на видеоплёнку. Эли говорил о близкой его душе прозе, о романе, тонко передающем психологию героя, внутреннюю борьбу между устремлённостью души и реальной жизнью.

Я поймала себя на том, что беспокойно пытаюсь понять, кого он мне напоминает. Не внешне, нет. Сходство было в чём-то ином. В поиске слова, в углублённости в себя, в паузах, возвращающих его к истоку мысли. Так говорит человек, когда он с тобой и в то же время далёк от тебя. Не знаю, почему мне это было так важно. Разве тех лет, что я знаю Эли, недостаточно, чтобы начать свой рассказ о нём и не мучить себя мелькнувшим и ещё неосознанным до конца сходством с кем-то?

Вспоминаю свою первую с ним встречу. Я, журналист «Кол Исраэль», готовила свой радиоочерк о писателе Эли Люксембурге. К тому времени он уже много лет жил в Израиле, был известен своей прозой, а я в Израиле лишь начинала свой творческий путь. Ему предшествовали годы журналистской работы там, на бывшей родине, но это было другое. И ты осознавал эту разницу, когда перед тобой был собеседник, чей духовный мир так глубоко отличался от всего того, с чем ты был знаком прежде.

Эли учился в иешиве. Он не был новичок-ешиботник. Тору открыл ещё в России, задолго до репатриации, но учиться в иешиве начал здесь, в Израиле. «Я занимаюсь “Торат а-нистар", – писал он в повести “Записки ешиботника”, – за это время обрёл ключи ко множеству тайн, вопросам настолько глубоким, что раньше казалось – ответов на это не существует. Сегодня я понимаю, что суть человека вовсе не в его физической оболочке. Имею представление о душе. Знаю, откуда приходим, зачем мы здесь и куда мы уйдём».

«Торат а-нистар» – тайное учение, еврейский мистицизм. Эли говорил «кáббала» с ударением на первом слове. Я робко поправила его: «каббалá». Улыбнувшись, он пояснил: от слова «лекабель» – «получать». Думаю, этим он сказал главное для себя: изучая, он получал. Вспоминая начало учёбы в иешиве, признался: «У меня мозги трещали, так трудно было перестроиться. Учёба была глотком свежего воздуха, душа жаждала её, но одновременно рушился старый взгляд на мир – основа моего существования, моего бытия. Я чувствовал: во мне всё разваливается, я должен начинать сначала. Я был растерян…»

Один из его героев сказал о себе: «В муках отходит прошлое, <…> ветры забвения заметают память».

Сегодня уже трудно сказать, что послужило толчком к нашей первой встрече. Кажется, рассказ «Шамес Кажгарки», который я прочла однажды в журнале «Алеф». Уже само сочетание двух этих слов – «шамес» и «Кажгарка» – сразу переносили тебя в еврейский мир, с его неповторимой атмосферой, с чем-то тёплым, близким и понятным твоей душе.

Кажгарка – один из старых еврейских районов Ташкента. Короткий абзац из рассказа давал представление об авторе, написавшем эти строки. Герой рассказа – шамес. «Евреи, – сказал он, обойдя нас взглядом, – в эти дни Бог разрушил наш временный дом, Кажгарку, но не оставит нас, ибо на всё есть время, на всё есть расчёт. Он разрушил Кажгарку, чтобы нам не было за что цепляться, чтобы взоры свои обратили мы на Иерусалим. Там сокровища нашей души, туда нас ведёт дорога, в содомский этот час давайте увидим своё предназначение».

Было когда-то такое время, что Эли жил далеко от Иерусалима, а душа его и тогда была здесь. Удивительное у него чувство связи с этой землёй, проросло оно в нём, как зерно в земле. Только тот росток, что прорастает в земле, пробивается наружу и виден глазу других. Росток, проросший в душе Эли, глазу других не виден, зато его самого он наделил даром уловить связь между видимым и сокрытым. Иначе как могли быть созданы образы его необычных героев с их обострённым зрением, пронизанным тайной миром, в котором так часто стёрта грань между реальным и ирреальным. Его Исаак Фудым, Иешуа Калантар, ребе Вандал, его акванавт Иона, Летун Арошка… Сюжеты, которые захватывают тебя своей фантазией, проникновением в глубины души человеческой…

– Помню, – рассказывал Эли, – как меня поразили пророчества. Как-то я просто перечитал всех пророков и проследил за их предсказаниями. На протяжении тысячелетий всё сбылось с безупречной точностью. И это чудо неподвластно нашему сознанию. Я чувствую, что над нами – Высшая сила, которая ведёт нас, управляет нашей судьбой.

И это стало темой моей литературы.

Однажды я шла с дочерью по дороге к могиле пророка Шмуэля. Солнце уходило, и последние лучи его озаряли вершины деревьев. По узкой тропинке разбежались козы, и арабские пастухи подгоняли их криками, а две собаки собирали в стадо. С одной стороны тропинки рос лес, с другой – дома поднимались ввысь, словно взбирались в гору. Огромные, похожие на скалы камни создавали впечатление первозданности. Сколько веков прошло со врёмён пророка Шмуэля, сколько земля эта успела пережить и увидеть… Когда-то именно здесь стоял тот самый десятый римский легион, который осаждал Масаду и Иерусалим… И вот мы идём по дороге одного из еврейских кварталов Иерусалима, ещё и сегодня хранящем память о том времени, и я невольно вспоминаю рассказ Эли «Прогулка в Раму», хотя он описывает совсем другой путь к могиле пророка.

Всё замечает его острый взгляд. «Древние, высеченные в камнях колодцы. Откуда здесь столько воды – на этих высоких скалах? Быть может, из этих колодцев черпал себе воду Шмуэль, озирая ясным всевидящим оком эти холмы, виноградники, эту волшебную сферу небес, из которой струится такой таинственный, фантастический свет на всю Иудею, на новый белокаменный Йерушалаим».

Мне близок рассказ Эли «Прогулка в Раму», как, впрочем, и всё написанное им. Его удивление перед пережитым и увиденным, чередование вполне реального земного Иерусалима с проникновением в мистическую глубину, которой наделён пророк Шмуэль.

«Вот Рама – гробница пророка Шмуэля. Здесь жил он, здесь был его дом, здесь же и похоронен. <…> Мы стоим на крошечной площадке высоченного минарета. Видна отсюда вся Иудея, такие дали за горизонтом, что заставляют задуматься о нетленном…»

Взор Эли проникает в глубину. Он как будто живёт в иной реальности. Он не выдумывает её, он её чувствует. Шай Агнон видел себя поющим в Храме среди левитов, к которым принадлежал его род. Да, вдруг понимаю я, именно с ним связано то неожиданное видение, именно его, никогда не виденного, увидела я, когда смотрела на экран, слушая Эли. Его образ мелькнул перед моим мысленным взором. Вот так говорил он на вручении ему Нобелевской премии, медленно, будто в этот момент видел далёкие холмы Иерусалима, Мёртвое море и ручей Арнон.

Эли часто уходит в далёкие от собеседника сферы. Он с тобой и не с тобой. Какие видения в эти минуты приходят к нему? Вот так и его герой Зеэв Паз, «чемпион по боксу и филолог по образованию». Это к нему перед выходом на ринг приходит мальчик, которого никто не видит. Он приносит ему победу, будто стоит за ним вся сила его народа, мудрого, трагического, неуничтожимого. Перед каждым боем Зеэв Паз взывает к нему. И только когда чувствует, что мальчик рядом, когда перед его мысленным взором возникает его скорбный взгляд, он знает, что не одинок среди враждебного ему окружения.

Зеэв Паз – один из героев Эли Люксембурга, близкий ему по духу и мыслям, из повести «Зеэв Паз».

Суть писателя Эли Люксембурга в его философском подходе к прошлому и настоящему. Эли безошибочно выбрал свою тему: пророк и судья Шмуэль, и трагический образ первого еврейского царя Шаула – реальность и мистика, неотделимые друг от друга.

Мрачная ночь, когда Шаул, истерзанный тяжкими предчувствиями, взывает к духу Шмуэля в доме у колдуньи из Эйн-Дора, чтобы услышать, что ждёт его, и получает прямой однозначный ответ: «Завтра ты и твои сыновья со мной».

Два образа, словно бы встреченные в Раме, и мысли, навеянные той встречей и перенесенные в наше сегодня, и вопросы, вопросы… Именно в этом рассказе, таком далёком по времени от двадцатого века, совсем неожиданно проявляется тема Катастрофы. Казалось бы, ничто не предвещает её в событиях тех дней. Вот царь Шаул возвращается с победой, противник разбит наголову. Но почему же нет ощущения радости победы, почему так мрачен Шмуэль? Царь нарушил повеление Бога: не убил Шаул Агага.

«С чем сравнить содеянное? Ибо, как гласит Агада: "Кто милосерден к злодеям, тот оборачивается впоследствии злодеем к милосердным"». И развивая свою мысль, автор продолжает: «Если однажды Израилю выпал жребий истребить Амалека, то, избежав по вине Шаула предначертанности судьбы, сам Амалек отныне будет искать случая сотворить с нами то же самое».

Семя Агага произросло в Амалеке, семя ненависти. Так прогулка в Раму, к могиле пророка Шмуэля перерастает в философские раздумья. Тема Катастрофы проходит через всё творчество Эли Люксембурга.

Мы встретились с Эли после его возвращения из Польши. Его новая повесть называлась «В полях Амалека». В ней было много личного.

«Мысли в автобусе. Сегодня мы будем в Треблинке. Душа не хочет туда, боится. Чует, видно, что предстоят ей огромные потрясения. Лукавит со мной, даже шутку придумала: "Когда тебя спросят дома: как было в Польше? – ответишь: самым трудным оказалось войти в Треблинку. Дальше – легче пошло: сразу попал на небо.

Если бы только Треблинка: умереть всего один раз и исчезнуть, раствориться, словно облачко. Душе ещё предстоит пережить Майданек, Освенцим. Шесть миллионов раз пройти через смерть, шесть миллионов раз забиться, задрожать в предсмертном хрипе. Вот и боится, вот и трепещет душа моя».

Он следит за движением своей души. Прислушивается к голосу её. Так мать прислушивается к движению своего ещё не появившегося на свет дитя... В нём рождаются вопросы, и с ними он обращается к ребе Цви-Гершону. Образ Цви-Гершона проходит через всё творчество писателя.

«Сказал я ребе Цви-Гершону:

– Откуда произрастают корни нынешней Катастрофы? Из какой вины, из какого греха? В каком поколении это случилось, ребе?»

Так мы ищем ответ у собственной души, возвращаясь к тому, что не даёт нам покоя. Наши вопросы раскрывают суть её, помогают понять самих себя.

Внутренний мир героев Люксембурга глубок, он умеет высветлить душу человека, показать, чем она живёт, какая страсть, какая сила вёдёт её, создать конфликт между реальной жизнью и устремлённостью души. Как разителен этот контраст в его повести «Третий Храм», написанной на одном дыхании, поражающей тебя неожиданностью замысла, авторской фантазией, высоким мастерством.

Его герой Исаак Фудым, прошедший путь страданий, заблуждений, просветления, запертый в стенах «скорбного дома» – больницы для душевнобольных, – возводит Третий Храм. Храм растёт, от первого, положенного в основании камня, до медленно поднимающихся стен. Он бережно хранит свой святой замысел от чужих глаз. «Ибо то, что живёт в мыслях и построено духом – вечно!»

Душа Исаака Фудыма – душа Зодчего. Он возводит Храм вопреки врагам, окружающим его, вопреки угрозам и насмешкам, глумлению и издевательствам. Перед ним – великая цель! Память то возвращает ему военное прошлое, в котором он капитан артиллерии, дошедший до Берлина; то бросает его на нары в сибирском лагере; то воскрешает страшную ночь, когда его поймали при попытке к бегству на афганской границе… И били, били прикладами по голове...

Он победил всё: и лагерь и «скорбный дом...» Его Храм построен. Он у него в груди. И Фудым бежит. Бежит из своего заточения, бежит из «скорбного дома». В войлочных тапках и в своём офицерском мундире, с которым он не расставался все эти годы. Это минуты великого возвышения души, победившей всё.

«Он шёл, поднимаясь всё выше и выше, не жалкий, затравленный людьми человек восходил к небу, а сам Зодчий Третьего Иудейского Храма, будто в награду за свой немыслимый подвиг, превращался в великана, и вместе с ним росли и становились огромными все его лучшие чувства, рождённые на этой земле в жестоких пытках и страданиях».

– Эли, кто из ваших героев наиболее полно отражает вас и ваш духовный поиск? – спросила я его в одном из интервью.

– Все мои образы – это я сам, мною пережитое, мною прочувствованное. Как сказал Флобер, когда его спросили, с кого он списывал мадам Бовари: «Мадам Бовари – это я». Душа писателя – его творческая лаборатория.

В повести «Волчонок Итро» он ближе всего подходит к рассказу о себе самом, своём прошлом до Израиля. И встаёт образ еврейского парня, боксёра, воспитанника знаменитого тренера Джека Сидки. О Джеке Сидки сложены легенды и написаны книги. Но нет в них, этих книгах, тех ужасов, что пережил он, сын бедных еврейских родителей, уроженец Нью-Йорка, чемпион мира среди профессионалов, приехавший для участия в соревнованиях, влюбившийся в революцию и оставшийся навсегда в Советском Союзе. Нет в них и тех чудес, которые произошли с ним и привели его, сломленного физически, но не духовно, в Среднюю Азию. Он работал дамским портным, а двор его стал местом воспитания еврейских боксёров. Их называли «волчата Сидки». Эли был лучшим из них, мастером спорта, чемпионом Узбекистана. Он впитал дух своего тренера, еврейскую гордость, выносливость, характер борца. И сегодня, видя, как вопреки болезни,  собрав в комок всю силу воли, Эли отправляется на тренировки  теперь уже своих «волчат»,  израильских ребят, я думаю о силе человеческого духа, способной победить судьбу и воплотить в жизнь своё предназначение.

И почти как молитва звучат слова Эли в повести «Волчонок Итро»: «Мой старенький тренер, – думаю я, – знаешь ли ты, что я уже здесь? В мире, куда ты не придёшь никогда? Любовь к этому миру передал мне ты. Иду к Стене Плача молиться, просить у Бога покоя твоей душе».

Немногие из нас знают, что писатель Эли Люксембург был старшим тренером сборной Израиля по боксу и воспитал не одно поколение боксёров. Среди них – участники олимпийских игр, победители маккабиад, чемпионы Иерусалима и Израиля. Это, как он говорит, «его хлеб насущный». И тут же добавляет: «Но прежде всего я писатель».

А я вспоминаю слова Ханы о муже и братьях Люксембург: «Они борцы. Борцы по своей природе».

Ему дано прочно стоять на земле и одновременно быть связанным с Небом, нести высокую духовность.

Беседовать с Эли легко. Он открыт, эмоционален, искренен. Когда он говорит, ты понимаешь, что эти мысли родились в нём в раздумьях о себе, своих героях, своей судьбе:

– Я чувствую, что мою душу эта земля и небо переделывают как-то. У нас всё на бешеных скоростях прокручивается, и начинаешь понимать, что да, действительно, из этого пятачка земли вышли все религии… Тебя словно силы какие-то изламывают, и дух твой при этом возносится. Странные вещи происходят с тобой, удивительные…

Помню, как он рассказывал о войне Судного дня, в которой участвовали все четверо братьев Люксембург. Перед глазами до сих пор стоит его жест, когда он говорил о своём доме, который, казалось ему, он видит перед глазами. «Я приехал в тридцать три года, но для меня дорог и свят каждый клочок этой земли», – сказал он мне тогда.

О первых часах и днях в Израиле Эли пишет: «Как постичь это чудо? Ещё вчера мы были в Москве, закованной в гололедицу, прятались от пурги. Непостижимо! <…> А здесь раскинулись виноградники, банановые плантации, апельсиновые рощи. <…> Впервые в жизни я никуда не спешил, никуда не рвался. Великий покой поселился во мне. Я был, наконец, там, где хотел жить всегда, жить просторно и вечно…»

Но это не восторженность юноши. Его душе дано необычное возвышение. И беседуя с ним, ты чувствуешь, что образ его мышления укоренён в этой почве. Мы говорим о писателях, которые особенно близки Эли Люксембургу. Он называет Кафку, Агнона, Башевиса-Зингера.

Что для него объединяет их, таких разных?

– Образ мышления. Их характеризует очень глубокое проникновение в еврейский дух. Это настоящие еврейские писатели. Им дано подняться над бытом, проникнуть в самую суть наших отношений с Творцом, показать всю особенность, весь трагизм нашего существования в мире. Эти души прошли не одно воплощение. Они были каббалистами: Агнон видел светлую сторону мира, душа Башевиса-Зингера словно балансировала где-то на грани между светом и тьмой. Меня связывает с ними жизнь в сфере каббалы, постижение каббалы, мистический взгляд на мир.

– Вы называете их настоящими еврейскими писателями. Кого бы вы могли противопоставить им?

– Как-то Агнон, познакомившись с молодой ивритской литературой, сказал с грустью: «Я не представлял себе, что когда-нибудь смогут на иврите родиться писатели, которые не читали Гемару, понятия не имеют о Талмуде». Я не считаю еврейской литературой написанное Амосом Озом или Алеф Бет Иегошуа. Да, они пишут на иврите. Иврит сам по себе – философия, начертание ивритских букв несёт в себе святость, мистический смысл, но переведи их на русский, и всё как-то оголится, потеряется волшебство, музыка языка, святость его, и ты почувствуешь: нет в их произведениях еврейского духа, того, что несёт творчество того же Агнона, Башевиса-Зингера или Кафки. У Кафки, например, нет еврейских героев, но у него особый образ мышления. Я же пишу по-русски, но корни мои уходят в еврейскую почву…

– Эли, роману «Десятый голод» вы предпослали слова пророка Амоса: «Вот наступают дни, сказал Господь Бог, когда пошлю Я голод на землю: не безводицу и бесхлебье, а голод внимать словам Господним!» (Амос, 8:2). Какое из ваших произведений отражает этот постоянный духовный поиск, то, что внесло в вашу жизнь многолетнее изучение каббалы?

– Все мои произведения – дорожные столбы. Каждая новая повесть или новый рассказ отражает состояние моей души. Только в работе, только создавая что-то, можно «примерить» себя к новому мышлению, к каббале, почувствовать, что она стала частью твоей жизни. Моя повесть «Третий Храм» – она, кстати, переведена на иврит – была своего рода стартовой площадкой, но истинный взлёт, высшая точка – роман «Десятый голод». Если можно выразиться спортивным языком о моём романе, я, как боксёры говорят, вышел на ринг и всё в ринге оставил.

– Я не ошибусь, если скажу, что роман буквально пронизан мистикой. Очевидно, он своего рода концентрация вашего поиска, ваших раздумий?

– Я расскажу вам один эпизод, связанный с романом. Он писался тринадцать лет. Я начал его ещё до репатриации, а кончал здесь, одновременно работая над другими своими произведениями. Мистико-символический сюжет книги: группа бухарских евреев пытается подземными путями добраться до Израиля. Их путеводитель – древний арабский пергамент «Мусанна» из хранилища пергаментов и свитков, попавший в руки героя романа Иешуа Калантара. При одном из обысков КГБ конфисковал черновики романа. Месяц меня таскали на допросы, пытаясь выведать «правду»: где находятся эти подземные ходы? Мне стоило большого труда убедить их, что это художественный вымысел, плод писательского воображения…

– В этом романе удивительно переплелось земное и небесное: подземные пути и полный тяжёлых потерь путь в Иерусалим… Для тех, кто устремлён к нему, рискуя жизнью, он словно бы символизирует Иерусалим небесный… Один из ваших главных героев – ребе Вандал. Это образ наставника, еврейского мудреца. В рассказе «Прогулка в Раму» мы как бы уже встречаемся с ним, но там его зовут ребе Цви-Гершон.

 – Ребе Вандал – сплав из трёх образов. Один из них – мой отец. Простой необразованный человек, но он был осенён иным духом, иной интуицией, каким-то мистическим взглядом на мир. Отец оставил нам две толстые тетради, в которых описал историю своего рода за сто лет. На их основе я написал роман «Созвездие Мордехая». Но был человек, которого я называл гигантом мысли: раввин, отец моей будущей жены. Они тоже были эмигрантами: мы – из Румынии, они – из Польши. Беседы с ним оставили глубочайший след на моём сознании, открыли передо мной целый мир. И был чудотворец, мистик – Хаим Зангвиль из Рыбницы, рядом с которым я прожил несколько лет. Простой человек, о котором можно сказать, что у него была связь с небом… Как видите, я ничего не выдумал, я только описал…

Для Эли Люксембурга всегда было важно состояние души. И когда его герои пробирались под землёй к Иерусалиму, умирая от страха, жажды, преследований, и когда побеждали свой страх, добираясь до цели, их душа жила глубоко и полно…

Уже давно исчезла та грань, которая была между писателем Эли Люксембургом и мной, недавно приехавшей из некогда общей нам страны исхода. Я всегда чувствовала, что мне близок духовный мир Эли, его отношение к своему еврейству, образ мышления. И когда я готовила к выходу свою книгу «Наедине с Иерусалимом», я набралась смелости просить у него написать предисловие. Помню, как волновалась, позвонив ему. И его спокойный, доброжелательный и тёплый ответ окрылил меня. А потом я приезжала к Эли и Хане, и мы беседовали за чашкой кофе, и я чувствовала, как мне тепло и уютно с ними. Когда статья была готова, Эли попросил меня прочесть её: ему важно было знать, со всем ли я согласна. Может быть, что-то изменить или дополнить.

Меня поразило, как тонко отразил он то, что я лишь чувствовала и не смогла для себя сформулировать. И если я осмеливаюсь привести его слова, то лишь для того, чтобы передать, как Эли описывает полёт своей души, её связь с этой землёй и этим небом.

Однажды, слоняясь бесцельно по Старому городу, набрёл он на антикварную лавку. Гравюры и рисунки поразили его.

«Непонятное волнение охватило меня: я ходил от рисунка к рисунку, отчётливо осознавая, что я уже это видел! Не просто гравюры, а сами развалины. Разрушенный Иерусалим обозревал когда-то собственными глазами.

И вспомнил, разом вспомнил, как вспышкой: это же сны, мои забытые сны! Полёты души моей над этой печальной горой, всегда окрашенной в цвета заката и неутешной горечи. Когда повыше, когда пониже летал – с глазами полными слёз, капающими на эти мрачные пепелища.

А может, это были не сны, а живая моя душа? От жизни к жизни, спускаясь оттуда, из Иерусалима небесного, который никогда не лежал в руинах?

Читая книгу Леи Алон (Гринберг) “Наедине с Иерусалимом”, я ощущаю снова полёт. Всё тот же полёт души. Но вовсе не над руинами, как после бомбёжки, не с горлом, пронизанным болью, не в сумерках и в печали. А много кругом света и воздуха, много солнца, удивления и восторга. <…>

А если так, думаю, то Лея тоже летала, как летал и я!..

Во времена иные, между своими жизнями, и наши полёты с ней просто не совпадали…»

И вновь я вспоминаю Агнона. Как не случайно привиделся мне его образ, словно вынырнувший из-под сознания. Душа писателя Эли Люксембурга тоже несла память об Иерусалиме.

Родилась с тоской по нему, искала его, шла к нему…

 

К списку номеров журнала «Литературный Иерусалим» | К содержанию номера