Инна Иохвидович

После любви. Рассказы

 

В  ОЖИДАНИИ  ЕЁ

Рассказ

 

            Из раскрытого окна доносился детский гомон. «Точно птичий щебет», – подумалось ей…

            Раньше, когда она ещё не жила в этом доме «для стариков», её с самого  приезда в Германию удивляло, отчего это такие дома строят рядом с детскими садами?! «Или это мне так попадается, – спрашивала она себя, – наверное, простое совпадение». Нынче, однако, она уже знала, где-то прочла, что строится это так специально.

            – Разумны немцы! Всё правильно, сходятся начала и концы, детство и старость, так же малы, так же беспомощны, так же бесполы и те, и другие. «Наверное, это правильно!» – решила она, почему-то успокаиваясь.

            Второй год, как жила Нина в «доме для стариков».  И второй год в тишине крохотной квартирки, прислушиваясь к себе, ожидала кончины. Ведь и возраст был под семьдесят, а она уж давно в Библии вычитала, что возраст человеческой жизни семьдесят лет. Да и болезней, да всё серьёзных и среди них даже и смертельная, было почти три десятка.

 

            Малышкой каждый раз она боялась сомкнуть веки. Сон, глыбой наваливаясь на неё, будто душил. И она под его тяжестью проваливалась куда-то, неведомо куда, глубоко-глубоко. А страх не проснуться мучил и изматывал, но всё равно набрякшие веки сами падали на утомлённые в темноте глаза…

            В том же детстве боялась она похоронных процессий, с торжественными рыданьями духового оркестра, тех многолюдных, медленных шествий с венками и грузовиками с откинутыми бортами, что везли гробы драпированные красным штапелем.

             А когда хоронили мальчика из их двора, умершего от какой-то неведомой ей болезни, девочка то и дело вздрагивала от страшных оркестровых звуков, от них хотелось плакать и кричать, навзрыд кричать. Но громко плакала мать ребёнка, чье тело покачивалось в красном с черным, гробу.   Девочка сама покачнулась. Как позже оказалось, потеряла сознание.

            Долгие годы в ночных кошмарах колыхалась эта процессия, за которой ехал безмолвный, без своего звенящего верещанья, трамвай…

            До яростной ненависти боялась она врачей, приходивших к отцу, ей казалось, что они, требуя его госпитализации, хотят отобрать его у неё навсегда…

            Да и когда старше стала, любой подъезд, в какой бы она не заходила, она всегда почему-то осматривала с точки зрения того, насколько удобно было бы в нем разворачивать гроб, чтобы вынести покойника.

            И сама она была наготове: после утреннего душа, в свежем белье, а то вдруг настигнет её в трамвае или в метро, неожиданно. К встрече она была готова всегда.

            Иногда она, думая обо всём, об этом, о своём конце, поражалась тому, что сама она, как какой-нибудь представитель нецивилизованного общества, как папуас Новой Гвинеи табуирует имя Её и даже эвфемизмами не пользуется. Она никак не называла Её, даже «костлявой с косой», как другие.

            В Перестройку по рабочей визе, как опытная медсестра, уехала она в ФРГ, потом и на пенсию вышла да и осталась здесь одинокая навсегда, доживать свой век.

            На пенсии начала сильно болеть. Перед операциями, готовясь вручить свою душу Богу, поражалась глубине охватывавшего её покоя, до того незнакомого…

            Одна из больных в их палате, побывавшая там, за чертой рассказывала о том, что всё нестрашно, что Она – очень нежная!

            У Нины чуть не вырвалось: «Скажи ещё, что сладкая!»

            Острые фазы болезней миновали, перейдя в хронику, и Нина осталась жить и жила, благодаря таблеткам, капсулам, капельницам, уколам… И ожидание стало тоже хроническим ожиданием.

            За окном утихли детские голоса. Наступил вечер, нелюбимое ею время, когда начинались многочисленные вечерние процедуры. Заканчивались они, и наступала бессонная безразмерная ночь…

Легла, но болящее тело никак не могло как-то оптимально пристроиться, как ни крутилась она. Выключила свет, прикрыла веки, как вдруг её пронзило. Что двери закрыты на два поворота ключа!

            – Но, если вдруг Она придет за мною во сне, – сорвалась она на внутренний крик, – то ключ, ведь в замке, как смогут открыть? Как заберут моё тело?

            Вскочила, включила ночник, бросилась в маленькую прихожую, вынула ключ из замка.

            Вернулась в начинавшую остывать постель, легла и с чувством уверенности, что «всё хорошо», «всё правильно», крепко заснула. 

 

И  ЭТО  ВСЕ  О  НЕЙ

Рассказ

 

            Её никогда не называли бабушкой или старушкой, даже за глаза. Еленой Константиновной или сокращённо Екой, называли её сослуживицы, сотрудники городской публичной библиотеки. Эта женщина и вправду производила впечатление мгновенно состарившейся девочки, что продолжала смотреть на всех широко раскрытыми, синими, не выцветшими даже в старости, глазами.

            Давным-давно один из поклонников говорил ей: «Леночка! У тебя сапфировые, даже не глаза, а очи!»

            В детстве не только родители, родственники или знакомые, но даже прохожие на улице называли её Синеглазкой.

            Молодая Синеглазка мечтала врачом стать. Да поступала в медицинский и не поступила. А тут и горе случилось. Отец её, часовой мастер скоропостижно скончался. Жизнь в пятидесятые послевоенные годы с не работавшей матерью, в графе паспорта «социальное положение» у той стояло «иждивенка», была нелёгкой. И пришлось Леночке пойти на курсы «стенографии и машинописи». Закончив их, устроилась машинисткой в библиотеку.

            С первой получки решила Леночка сходить на рынок, да купить у спекулянтов какую-нибудь обновку себе.

            Да встретилась ей рыночная цыганка, опалившая её своим проницательным взором. И сказала она замершей Леночке удивительные слова:

            – Сиротинушка ты моя! Не печалься о покойном своём отце. Вон, какая ты Синеглазка выросла! Знай, что счастье своё найдёшь с военным. Да, не с простым, а с генералом! И будет он тебе вместо всех, вместо покойного твоего отца, вместо брата, которого у тебя нет, вместо всех-всех. Генеральшей будешь! Смотри не упусти его, красавица ты моя!

            Засмущалась Леночка от речей её, та ведь угадала заветную мечту девушки о военном. Вот и не заметила она того, что отдала цыганке почти всю свою получку. Ей пророчице своего Будущего. Как, погрузившись в мечты,  не заметила поначалу исчезновения темноволосой женщины. Та, словно испарилась неведомо куда…

            Несмотря ни на что поверила она цыганке неколебимой верой, и стала ждать…

            Нужно сказать, что Леночка была очень хорошенькой: её личико обрамляли льняные кудряшки, стройной была фигурка девушки, летящей походка…

Её даже в самодеятельность Дома офицеров пригласили играть девочку Мальвину в детском спектакле про Буратино. Она всегда была окружена поклонниками, хоть и была кокеткой, но повода к большему, чем флирт, не давала. Однако некоторые из её воздыхателей имели серьёзные намерения. Особенно настойчив в своём стремлении жениться на ней был лейтенант, что должен был закончить Высшее военное училище. Букеты цветов, ежедневные письма, подарки, что уж не хотела Леночка и принимать, всё было понапрасну. Он даже нравился ей, и своим упорством, настаиванием на своём, тоже. Но ведь был он всего лишь – лейтенант, а она ждала своего генерала! И позже она отвергла ещё несколько предложений о замужестве, даже от одного капитана.

            Правда удивлялась она тому, что ей попросту, никогда даже не встретился ни один генерал?! Никогда, даже мимо никто с красными лампасами не прошёл?!

            В преддверии Леночкиного тридцатилетия умерла мать. Девушка осталась одна. Только мечта её оставалась с нею.

            С десятилетиями таяла, рассеиваясь, толпа поклонников. После сорока их почти не осталось. Но старая дева, в которую превратилась Елена Константиновна, продолжала ждать своего единственного.

В библиотеке знали об этом её «ожидании», подсмеивались, конечно, но беззлобно.

            Время к пенсии подошло, Леночка лишь недоумевала, как это получилось, что она – не генеральша?! Да и не Леночкой она уже стала, а Еленой Константиновной, короче Екой, Екочкой…

            На пенсию она вышла, как только ей шестьдесят исполнилось, их библиотеку оснастили компьютерами, и оказалась Ека человеком с профессией из прошлого, прошедшего времени, нынче не востребованной…

            Было ей грустно сидеть дома да с кошкой разговаривать или телевизор смотреть, а что поделать?!

            Но в её жизни событие случилось! Она, наконец, увидала генерала, живого генерала!

            И, самым удивительным было то, что оказался он тем самым настойчиво-упорным, тем самым лейтенантом, что делал ей бесчисленные предложения выйти за него?! И, получавший, неизменные отказы…

            Не только она узнала его, но и он тоже. Они присели на скамейку в том самом скверике, где частенько сиживали в молодости. Сердце пожилой женщины ликующе билось: «Вот оно, свершилось! Всё – правда, а мне не верили, смеялись!»

            Он рассказал о себе, что выходит в отставку, что у них с женой дети, зятья и невестки, внуки. О том, что теперь будет на даче хозяйствовать…

            Ека не могла и слова произнести, она встала и молча пошла. Генерал кричал ей вослед: «Лена! Что с тобой? Почему ты уходишь?»

            А она всё шла, прибавляя шаг, чтоб побыстрее прийти домой, к кошке, чтоб рассказать той, что всё-всё одновременно, и правда и неправда…

            Мурка, как всегда ждала её у дверей, и Елена Константиновна, не выдержав, зарыдала. Старая кошка (а ей шёл двадцать первый год), никогда не слыхавшая от Елены Константиновны бурного изъявления чувств, вздрогнула. А хозяйка, всхлипывая, сморкаясь, вытирая, как оказалось, туалетной бумагой лицо, рассказывала:

            – Получается, моя жизнь как дурной анекдот. Такой вот недавно услыхала. Про то, что одна женщина всё ждала своего принца, ну, как я своего генерала. А вместо него в дверь постучался почтальон и принёс пенсию!

            И она снова уже тихо, но безутешно заплакала...


 

МАРИНА  В  МАНТО

Рассказ

 

            – Ты обольстительна! Как чудесен этот «муаровый» рисунок меха...Смертельно обольстительна, – повторил он.

            – Но я озябла!

Она вдруг вспомнила виденный в картинной галерее давно, ещё по приезде в Германию, портрет девушки в меховой шубке, на шее её лежала тонкая золотая цепочка. И Марина вдруг поняла, что шуба накинута на голое тело, и как тогда ей показалось, что самой ей стало знобко и зябко.

            – Как, тебе холодно в мехах? И к тому же в доме тепло, ничего не понимаю...

            – Да, меня и под мехом дрожь пробирает, наверное, оттого, что холодит шёлк подкладки, – Марина чувствовала, что Петер, гладивший ей грудь покрытую мехом, уже возбуждён.

Она уселась к нему на колени. Мужчина был в коротких шортах, и она голыми ягодицами ощутила колкость волос на его ногах. Он же, не желая столь быстрого конца, снова медленно трогал её грудь, по-прежнему, гладил мех на груди, и продолжал говорить вкрадчиво и завораживающе:

            – Ты только представь. Что эта шелковистая поверхность меха, окутывающая твою грудь, твой набухший, ждущий ласки сосок, был эмбрионом ягнёнка... Судьба ему выпала не появиться на свет, а быть забитому вместе с матерью... Подумай, что ему не пришлось увидеть неба, а захлебнуться в материнской крови...А матери его каково было?! Сначала она содрогалась в любовной сладости совокупления, тёплое, даже горячее семя самца... – он застонал, но продолжил, через силу, – и зачала она агнца.. которого на 125 день убили вместе с матерью, а до того, всё прощупывали , чтоб не затвердело копытце плода...

            С этими словами, согнав её с колен и сняв шорты, мужчина начал мастурбировать, продолжая созерцать её грудь чуть прикрытую манто из каракульчи, ноги, выбритый лобок, с еле заметной русой порослью, то бормоча себе под нос, а то выкрикивая:

            – О, как ты прекрасна! «...лобзает смерть меня твоим прекрасным ртом!» Я не могу без тебя. Подойди ко мне, подойди, Мариамна! Моя царица, я хочу тебя, я люблю тебя, возьми меня...

            С этими словами, он вручил ей свой член, и она  рукой медленно стала  высвобождать из под кожицы крайнюю плоть. Он, полузакрыв, глаза, спрашивал:

            – Разве ты не хочешь, чтобы я любил тебя всегда, всякой «любил»? Как Ирод Мариамну после того, как повелел убить её? Она, должно быть была потрясающа мертвая в меду?! Он слизывал мёд с любимого тела...О, как сладко ты делаешь мне, Мариамна! Я сейчас умру-у-у – завизжал, закричал, застонал Петер, заваливаясь на неё, припав к ней своим длинным телом.

            Он скрылся в ванной, а Марина осталась стоять перед большим, от пола до потолка, зеркалом. Оттуда на неё смотрела молоденькая девушка в меховом манто из каракульчи, забрызганном спермой...

            О Петере, с его странностями, поведала ей соседка по квартире, тоже студентка, с которой она снимала общее жильё. Эта девушка, Линда, подрабатывала по выходным в «экскорт-сервисе», агентстве по сопровождению, этой завуалированной, «скрытой» форме проституции.

            – Маринка, если не хочешь иметь полного полового контакта, я могу тебя хорошо, по деньгам, пристроить. Есть у меня на примете двое странных дрочильщиков: одному просто нужно смотреть на девушку (с хорошим телом) и дрочить, а второй двинулся на женщинах в мехах. Им тот половой контакт и не нужен, второстепенный он для них, ну разве, что когда никогда погладят. Вот они как раз для тебя.

            Ещё тогда Марина подумала, что Петер, наверняка мазохист, фанат «Венеры в мехах» Захер-Мазоха, и не ошиблась.

 

            С Юргеном – созерцателем обнажёнки она встречалась по субботам, а Петеру были отданы воскресенья.

 

            А что было делать?! Стипендию в немецком университете она не получала, за семестр плату должна была вносить сама. Один визит к Петеру был равен плате за семестр.

            Марина где только уже не подрабатывала, и товары раскладывала в супермаркте и универсаме, и убиралась на фабрике, и официанткой работала в кафе и барах, да денег всё равно не хватало, а времени забирало много, от учёбы приходилось отрывать. Линда предлагала «экскорт», да Марине были неприятны даже сами разговоры о щедрых или скупых клиентах.

 

            По субботам, у Юргена было ей  не по себе. Наверное, от пристального, неотрывного, исподлобья, взгляда его. Этот мужчина её не смущал, нет, ей становилось мучительно, до невыносимости, оттого, к а к он разглядывал её. Даже тихая музыка из динамика музыкального центра не успокаивала её. Юрген мастурбировал долго, часто делал передышку, переставал. Ей, иногда казалось, что это длится вечность, словно он хотел, чтобы за свои деньги он имел больше времени на созерцание.. Иногда ей чудилось, что своим взглядом он, будто бы выдавливает из неё что-то очень важное, жизненное, как если бы вампир высасывал из неё кровь... Только в начале сеанса он говорил, что она должна снять с себя, что оставить закрытым, раздвинуть ноги или нет, куда и как положить руки, ласкать ли себя, щипать... Потом он включал музыку и уже больше не произносилось ни слова, только слышалось его то прерывистое дыхание, то стоны, то крики, когда он кончал...

            Деньги после сеанса (это было его словечко) он ей отсчитывал, а не подавал в конверте, как Петер, какими-то замусоленными бумажками, а как-то раз и вовсе дал десять евро мелочью. «Будто ещё больше унизить хочет» – одна и та же мысль посещала Марину, когда она смотрела на его крупные белые руки, руки онаниста, перебирающие купюры, словно бы перетирающие их. Вчера он решила, что этот визит к Юргену был последним. Больше было не выдержать, она это чувствовала. Но решила уведомить его об этом на неделе, и по здешним немецким правилам, письменно.

 

            Иным было её «чувство» к Петеру. Часто она его жалела, вроде мужик был как мужик, а вбил себе в голову, что «раб» «Венеры в мехах», что она должна повелевать им, и эта «сближение» любви и смерти, проповедуемое им, смущало её, в те минуты, когда у себя в комнате или на занятиях в универе, она вдруг вспоминала о нём.

            «Неужели я влюбилась в этого ненормального?» – спрашивала она себя и сладко обмирала даже от одного этого вопроса. Иногда ей снилось, что занимается она с ним сексом, даже не сексом, а любовью...

 

            Часто он называл её не Мариной, а Мариамной, как царицу в древней Иудее, жену Ирода, последнего строителя Второго Храма в Иерусалиме. Петер подарил ей серебряные, ножные и ручные браслеты, при ходьбе звенящие, сам одел ей их, приговаривал: « Моя Мариамна – царица серебряная!»

 

            Тогда же он ей и поведал, о том, что Ирод убил Мариамну (руками наёмных убийц), от невозможности разлюбить её?! Но без неё не смог, тогда он повелел положить её тело в стеклянный саркофаг, мёдом наполненный, и ночами, неузнаный никем, продолжал приходить к ней...

 

            Поначалу Марина ужаснулась этой некрофильской легенде или преданию... А потом всё вспоминала, то Клеопатру, то Форнарину, возлюбленную Рафаэля, в чьих объятиях он испустил дух, то в голове звучали строки: «Ценою жизни ты мне заплатишь за любовь...»

            Когда Петер ласкал её поцелуями или страстно облизывал пальцы её ног, то Марина возбуждалась и была готова к тому, чтобы он покрыл её, почти так же как каракулевую овцу самец, как настоящее животное... Но Петер желал быть рабом своей Венеры-повелительницы, он правда, согласился на её «ручную» ласку.

 

            Иногда Марине казалось, что он знает, и потому особенно вкрадчиво говорит о её взбухшем, ждущем его ласк соске, и она в самом деле ждала его рук, его языка, согласная на всё... Однажды он ласкал её особенно неистово, и она содрогнулась и закричала, забилась в судорогах. А Петер, будто испугавшись, что зашёл слишком далеко, больше себе этого не позволял. Не умолять же ей было его.

 

            – Сдай манто в химчистку, – крикнула она ему в дверь ванной, напоследок.

 

            Это манто из каракульчи покупали они вместе в первый день знакомства. Он завёл её в примерочную в этом фешенебельном магазине. Сам раздел, на неё обнажённую накинул, и стал перед нею на колени.

            – Ты – моя королева, – сказал он и провёл, щекоча языком по высокому подъёму ног, обутых в туфли на высоких каблуках.

 

            Марина вышла на Ольгаштрассе, чтоб пойти к остановке метро. Она шла и думала, что эта Ольга, Вюртембергская королева, тоже, как и она, Марина, была русской, и как ей здесь жилось?!

            На улице, в освещённых окнах-витринах сидели предлагающие себя проститутки.

 

            Мело предрождественской позёмкой. Марина прошла мимо женщины в шубе, обратив внимание, на то, что та стояла не в сапогах, а в туфлях на высоченных каблуках и в ажурных, то ли колготках, то ли чулках. Проехала слепящая фарами машина, и женщина, распахнула шубу, под которой было лишь нагое тело.

 

            «Это же проститутка, у которой нет «своего угла, своего окна», из тех, что занимаются «быстрым сексом» в машинах клиентов...» – догадалась Марина. И она задрожала, её обдало декабрьским холодом, словно это она распахнула шубу, под которой было только тело...

 


 


ПОСЛЕ  ЛЮБВИ,  ИЛИ  ОДНАЖДЫ  В  СВИНГЕР-КЛУБЕ


     Рассказ


 


            Тело её извивалось в сладостной, волнообразно накатываемой дрожи, уши заложило, пальцы рук занемели, а внутри, внизу живота, толчкообразно подпрыгивала наслаждавшаяся матка... Нина, и стонала, и вопила, и выла, она не знала о себе, не слышала себя, безумная в этом мгновении... Очнувшись, вдруг подумала об этом непередаваемом ощущении единовременности: ласки всего тела, от пальцев ног, рук, шеи, бёдер, длящегося, кажется, вечность, поцелуя... и в то же мгновение её стало подташнивать, и сильнейшим стало желание вырваться из этого сладкого плена, сбежать, стряхнуть эту обволакивающую сеть, бежать... Слово «бегство» пронзило и отозвалось стоном, но не сладострастным, а страдающим... Он, мгновенно улавливавший любые изменения в ней, оторвавшись от неё спросил: «Всё нормально? Если что-то не по-твоему, уйдём?!»


            Ничего страшного, – дрожащими губами проговорила она, – я себя чувствую как кошка, на чьих-то коленях. Её гладят, и за ушками почёсывают сразу несколько человек, мне кажется, что я чем-то, призывным, вроде настойки из шпанской мушки, намазана. И меня тошнит, как будто сейчас вырвет!!!


 


            «Что ж я ему объясняю?! Что мне было классно, по-животному восхитительно! Но я же согласилась сюда прийти, только потому что он хотел новых ощущений. А я хотела, только того, чтобы ему было хорошо, только ему!»


 


            Он, решив, что всё в порядке, начал целовать, обсасывать и облизывать сосок её левой груди. И рукой попытался было ласкать второй на другой груди, но тот уже был захвачен каким-то мужчиной, он с криком прогнал чужака. Действо этого вечера, вернее уже ночи, продолжалось...


 


            И, вновь случился финал, колотилось сердце, в ушах стоял непрерывный, словно били вовсю в колокола, звон, её всю сотрясало, сладостными были спазмы... Она почувствовала, что если сейчас не поменять прокладку (у неё как раз сегодня начались месячные), то внутреннюю поверхность бёдер зальёт кровь.


            Я ухожу, – резко встала она, оттолкнув нескольких мужчин, припавших к её телу.


            Прошла через зал в одних стрингах, что было, кстати, нарушением правил клуба, и стала лихорадочно одеваться. Примчавшийся вслед за нею Альфред пытался что-то ей объяснять. Она его не слушала, только смотрела на нагого полупьяного, немолодого крупного мужчину, обрюзгшего лицом с отвисшими щеками, свисавшим, между варикозно раздувшимися ногами, членом, с небольшим, барабаноподобным брюшком...


            Словно впервые видела его, своего возлюбленного, своего героя, по которому, в отсутствие его она страдала, и ради которого, как ей казалось, готова была на всё!


 


            «Вот она – голая правда, – остановила она сумасшедшую скачку мыслей, – такой, какой есть, а не тот, другой, мною придуманный. Правду кто-то сказал: «...хочешь искренности, правды, снимай штаны!»


            Только устало сказала ему:


            – Альфи, езжай домой!


            Он осоловело смотрел на неё.


 


            У выхода её нагнала владелица заведения, проводила к машине, дала визитку, что-то начала говорить о том, чтобы она приходила ещё, что сегодняшний вечер был незабываемо-прекрасным, и что она, её внешние данные произвели не только на хозяйку, но и на многих гостей незабываемое впечатление, и что они с мужем всегда будут счастливы видеть её вновь.


 


            Наконец Нина очутилась на ночном свежем воздухе, и найдя на парковке среди новых роскошных машин свой, десятилетней давности, «фольксваген поло», выехала...


 


            И только на автобане, где было просторно, лишь кое-где проносились одиноко едущие автомобили, она внутренне словно бы то ли вздохнула, то ли продохнула...


            В большом универсальном магазине проходило дефиле, в котором участвовала и Нина. Работа в модельном бизнесе давала возможность продолжать учёбу в университете. Правда, Нине пришлось пройти через курсы моделей, в которые она вложила большую часть тех денег, что дали ей на каникулах родители, там, в России. Но вложение оказалось правильным, быстро окупилось, и Нину всё чаще приглашали и на фешн-показы и на съёмки для рекламы различных магазинов.


 


            Нина увидала его сразу. Он был виден отовсюду, хоть вокруг было множество мужчин выше его ста восьмидесятипятиметрового роста. И не крупнотелостью бросался он в глаза, и не простой, но дорогой одеждой, что ладно облекала его пропорциональную фигуру, а, может быть, природной элегантностью, что проявлялась и в повороте, похожей на головы древнеримских статуй, головы, в том, как он не шёл, а ступал, подавал, а не давал, почти царственно, свою руку и неспешными, почти ленивыми движениями, а уж как безудержно, по-молодому, смеялся... Он приехал к Марку, совладельцу модельного агентства, в котором состояла Нина, и разговаривал с ним, подчас оглядываясь на неё. И хоть стояли они далеко, в этой толпе, она почему-то была уверена, что он смотрит именно на неё. И не ошиблась, он как бы совсем незаинтересованно, спросил у Марка о ней. Немного удивлённый Марк, известный женолюб и ценитель женской красоты, взглянув на Нину, ответил: «Да, в ней что-то есть!»


            Нине же, при взгляде на него, пришло на ум единственное слово: «Породист!» И тут же засмеялась про себя, такое же можно было сказать и о лошади или собаке...


 


            И внезапно, это было, наверное, озарение, она почувствовала, как между ними, ею и этим большим немолодым мужчиной, в толпе чужих им обоим людей, словно протянулась какая-то невидимая нить?! Они, вроде бы с места особо не сдвигались, а расстояние между ними неведомо и как сокращалось?! Нина запаниковала, готовая сбежать. Она стала продвигаться к какому-то из выходов, или к лифту, страшась даже оглянуться вокруг, пока не столкнулась с ним?! И в ту же секунду расширившимися ноздрями вдохнула его, непохожий ни на чей, запах, даже не запах, а аромат.


            – Нина, – просто, точно они были давным-давно знакомы, спросил он, – не пойти ли нам с тобой в кафе да и не выпить ли немного?!


 


            – Почему нет? – весело, ничуть не удивляясь его фамильярности, ответствовала Нина.


            – Чудесно! – он не просто улыбался, лицо его, глаза светились и подсвечивали собой чувственный рот, ямочки на чуть обвисших щеках....                                        


            Он приобнял её за плечи, она не только не сопротивлялась, но даже и не удивилась, не было и намёка на вульгарность во всех его действиях, ей было приятно, и она сама, её плечи, будто бы жаждали тёплой тяжести его руки.


 


            В салоне «Ягуара» тоже всё пропахло им, да и нереальность происходящего усугублялась ещё и тем, что автомобиль даже не плыл, а будто бы парил над асфальтом.


 


            В ресторане Нина слушала его и пила маленькими глотками «Дом Периньон», настоящее французское шампанское, а не игристое, что называлось шампанским.


            – Я знаю шампанское «Вдова Клико», – сказала она.


            – Сейчас я закажу, – тут же откликнулся он, но она заспешила, – да нет, я хотела сказать, что Пушкин, наш русский поэт, он любил это шампанское, а я его и не пробовала, – краснея, призналась она.


 


            Он рассказывал, и она узнала, что он по образованию и по роду занятий – инженер-строитель, владелец строительной компании. Что он любит своё дело, как и отец, и дед, создавшие и руководившие компанией до него.


 


            Он рассказал о себе всё, о своих бывших жёнах и женщинах, о своих, уже взрослых, ровесниках Нине, детях, о своей собаке, о своих всех, бывших до этой, собаках, всё-всё о себе, без утайки...


            – Почему ты это всё мне говоришь?


            – Хочу, чтобы ты знала обо мне всё. Мы встретили друг друга как то совершенно мистически, словно это было предначертано, я это чувствую... – он взял её за руку, и приложился своей, там где бился пульс, и Нина почувствовала то ли его, то ли своё биение...


            «Да, наверное, это правда, метафизика просто», – подумала девушка.


 


            В ту же ночь, в своей комнате (она с ещё несколькими студентами снимала квартиру, где у каждого было по комнате) она не могла заснуть, взяла с полки Гёте и стала читать: «...они производили друг на друга неизъяснимое, почти магическое действие.


            ...Стоило им очутиться в одной зале и они уже стояли, сидели друг возле друга. Только близость могла их успокоить и вполне удовлетворить; эта близость оказывалась совершенно достаточной; не нужно было ни взгляда, ни звука, ни жеста, ни прикосновения – одно только пребывание вместе. Тогда это были не два разных человека, а один человек, погружённый в бессознательное блаженство, довольный собой и всем миром. Если бы одного из них насильно удержали в отдалённой части дома, другой совершенно бессознательно шаг за шагом приближался бы к нему».


            – Но это же невозможно! – беззвучно закричала она, – Гёте живший столетия назад будто бы списал это с нас?! – от счастья, зарылась она головой под подушку!


 


            Встречались они почти каждый день, хоть Альфред был вечно занят, но обычно говорил: «Лучше на десять-пятнадцать минут увидеться, чем не видеться вообще целый день!» А работал он почти круглые сутки, по четырнадцать-восемнадцать часов в день. В единственный свой выходной, и то часто неполный, что устраивал он себе в воскресенье, они уезжали или к лесному Медвежьему озеру, или просто гуляли по лесу, или уезжали куда-нибудь в другие города, и ходили, и говорили, и говорили, и говорили, и никогда не покидало Нину чувство, что вовек им не наговориться... Более чем двадцатилетняя разница в возрасте совсем не ощущалась, поведенчески он часто был вроде как и младше двадцатичетырёхлетней Нины?!


            Часто, в полной тишине сидели они на «своей скамейке» над Медвежьим озером, рука в руке, словно бы больше ничего на свете им и не нужно было... И даже, когда само собой случилась их первая близость, то она была естественной, будто бы продолжением всего того, что было между ними. Нину обволакивал его, похожий на цветочный нектар, запах, и когда она возвращалась домой, окутанная им, то даже соседи, парень и девушки, вдыхали его и удивлялись ему, ведь это не  был запах парфюма, аэрозоля или мужского одеколона.


 


            Альфред был в сексе умелым и изобретательным, жаждущим новых и новых любовных «открытий». Он придумывал всё новые любовные «игры», а ей было достаточно покрывать поцелуями его большую ладонь, если б могла она, то, наверное бы закрылась бы этой ладонью от всего белого света.


 


            С какого-то момента, она и не запомнила, когда это случилось впервые, он стал заводить разговор о том, почему бы им не сходить в свингер-клуб, «развеяться», (говорил он), именно там он хотел заняться с нею сексом, хотя называл это – «заняться любовью» и она видела как при этом загорались его глаза.. А Нине вспоминалась вычитанная когда-то русская, вероятно, народная мудрость: «Половое сношение двоих есть любовь, а троих – разврат». Ей претила сама мысль о том, что будут видеть их, смотреть, что-то говорить... Она попыталась объяснить ему, что она любит его, именно его, а не секс с ним, потом честно призналась, что и секс с ним любит тоже. Он же пошёл в наступление, и об этом уже говорилось ежедневно...


 


            Наконец она сдалась, договорились о конкретном дне. А у неё, как на грех, в этот день, бурно, как и обычно, начались месячные. Она об этом сказала ему по телефону, но Альфред был не из тех, кто менял свои планы, потом согласился на то, что акта не будет, они  попросту хорошо (по его мнению) проведут время, предаваясь утехам именно там.


 


            Этим вечером она долго собиралась, то подбирая трусы, в котором бы не очень виднелась прокладка, то, колготы перемеривая с ажурным рисунком и без оного. Альфред звонил каждые пятнадцать минут, торопил, отчего-то нервничал и пил своё любимое вино. Потом звонил уже оттуда, из свингер-клуба, Нина по голосу определила, что он уже совсем набрался.


 


            Когда она приехала туда и вошла в одних трусиках в зал (вовсе не надо было столько колгот перемеривать), то увидала его. На каком-то пуфе в шортах сидел пьяный старик и не моргая смотрел на неё своими светлыми, не светящимися глазами. Сердце у неё ухнуло от жалости и сострадания к его страдающим глазам. Подошла, обняла, прижалась всем телом к нему. Он погладил ей бёдра и хотел приспустить стринги.


            – Ты же знаешь, я для тебя на всё готова, хоть посередине этого зала раздвинуть ноги, но ты ж, видимо, забыл, что у меня сегодня самый кровавый, первый день. Лучше пойдём, ты полежишь, и я рядышком примощусь. Зачем ты меня не подождал, зачем пил без меня?!


            – Но ты же всё не шла и не шла, отвечал он совсем по-детски, – и я думал, что ты уже вовсе не придёшь... Я пил с горя...


            Она отвела его к лежанке, бережно уложила, прилегла рядом, поглаживая его уже немалый живот.


            – Я тебя, ну, ты знаешь, – пробормотал он сквозь дрёму.


            Она лежала рядом с ним, засыпающим здесь, среди совокупляющихся пар, занимающихся самыми разнообразными видами секса, некоторые практиковали групповой, другим подходил и садомазохистские утехи... И ей уже не казалось странным, что и она практически нагая здесь, рядом с ним, со своим возлюбленным. Так она его про себя назвала впервые, и далее подумала, что ним она, хоть в омут, с головой... И неожиданно вздрогнув, вскрикнула, ощутив, как кто-то облизывает ей ступни и пальцы ног, и засмеялась, от щекотки. От её смеха он проснулся мгновенно и увидел уже не одного, а трёх мужчин, припавших к Нине.


            – А ну, прочь отсюда, – разъярённо-пьяно заорал он, – это моя женщина, я сам могу её удовлетворить, во всём...


            Прогнав их, он накинулся на Нину:


            – А ты что, разомлела, как блядь!


            – Альфред, умоляю, уйдём отсюда, – заговорила она, боясь расплакаться.


            – Ещё чего! Почему?! Это ж правда, что тебе нравится, когда кобели тебя облизывают, – он устало завалился на лежак и привлёк её к себе, целуя...


            А чуть позже она и испытала это невообразимое блаженство... И словно впервые увидала его, своего мужчину, своего Возлюбленного!


 


            Оказалось, что летела она по пустому ночному автобану на запредельной скорости, словно подсознательно желая себе смерти.


            Съехала к заправке и долго сидела не в силах выйти из машины, только иногда бездумно смотрела на себя в левое зеркало.


            Наконец машинально включила диск, мамой присланный, с песнями ещё советских композиторов. В кабине громко зазвучало: «Если, расставаясь, встреч не ищешь вновь, значит, и ушла твоя любовь...»


 


НА  СВЕТОФОРЕ

рассказ


 


            На красный свет замерли все автомобили. Рядом с Катиной малолитражкой застыл красавец «Ягуар». Полюбовавшись серебристой фигуркой хищника, вытянутой в прыжке, перевела она взгляд на мужчину за рулём.


            А тот, как оказалось, с нескрываемым любопытством разглядывал её своим «раздевающим» взглядом.


            «Старый ловелас», – беззлобно успела подумать она, встретившись с ним глазами, перед тем, как красный свет светофора сменился жёлтым.


            Странно, но не сразу Катя забыла его, немолодого мужчину, взглядом нагло  «раздевавшего» её. Но лицо его теперь представлялось вовсе отвратительным, насупленным, с верхней губой навалившейся на весь рот. Что-то во всём его облике вызывало отторжение…


 


            Антон, пятидесятилетний  успешный предприниматель, тоже не сразу отвлёкся от образа молодой девушки в машине, рядом стоявшей на светофоре.


            «Классный товар!» – подумал он уже у себя в офисе перед тем, как окончательно погрузиться в деловые бумаги.


 


            А ведь чуть больше трёх лет назад совсем молоденькая Катя и ещё не достигший своего пятидесятилетия моложавый с виду Антон были не просто любовниками, а возлюбленными. Это необычное для обоих чувство, неизведанное, да ещё с лёгким привкусом сумасшествия, накрыло их с головой. Подчас представлялось, что они и дня друг без друга прожить не смогут. И на улице и в парке они чувствовали себя словно наедине. Поцелуй был безотрывным, отлеплялись друг от друга только, когда дыхания уже не хватало. Да что там, стоило им взять друг друга за руку, как тотчас становились они единым существом.


            Лена забросила учёбу в университете, чтоб видеться со своим Единственным, вечно занятым, в те мгновения, когда он отрывался от своего бизнеса.


            Странной парой представлялись они со стороны, как знакомым, так и вовсе незнакомым людям. На фоне выглядевшего старше своих лет, Антона 23-летняя Катя казалась  юной, девятнадцатилетней. А Антон смотрелся совсем стариком, на всём обличье его былая разгульная жизнь оставила свой отпечаток. Он сам иногда хохотал: «Сатир и нимфа!» В хохоте были и грустные, несвойственные для него нотки. Оттого Антон часто повторял: «Но я же люблю тебя, а до тебя мне это чудилось невозможным!»


            Но накал страсти, её неистовость рано или поздно должны были сойти на нет. Ведь невозможна длительность любви на подобном пределе…


            Поначалу это ими и не замечалось, просто накапливалось неведомо откуда бравшееся раздражение, да и к Антону вернулась его бывшая жена. Он её принял. И Катя стала уже не его единственной Возлюбленной, а просто любовницей.


            Девушка, несмотря на все его уверения, чувствовала себя оскорблённой. В ней поселилась усталость, жалость к себе, полюбившей его, немолодого, да к тому ж, как оказалось, женатого. Страдала её гордость, и хоть привязана она была к нему, но чувствовать себя второй его женщиной для неё стало невыносимо.


            Мучаясь от невозможности расстаться с ним, всё ещё любимым, она ощущала, что с каждым днём он всё больше удаляется от неё, словно уходит, убегает...


            Она всё же решилась, предложила расстаться. Антон возмутился, возражал, кричал, даже странно замахнулся, будто хотел дать ей пощёчину, но согласился, переложив вину за их расставание на неё, на Катю.


            Тогда-то только до неё дошло, что он был счастлив своей свободой, свободой от неё. Полночи проплакала она, зарывшись лицом в подушку. Она шептала любимому, умоляла вернуться, но слёзами не растапливался тяжёлый ком в груди…


 


            Всё проходит…


            Через два года Катя вышла замуж за своего ровесника, парня любящего, заботливого, да и небедного…


            Через три окончила университет.


            И машину, когда-то купленную ей ещё отцом, давным-давно ушедшим из семьи, не новую, но на ходу, хорошо выглядевшую бээмвушку-купе, на которой она и ездила на свои «сумасшедшие» свидания с Антоном, продала. И купила задёшево тоже подержанный малолитражный «Пежо».


 


            Антон, продолжая жить в своём неудавшемся браке, снова окунулся в привычный для него разгул. С прежней сделанной по специальному заказу представительской «Ауди», машины, которую так любила Катя, салон автомобиля был буквально пропитан запахом любимой, пересел он в «Ягуар».


 


            Вот так, не узнавая друг друга, она ещё тоньше и моложе, смотрелась совсем девочкой; а он ещё больше постарел, обрюзг, помрачнел, к тому ж за эти годы перенёс две операции на сосудах, встретились на мгновенье они. Да ко всему пересели на другие авто. И, даже глянув друг на друга, разъехались они…


 


С  ТОБОЙ  И  БЕЗ  ТЕБЯ

рассказ


 


            Поначалу Людочка не поняла даже о ком идет речь. Ведь столько народу там, на родине поумирало, да и здесь в эмиграции за последнее десятилетие – тоже немало. Но голос в телефонной трубке – а звонила знакомая, ещё по Харькову – продолжал настаивать, что Людочка непременно должна была знать покойного, не может быть, чтобы не знала. И Людочке пришлось согласиться, лишь бы быстрей прекратить этот утомительный, после длинного рабочего дня, разговор. Но знакомая не удовлетворилась её согласием, и продолжала: «Понимаешь, считают, что он просто сгорел от алкоголя. В последние годы он жил один, с женой-то давно развёлся, с дочкой поддерживал отношения, но...»


            – Как ты говоришь, звали его? – зачем-то спросила Людочка.


            – Да Витька же Белозёров, – знакомая была явно недовольна Людочкиной непонятливостью, а может и забывчивостью.


            – Как? – поражённо протянула Людочка


            – Как, как? Виктор Белозёров. – она, наверное, даже не удивилась тому, что Людочка внезапно положила трубку.


 


            Пройдя на кухню, она залпом выпила стакан воды из-под крана и тяжело опустилась на стул возле стола.


            «Что же теперь, как жить? Как жить дальше, когда его нет? Как жить, с этой загрудинной тяжестью? Кому же я теперь скажу обо всём, о чём десятилетиями думала? О чем хотела сказать ему? Ведь всю жизнь таилась, чтобы только при случайной встрече дать ему пощёчину, сказать всё, о его трусости, подлости, низости... Боже, как же случилось, что он умер, а я не отомщена? Сбежал в пьянство, проклятый, сгорел, ненавистный, от алкоголя, а я осталась одна с нашей тайной, с нашим несчастьем...»


 


            В кухню заглянул муж, спросил всё ли в порядке. Людочка и сама не знала, как смогла что-то «нормальное», промямлить. Он удалился к себе в кабинет, а она была рада остаться наедине со своим горем. Но тут же позвонила дочь и попросила взять на выходные старшеньких, пока они с мужем и младшей дочерью съездят в Швейцарию к подруге.


            Едва плохо соображавшая Людочка согласилась принять на конец недели внука с внучкой, как позвонила младшая дочь, недавно вышедшая замуж. Она сообщила, что они с мужем летят на уик-энд в Барселону. Людочка была сейчас настолько далеко от всех своих родных и близких, что они себе этого даже вообразить не могли...


 


            Людочка всем окружающим виделась счастливой и удачливой. Годы не отняли ее привлекательности, а напротив, словно бы прибавили ей некоего шарма, или, как говорили когда-то, «изюминки» зрелости.


            Школу она окончила с золотой медалью, училась на мехмате университета, тогда же и вышла замуж по любви, за умного и талантливого человека, настоящего учёного.


            Служба её была ей по душе. Обычно смеялась: «за своё удовольствие ещё и деньги получаю». Обе дочери были желанными, любимыми.


            И даже в годы Перестройки и после, у неё по-прежнему всё складывалось хорошо, даже зарплата её, как высококлассного специалиста, выросла в несколько раз, да и платили ей в твёрдой валюте.


            Но тут старшая дочь окончившая, по обмену, американский университет, на родину не вернулась. Она стала постоянно жить в Мюнхене, где преподавала, вышла замуж, пошли дети... И Людочку уговорила переехать, каково матери жить без детей. Вот и они с мужем и младшей дочерью перехали на постоянное место жительства в Германию.


            Работала Людочка до этого в совместной немецко-украинской фирме  и здесь, несмотря  на свои годы – а ведь ей уже исполнилось пятьдесят «с хвостиком» – устроилась по специальности в крупной фирме, с зарплатой,  даже до того и  непредставимой.


             Недаром все считали её счастливицей, удачливой, той, над кем не властно даже время. Только мужу были ведомы её истерические припадки, непонятно, чем и вызванные, и депрессивные состояния... Он объяснял и самому себе и ей, что, вероятно, всё это идёт от её невероятной эмоциональной возбудимости. Она ему не перечила в его догадках.


 


            ... Людочке было пятнадцать лет, когда в молодёжном самодеятельном театре она познакомилась с Виктором. Она тогда училась в девятом классе, а он уже был студентом. Девушка ещё никогда не видела такого одухотворённого, с прекрасными, будто лепными чертами, мужского лица. Да и весь он был ни на кого непохожим, будто выходец из другого, сказочного мира. Людочка его «про себя» так и называла – «Принц». И, когда со сцены он читал шестьдесят шестой сонет Шекспира, в ней всё вибрировало и отзывалось на звуки его волнующего, с хрипотцой, голоса.


            Однажды он обратил на неё внимание, и мягко, как-то вкрадчиво, сказал: «Да ты сама как растрёпанный воробьишко!» – Людочка, занимаясь сценической речью, читала «Растрёпанного воробья» Паустовского.


            Она чуть не разрыдалась от этих его слов, настолько он прочувствовал её состояние. Она и вправду, читая, будто бы становилась маленькой пташкой.


            Они стали приятельствовать, много разговаривать на репетициях, изредка вместе возвращаться домой, им было по пути.


            А один раз, это случилось на студенческой вечеринке перед Новым годом, он поцеловал Людочку. И это был настоящий, как у взрослых, как из кинофильма, поцелуй. В первое мгновение ей стало противно от ощущения чужого языка у себя во рту, но уже в следующий миг, вспомнив о том, кому принадлежит этот язык, она захотела, чтобы поцелуй длился вечно. Увы, всё, даже мгновения счастья проходят. Он отстранился от неё, и она, открыв глаза, увидала вблизи, в совершеннейшей близи, его, самое чудесное в мире, лицо. Он же откровенно рассматривал её.


            – Ого, да ты красивая девочка!


            – Не говори, мне неловко.


            – Но почему, ты, что стесняешься себя?


            – Не знаю.


 


            Они начали встречаться. У него была своя комната, в которую его родители никогда не заглядывали. «Я их ещё с детства приучил», – хвалился он. И он учил её, всему учил, познавать себя учил... Тело, Людочкино тело, тёплое и живое, откликалось на любое Витькино слово, движение, ласку... Она впервые увидала обнажённое мужское тело, столь же совершенное, как на репродукциях древнегреческих статуй. И во всём том, чем занимались они, не было ничего постыдного, о чём бы она не смогла  заговорить, если бы кто-нибудь спросил её.


            Витька часто ставил девушку перед старинным напольным зеркалом, что отражало два молодых стройных тела, мужское и девичье.


            – Посмотри, как ты естественна, как тонка талия, овальны бёдра, переходящие в стройные длинные ноги... А твоя грудь с маленькими сосками, от неё невозможно оторвать взгляд... Я обожаю тело твоё и лицо, совсем ещё детское, мой воробушек...


            Он целовал её всюду, для него не существовало ничего запретного в её теле. И Людочка влюблялась в него с каждым днём всё сильнее, всё неистовей. Она была словно не в себе, готовая для него на всё...


 


            Но он почему-то не хотел. Когда ей исполнилось шестнадцать, она сказала, что готова ко всему, к полному единению с ним.


            – Малышка моя, чудо моё, воробей растрёпанный... Я не готов, пойми. Ты ещё совсем-совсем молоденькая девочка, и если бы узнал кто-то из посторонних, чем мы с тобою занимаемся, мне бы «пришили статью» за растление малолетних. Я не хочу в тюрьму загреметь, и к тому ж, пташечка моя, я не могу, да и не хочу жениться. Может когда-нибудь потом, но не сейчас, нет. Мне нужна свобода.


            – Вить, а мы и не будем расписываться. Я просто хочу быть твоей, полностью твоей. Я и так не ощущаю по отношению к тебе чуждости, как будто знаю тебя с дня рождения... Наверное, я люблю тебя, – произнесла она впервые, застеснявшись.


            – Милая, милая, – Витька засмеялся, обнажив ряд  белых зубов, только крупные клыки портили почти жемчужный их ряд, – я к тебе, к твоему телу тоже очень привязан, ты хороша, можно даже сказать, прекрасна. И возможно, сам того не подозревая, я люблю тебя тоже. Но ты же – малышка! Школьница!


            Людочка была готова расплакаться, но Витька стал целовать ей низ живота, потом зарылся лицом в пах, достиг языком чувствительных губ...


            Она не смогла сдержать сладостного стона, только попыталась закрыть ладонью рот.


            – Что это было, Вить?!


            – Ничего, дорогая, просто то, что мы с тобою проходили до сих пор – было азбукой любви, а теперь началась грамматика.


            – Что? – ничего не понимая, спросила Людочка.


            – Ничего, кроме того, что ты испытала не только любовное томление, но и полное любовное освобождение, воспарила...


 


            Девочка полностью предавалась любовным играм, тем более, что, как ей объяснил Виктор, никаких последствий быть не могло.


            – Ничего не бойся малышка, я контролирую ситуацию, – убеждал он её, даже, когда у них бывал, как она считала, непосредственный  контакт.


            Только однажды, наблюдая в зеркало, как стекает по внутренней поверхности ее бедра его белое семя, она вдруг, непонятно почему, заволновалась. Вспомнила, как впервые увидала семя в лодочке его ладони, и то, как раздумчиво сказал он: «Вот они, нерождённые».


            Однако весной стало Людочку подташнивать. «Ничего не может быть, ведь Витька сам сказал, что всё контролирует. Да и девушка я, ведь он не хочет сделать меня своей женщиной...», – утешала она себя и сама себе не верила.


            Она долго не решалась никому довериться, пока не вспомнила о бывшей подруге своего старшего брата. Та и свела Людочку к гинекологу, который подтвердив целостность девственной плевы, в то же время, нашёл несомненные признаки беременности. Тесты только подтвердили это.


            – Витя, я – беременна, – плача сказала она своему любимому.


            – Этого не может быть, потому что быть не может, – жёстко отреагировал он.


            – Но, что же делать, милый?


            – Если только это правда, то выход – один, – не глядя ей в глаза, глухо сказал он.


            – Но ты же говорил, – она уже рыдала.


            – Людка, – так он назвал её впервые, – кончай рассиропливаться, сама понимаешь, что дело – швах, ты точно меня под статью подведёшь, – ненавидяще глянул он на неё.


            – Витенька! Милый, но мы же можем пожениться, и ребёночек у нас родится...


            – Отстань со своим ребёнком, не нужен он мне.


            – Витенька, что ты говоришь?!


            – То, что слышишь, мне не только ребёнок твой не нужен, ты мне и сама не нужна, надоела со своей любовью... Видеть больше не хочу... А если вздумаешь на меня валить, то откажусь от всего. Знать не знаю, ведать не ведаю, чего прицепилась вообще... Где-то нагуляла, а от меня чего-то требуешь, блядь  малолетняя...


            Сжавшаяся от слов возлюбленного как от ударов, ушла она от него в тот вечер, чтобы больше никогда, как оказалось теперь, никогда его не увидеть.


            Сделали ей аборт, разрезав предварительно девственную плеву.


            Через день после аборта Людочка на «отлично» сдала экзамен по географии за девятый класс. И перешла в десятый, последний класс школы, которую через год и окончила с медалью.


 


            Не было, наверное, дня в её последующей жизни, чтоб не вспоминала она своё порочно-непорочное зачатие. То она мучалась, как бы родители ни про что не прознали; потом мыслями об этом ребенке, зачатом в любви, в первой её любви, растоптанной. О ребёнке, что не увидел света, несчастном выскрёбыше, ненужном своим родителям... Её стало преследовать чувство вины перед ним, нерождённым. И с каждым годом эта вина всё крепла. И дня не было, чтоб не вспоминала она предателя Витьку, которого теперь не только не любила, а с той же силой ненавидела.


            И время жизни с мужем, с детьми, а теперь уже и с внуками, не было властно ни над её воспоминаниями, ни над её ненавистью к нему. Годы складывались в десятилетия, а она всё ждала, что вот однажды придет ее черед, наступит такой день, и она навсегда о т к а ж е т с я  от него, даст ему заветную пощёчину и уйдёт, гордо уйдёт... И вот нынче, что нынче-то? Он ушёл, ускользнул, бросил, покинул её навсегда...


 


            На следующий день старшая дочь, подбросив внуков на выходные, тревожно всматривалась в лицо матери.


            – Ма, ты какая-то не такая, не приболела ли?

            – Нет, это, наверное, старость пришла...

К списку номеров журнала «БЕЛЫЙ ВОРОН» | К содержанию номера