АНТОЛОГИЯ РУССКОЙ ОЗЁРНОЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ШКОЛЫ СКАЧАТЬ

Сергей Попов

Произрастание льда. Стихотворения

* * *


Свет, разделенный на капли,
в темном сыром ивняке.
Гордая выправка цапли,
птичьи над лесом пирке.


Здорово кануть без спросу,
сладко размять вопреки
на берегу папиросу
с Летою схожей реки.


Дождь на летейские воды
сеется, скуп и упрям.
Завоеванье свободы —
донные каверзы ям.


И по теченью незнамо
где ожидать виража.
Новая жизнь или яма?
Пауза или межа?




* * *

 


Рассохся к осени сарай —
косой в прогалах свет.
Вороний грай, сплоченья край,
подмога сигарет.
На бреши брешь, куренья блажь,
горение небес.
Везде и всюду раскардаш,
и времени в обрез
к морозам щели извести
и розное скрепить,
когда темно уже к шести,
и дождь готов кропить.
А будке сумрак и сквозняк,
и утварь кверху дном.
И не успеть уже никак,
и мысли об одном —
что как былое ни храни,
а скорая зима
разъять твои труды и дни
нагрянет в закрома.
И с топором за рукоять
средь сумерек и льдин
разъятью противостоять
ты выделен один.




* * *

 


Произрастает из-за леса
листва непрожитого дня.
Ее рассветная завеса —
блажному взгляду западня.


И всей разверстки каждый атом
дрожит на жилах тишины,
подсвечен снизу розоватым
и сизым — чуть со стороны.


Преображения побеги
скользят по краю бытия,
на промежуточном ночлеге
вчерашних соков не тая.


Они напитывают краски
по кронам страсти и тщеты,
страшась сойтись запанибратски
с кромешным будущим на ты.


Пересеченья сна и яви
теснятся в яблоке глазном
предстать без промысла не вправе
ни явью, ни последним сном.




* * *

 


Пространство распадается на вздохи
о бывшем и ушедшем вкривь и вкось.
И лакомая, в оспинах эпохи,
сомнений брезжит вянущая гроздь.


Она теряет ягоды поштучно
и нарушает выгоды учет.
О, как все было неблагополучно,
и как же время правильно течет!


О, как все было неисповедимо
и несомненно в каждой из минут!
И виноградных градин — мимо, мимо —
предвечный обозначился маршрут.


И вскорости пребудут только жилы,
и можно будет выдохнуть навзрыд…
Мы жили вкось, и мы кромешно живы.
И остов кисти в памяти горит.




* * *

 


В ледяном просыпается город поту,
рассыпается временной тьмы шелуха.
Чай бежит на плиту, жизнь спешит в пустоту —
И заварка свежа, и страна широка.


За стеклярусом веток в три яруса твердь –
лак асфальта, бордюры, немые дома —
изо льда состоящая нынче на треть
и сводящая оцепененьем с ума.


Что цейлонского небная горечь с утра
да испарины завязь на складчатом лбу?
Этот холод ничуть не ушел во вчера,
обратившись в бедовую чью-то судьбу.


И ничем эти бусины не промокнуть,
и слабо кофеин оголтелый унять,
и по жутким морозам поверить, что жуть
не вернется на круги опять и опять.




НОЯБРЬ

 


Яростный воздух утюжит гортань.
Странно в такую отчаливать рань.


Волны эфира за сизым окном
дрожью стекольной поют об одном:


все это было, и будет, и бу…
С присвистом все вылетает в трубу


спорого меж берегов катерка —
все судоходна былая река.


Резкие блики, летейская сталь.
Все до обидного также как встарь.


Ток в никуда. Загрудинный наждак.
Не обессудь, если что-то не так.


Если сошлось продышать на стекле
реку в порезах и время во мгле.




* * *

 


Любил заглавные на синем
и над любимым обмирал
в кармане внутренним носимым
одеколоном «Адмирал».


Лишь эти буквы жизни новой
на небе утренней тоски
и были в азбуке хреновой
ясней оставшихся близки.


И с дикой оптикой кумара
не примирялся ни рожна:
не этикетка и не тара —

соль оживления важна.
И затяжной глоток как море
в горсти невидимого дна,
чтоб стала явственно и вскоре
вся рябь рассветная видна.


И хрень парадная в петлицах,
и волн прибрежных чехарда,
и синева на встречных лицах,
бог весть нацеленных куда.




* * *

 


Ночь вырастает сразу — во весь размах
прожитой жизни с музыкой и огнями,
счастьем под кожей, лукавым теплом в домах,
вещими снами, подвигами по пьяни.


Вещи теряют контуры, крошатся в порошок,
пылью сплошною ложатся в глазные недра —
и в необъятный рушишься вещмешок,
выданный свыше на добрую память щедро.


И перегружен корпускулами пустот,
бывших кромешным адом, волшебным дымом,
на могучих плечах носителя длишь поход
по осенним весям своим незримым.


Там скудеют ветры, итожатся времена,
произрастает лед из любви и страха.
И загляденьем обморочным полна,
перемерзает кровь со всего размаха.




* * *

 


Когда колючий от остуды
перегоревший свет не мил
и все на облачные груды
всевышний небо разломил,
в его кромешной сердцевине
не истощается запас
громов и молний, что поныне
не знают свой урочный час.
И твердь, неведеньем хранима,
все ждет назначенного дня,
когда внезапно канут мимо
разряды горнего огня.
И там, где заживо копилась
неукоснительная смерть,
очнется свет, зажжется милость,
которой не перегореть.




* * *

 


Мюсли с кефирным продуктом.
Ранний автобус битком.
И на перроне продутом
кофе еще с молоком.


Счастлива здравой диетой
каждого божьего дня,
чудится все не допетой
песенкой, полной огня.


И пламенеет помада
под репродуктор с утра.
Браво, родная эстрада!
И на работу пора.


Млеко что песня для тела.
Дел — до вечерней зари.
Только бы радио пело!
А остальное — гори.




* * *

 


Сплошной ноябрь дождями вышит.
Земля всевышнего не слышит
и обращается водой —
тесно в пучине молодой.


Там расцветает чертовщина:
земли расплавленной пучина
ночными токами полна —
черны и солнце, и луна.


Там тени лезут вон из кожи.
И заглянуть себе дороже
в их потаенные тела,
где жизнь напрасная цела.


Там кровь исходит пузырями,
кружит земельными морями,
впадает в жерло холодов
и выкипает без следов.


А бушеваний оболочки
как ямы смотрятся и кочки,
когда от боли зазвенит
морозом схваченный зенит.


Его предел окаменелый —
пустой, предобморочный, белый —
слезоточивых чуждый сит,
всю твердь земную воскресит.




* * *

 


Это всего ничего — до завершения жизни —
едкое вещество сладости и боязни,
вычетов торжество, счеты к чумной отчизне,
точных расчетов блажь, чистый огонь в соблазне.


Омуты дней рождений, отсветы пятилеток,
девичьих счастий вечные наважденья.
Общая участь быть, пытаясь и так, и этак,
и обращаться в утварь тварного дорожденья.


Соком стоять в корнях, стыть коркою ледяною,
под башмаком вождя течь трещиной в постаменте,
на шелудивое время идти войною…
Это совсем ненадолго — до окончанья смерти.

К списку номеров журнала «ЗИНЗИВЕР» | К содержанию номера